Показалось прикольной идеей постить свои рассказы и здесь тоже, а не только в телеграм-канале. Тоже своего рода часть личной истории. Этот сайт со мной больше 15 лет, так что хочется подарить людям и что-то ещё от себя. Нечто особенное. Так что вот, пожалуйста. Эта вещица – одна из историй, зачитанных вслух на встрече нашего литературного кружка. Людям зашло, помнится. Надеюсь, вам тоже понравится.

Мне хотелось написать что-то светлое, живое и воодушевляющее. С нотками ностальгии и меланхолии, но такой, которая позволяет идти дальше, окрыляет, а не прибивает к земле. Освобождение от водоворота прошлого. Катарсис.

Илюстр. из игры ghostpia Season One

3.33

"Истинная боль никогда не ощущается сразу. Она похожа на чахотку: когда человек замечает первые симптомы, это значит, что болезнь уже достигла едва ли не последней стадии".

Юкио Мисима, "Исповедь маски"

“Из глубины взываю к Тебе…”

Пс. 129:1

Я с детства жила в мире, расколотом на тысячи миниатюрных фрагментов. Отчасти относительно, пожалуй, но можно сравнить это ощущение с зеркалом, подвешенным на стену в ванной комнате. По нему со всей силы вдарили шахтёрской кувалдой, в итоге большое отражение разбилось на множество других, поменьше. Некогда единая картина, разломанная на сотни отдельных образов, субъективных точек зрения, поломанных ракурсов. За тем лишь, однако, исключением, что мой мир никогда и не был единым.

Наверное, читателям со стороны может быть сложно понять, о чём я говорю. Это же не как если сегодня тебе жарко, завтра холодно, сегодня хочется пончиков с розовой глазурью поесть, завтра с шоколадной. Тебя просто всегда слишком мало. Тебя настоящей. Вместо тебя с внешним миром общается кто-то ещё, кто-то, на чью роль выпала сомнительная честь исполнять эту обязанность. А ты просто сидишь, безмятежно наблюдая, и очень редко всерьёз вмешиваешься в процесс. Твоя сестра-близнец. Любимая маска твоя.

Это началось два года назад. Тогда тёмные течения, получавшие подпитку от моих поломанных ракурсов, обрели долгожданную цельность, и теперь я с ужасом вспоминаю о прежней жизни. Не жизнью она была вообще. Прабытие, или что-то типа него. Мне нравятся умные словечки. Однако сестра-близнец не просто никуда не делась, напротив, она стала намного сильнее. И тотальней.

Я познакомилась с Вероникой, когда мы с семьёй отдыхали в маленьком курортном городке. Его, кажется, Хартсвил в те годы называли, но правительство сменилось несколько раз, и каждая новая администрация переименовывала город с упрямством, достойным, право, лучшего применения. Не везёт людям, которые живут в историческое время, так ведь принято говорить? Но мне наоборот, нравится. Люблю, когда мир приходит в движение, когда его шестерёнки вертятся, когда всё горит. Тогда во мне просыпается что-то особенно притягательное и мрачное, почти экстатическое. В такие годы люди, знаете ли, и познают ценность жизни. Тогда и рождается настоящая философия, закалённая в адском горниле. Но я опять отвлеклась.

Мы все в те годы жили, как на пороховой бочке, и домашние Вероники не были исключением. На восточной границе творилось что-то непонятное, связь постоянно сбоила. Через три месяца, по телевизору, я увидела первый ядерный гриб. Мы паниковали, само собой, но всё равно рванули на курорт. Возможно, как тогда думала мама, в последний раз.

Хартсвил – это вечнозимний городок, расположенный на границе заснеженного высокогорья. В низинах протекает заледеневшая река, и если пройти по её руслу, будешь подниматься всё выше и выше, пока не уткнёшься в отвесный камень, самое подножие гор. Оглядываясь назад, внезапно понимаешь, что забралась ты, так-то, очень далеко. От городка остались одни размытые силуэты, видны только остроконечные крыши с цепочкой уютных огоньков. Этот свет, проникающий даже сквозь зашторенные окна, покрытые инеем, чуть подрагивает, нежно движимый морозной рябью. Ещё отсюда видна радиовышка, на её вершине ярко алеет сигнальный фонарь. Радиовышка давным-давно не работает, и в нашей истории она не будет играть никакой роли.

