Сет

Это оказалось пострашнее любого полуночного кошмара – не образами, нет, но почти неуместной, подспудно давящей реальностью происходящего, ощущением полной причастности и обращённым с другого конца (с другой стороны?) мира тяжёлым взглядом неведомого – безумно ищущего и вдруг нашедшего. И всё же это было восхитительнее любого чуда – всё ровно тем же, и ещё возможностью прикоснуться к совершенно необъяснимому, за чьей тенью он так долго гнался – и вдруг нашёл, хотя, конечно, скорее уж попался в сеть, но одно без другого сложно представить. А ещё это, конечно, было чрезвычайно интересно. Он смотрел на умирающий свет сквозь раскрытую ладонь, замерев слегка неестественно; вскинувшись на свободном локте, прикрываясь сведёнными вперёд плечами и подтянув колени к себе, как будто попытавшись в последний момент укрыться за ними, и медленно, тягуче отсчитывал про себя мгновения – до самого последнего, когда что-то на небольшую долю секунды ослепило все его чувства и вернуло более-менее привычную картину мира на место. Перепутавшиеся детали, не справившиеся с изменением, явный побочный эффект завораживающего превращения, развалились вокруг поблекшими силуэтами, эффектно давая понять – в этой комнате есть по крайней мере один избранный: темноволосый, совоокий и полностью живой.   Морвейн поднялся с пола – легко и уверенно, как если бы был привычен переживать подобное по десять раз на дню; себя он не чувствовал столь собранным, сколь хотел казаться, но ни минуты не сомневался, что вскоре придёт в форму. Несколько шагов прошли точно по инерции, затем он остановился, оглядываясь вокруг заново, словно бы пропустил последние несколько минут, и бегло отмечая постепенно нарастающее оживление. Качнул головой, плотно сжал губы – его ладонь тотчас же засияла слабым, блеклым, лишённым оттенка, но постепенно нарастающим светом. В несколько широких, быстрых шагов он достиг входной двери – резные створки, и, насколько можно было разглядеть, пустая прихожая за ними не претерпели никаких изменений, однако на попытку мягко и исподволь устранить себя с пути не отозвались никак. Кажется, Морвейна это вовсе не смутило и даже не разочаровало – он равнодушно пожал плечами, парой уверенных пинков проверил замок на прочность и на том успокоился. Затем он обернулся. - Ну как, – его взгляд устремлялся от порога в высокого редгарда, склонившегося над одним из слуг, – умерли? Голос его был ему совершенно несообразен: молодой, высокий, слегка шероховатый, как будто после недавней ангины; в голосе не звучало ни злорадства, ни удивления, ни сочувствия или сожаления – лишь отстранённый интерес, как если бы речь шла о завтрашней погоде.

Зеленоватые крапчатые блики, россыпью пляшущие по бледному лбу – теперь света было мало хотя бы и для того, чтобы сохранить оттенок даже в такой близости, об отблесках дальше расстояния вытянутой руки можно было бы и не мечтать. Не сказать, впрочем, чтобы Морвейну не было всё равно. Он полусидел, откинувшись назад, и рассеянно глядел сквозь застеклённую, резко пахнущую, ярко-зелёную муть как будто бы вперёд, но на деле – медленно блуждая вокруг с неослабевающим вниманием, цепляя детали и собирая недосказанности; бокал медленно вращался в его пальцах, раскидывая монотонный калейдоскоп по лицу и воротнику. По мере того, как шло время, он всё меньше и меньше чувствовал в себе ту приятную долю спокойствия, которую хранил в себе изначально и которую насильно удерживал сейчас в облике. Хотелось действия. Слов. Энергии. Что угодно, лишь бы пришло на смену этому вальяжному и вязкому ожиданию, где так легко замкнуться в своих мыслях и упустить тот действительно важный момент, когда действие начнёт набирать обороты. Он потянулся, встряхнулся, одним глотком окончательно расправился с наливкой, сладковатой на вкус и отдающей каким-то незнакомым ему, резко травяным оттенком – вовремя. Всё на миг затихло, и затем заговорил хозяин вечера.   Губы Морвейна тронула странная, почти скабрезная улыбка – не больше чем на миг, и только в начале речи; потом она растворилась, исчезла, тенью притаилась в углу рта и укрылась на дне светлых немигающих глаз. Он смотрел собранно и насмешливо, почти что назойливо в своей пристальности, но не застеснялся, даже не дрогнул, встретившись взглядом с хаджитом – вгляделся в тёмное золото зрачков собеседника, задержался – на секунду, две, десять. Потом показательно, с видным усилием моргнул. Второй вопрос, кажется, тронул его меньше; улыбка ушла, напряжение во взгляде ослабло и ушло куда-то вовнутрь; из пальцев выскочил и беззвучно скатился на пол по складкам одежды небольшой хрустальный бокал, оставляя за собой шлейф тускло поблескивающих изумрудами в полумраке капелек. Он помедлил немного, потом качнул головой – дважды, сначала слабо, вяло, затем энергично, уверенно и заметно.

Когда ночь пришла, Морвейн Рид был готов.   Ночь нависла над городом, разливаясь необъятным чернильным пятном над головой, и теперь неизбавимый, тяжёлый и давящий накал чуть сбавил силу – он всё ещё оставался где-то рядом, и сухие горячие ветра, его призраки, прекрасные уже хотя бы своей невесомой бесплотностью, теперь гуляли на свободе; возможно, одного их касания уже было бы достаточно, чтобы увести Морвейна хотя бы и на край света в такую ночь, как эта. По счастливой случайности, идти приходилось куда как ближе: около получаса неспешным прогулочным шагом, если знать, куда идти, и не забывать о разумной осторожности. Он потратил совсем немного времени ранее, чтобы привести себя в порядок – приодеться, умыться, «отряхнуть с себя пыль веков», чьему влиянию он добровольно отдавался день за днём с отдачей, слабеющей и нарастающей в непрерывном замкнутом круге. Решение оставить свои изыскания сегодня вышло неожиданно легко, как не бывало почти никогда – но ведь и цель того, пожалуй, стоила. Негромкий щелчок закрывающегося замка на подвальной двери и несколько размашистых шагов по пологой лестнице вверх, в пустой холл, навстречу миру – это не конец вечера, это только начало. В прихожей Морвейн ненадолго замер перед тяжёлым напольным зеркалом, тускло блестящим в свете двух лун. Давно не мытое стекло мутилось, и по углам его прикрывали паутинные наросты, и всё это надёжно укрылось в полночной темноте, поэтому он в большей степени представил себя, чем увидел – высокая стать, голова вполоборота и полуседой хвост до лопаток, а под ними – тёмный безрукавный камзол, бежевые рукава рубашки, небрежно зашнурованные вокруг щиколоток башмаки. Он не знал, но верил и, более того, был убеждён, что большего этим вечером не понадобится. Входную дверь он запирать не стал – даже если бы незваный гость вздумал поживиться чем-нибудь в их приюте, он бы