Мы встретились, когда я, как обычно, в полном одиночестве прогуливалась по речному берегу, с наслаждением любуясь окрестностями. Когда всё вокруг тебя рушится, краса природы становится особенно хрупкой и ускользающей, а каждый миг – незабываемым, ведь в любой момент всё это может закончиться навсегда, прерваться. Останется лишь тиканье часов в кромешной темноте, но и оно вскоре затихнет. Вероника сидела на большом мшистом булыжнике, болтая ногами. Кажется, она наблюдала за стайкой птичек, свивших себе гнёздышко на ближайшей ветвистой ели.

Какое-то время я просто пялилась на неё, пока Вероника меня не заметила. Вы скажете, что это не особенно вежливо, но меня такие условности не смущают. Я легко завожу случайные знакомства, и умею быть навязчивой, когда чувствую, что это уместно. Общение для меня – это познание себя, моей собственной натуры. Мнение окружающих даже второстепенной роли не играет.

Тогда-то всё и завертелось.

Я узнала, что Вероника приехала сюда на полярном экспрессе, на том же поезде, которым ехали мы. Её семья собрала все свои последние сбережения, чтобы добраться до Хартсвила. Стоимость путешествий нынче, во времена мировой войны, сами понимаете, заоблачная. Но дочь отмечала своё совершеннолетие, семнадцать лет не каждый день исполняется, а до восемнадцати можно и не дожить, поэтому они всё-таки решились.

Было в Веронике что-то странное. Предельное, я бы сказала, склонность смаковать окружающий хаос. Она уплетала его за обе щеки, как карамельное мороженое в вафельном рожке. Вселенная распадалась, словно карточный домик, а Вероника, тем временем, наслаждалась этим зрелищем, страданиями, пульсирующей агонией старого мира.

"Это родовые муки. Роженица, правда, должна погибнуть, но жертва, поверь, оправдана", — так она мне говорила. На мои вялые попытки возразить, а нельзя ли как-то без этого, она просто весело качала головой, игриво прикладывала указательный пальчик к моему носу, и хрипло шептала, что однажды я всё пойму, быть может, очень скоро. От её дыхания пахло прелыми ягодами черники. И русской водкой. Прямо скажем, нетипичное сочетание.

Если Вероника воплощала дионисийское начало, то я всегда была аполлоническим. Именно жажда гармонии во мне преобладала, даже в самые мрачные моменты, когда я думала, что моя личность разлагается окончательно, и клей в виде "я", удерживающий эти куски вместе, наконец-то теряет прочность. Наше с Вероникой общение было очень интенсивным, но теперь, вспоминая долгие часы, проведённые вместе, те зимние вечера, когда в камине потрескивало пламя, а на круглом дубовом столике в гостевом доме дымились две чашки какао с маршмеллоу, я отчего-то толком не могу вычленить ничего конкретного, лишь туманные искорки, то общее впечатление, которое эта буйная девчонка по себе оставила, то магистральное направление, которое она мне подарила, и те пугающие изменения в складе личности, которые из-за неё со мной случились. Даже её лицо ныне – просто мутное пятнышко. Вспышка сверхновой в далёком космосе, за миллионы световых лет от Земли.

Ничто не длится вечно, дружба тоже. Но след от неё остаётся. Мы идём дальше, в этом наша сила, и красота нашей нации. Иногда довольно бывает просто коснуться кого-то другого. Такое лёгкое дуновение ветерка, но после него всё уже не такое, как прежде. Сам мир, наверное. Как и ты.

Мы, конечно, обменялись телефонами, но сотовые вышки в то время функционировали строго на военных частотах. Я и по проводному звонила. Трубку никто не брал.

"Наверное, они переехали", — думала я, пытаясь себя успокоить, но с каждым разом становилось всё больнее, с каждым разом я боялась всё сильнее. Вероника с семьёй уехали раньше нас, а на следующий день после их отъезда в газете мелькнула новость, что один из гражданских поездов на северной границе попал под авиационный удар. Десятки погибших. Наверное, скажете вы, не очень-то разумно отдыхать, когда твоя страна какой год сражается невесть с кем? Но людям же нужно что-то. Идол. Предмет веры и почитания, чтобы не слететь с катушек окончательно. Даже если это всего лишь дурацкий горный курорт, да? Так ведь?.. Именно так.

Прошло полгода. Я начала догадываться, что больше никогда её не увижу.

А потом, с запозданием, на свободу вырвалась боль. Землисто-болотистого оттенка, мёртвая, ещё и сухая, похожая на песок. Мне хотелось плакать, но слёзы не шли. Выть, но выходил лишь шёпот. Я поняла, что меняюсь. На мне теперь висит стигма. Золотое клеймо. Печать неизбежных перемен.

Человеческая психика, всё же, подчас очень неочевидная вещь. Иногда, чтобы испытать на себе чьё-то влияние, необходимо проститься. Необходимо, чтобы человек этот нанёс тебе страшную травму, и сделал это либо добровольно, либо ненароком, волею случая. Моя травма от расставания с Вероникой стала химическим катализатором, моя расколотая личность – реагентом для него. Как губка, я впитывала всё, вспоминая каждое её слово, и моё сердце, охваченное болью, претерпевало трансформации. Театральные метаморфозы.

Я становилась ей. Это был мой способ спасения от одиночества. Моё бегство, марафон вслепую, ведь я толком и не понимала, что, собственно, такое происходит со мной, пока не вышло слишком поздно, и расколотые кусочки реальности не оказались слеплены новым клеем, гораздо сильнее по составу, чем клей, который прежде обеспечивало мне моё исключительно ненадёжное "я".

Моя новая маска, теперь почти неотличимая от меня настоящей.

Следующие несколько лет были для нашей страны ключевыми. Случилось событие, названное кем-то "экономическим чудом". Разорённая войной, с частью территорий, превращённых в ядерные пустоши, мы, тем не менее, восстали из пепла. Иностранные вливания в бюджет дали свой эффект. И тогда я, на этот раз одна, вернулась на курорт в Хартсвиле.

Городок сильно изменился. Радиовышку снесли, теперь на её месте стояла башня телецентра, а на окраинах выросли десятки уродливых стеклянных новостроек. Лавируя среди толп разношёрстных туристов, я отправилась на наше старое место, где мы с Вероникой впервые встретились.

Казалось, её призрак всё ещё витал над мшистым булыжником. Её тень, её яркая солнечная улыбка, лазурно-голубые глаза, лихорадочно блестевшие, будто под кайфом.

— Мы живём в историческое время. Разве это не офигенно?.. — восторженно говорила она, сидя на этом самом месте, — однажды ты, Гретхен, точно всё поймёшь. Точно-точно.

Колючий порыв ветра сорвал с моей головы шляпку, отлетевшую на противоположный берег реки, и я мгновенно почувствовала, как моё сердце наполняется теплом, страстной, отчаянной любовью к этому кошмарному миру, в котором мы с вами живём, и который ежедневно лепит из нас что-то ещё, нечто большее. К его первобытной жестокости, которая никогда не спрашивает, приятно ли нам, которая просто берёт и перемалывает, но даёт взамен стократ больше.

Мне захотелось петь, танцевать. Гниение и рост. Любовь и насилие. Война и мир. Смерть и жизнь. Всё это – часть цикла, часть тысячелетнего мифа, всё это неизбежно, хорошие времена никогда не длятся вечно, как и плохие, впрочем. Всё пройдёт, точно майские грозы. Но каждый час этой бесконечной ночи, теперь я это сполна поняла, был наполнен незабываемым весельем.

Это было чертовски весело. Это была моя маленькая Пасха, праздник для моей воскресшей души, окутанной чернильной тьмой, тьмой, наконец-то обретшей и волю, и новое имя. Моя ода упадку.

Со стороны Хартсвила, города, где похоронено моё сердце, городка радости и боли, послышались тихие, мелодичные звуки, похожие на песнь лютни. Незнамо как они донеслись сюда, так далеко от мест, где часто выступают уличные музыканты. Только сейчас я заметила, что на горном склоне расцвели эдельвейсы. Я сбросила шаль, раскинула руки.

Это была моя сцена. Смотри, Вероника! Я жива. Как и все мы. Я считаю, всё только начинается. Всё ещё будет, мы со всем справимся. Ничто не прошло зря. Ничто не напрасно, я в это верю.

И знаешь что? Я благодарна.

Я с детства жила в мире, расколотом на тысячи фрагментов. И только лишь благодаря одному-единственному человеку масса этих стеклянных крошек собралась в единое целое.

Спасибо тебе. И прощай.

Ночью я покинула город, где больше не было радиовышки. Рождалась новая заря. А моя рукопись наоборот, закончилась.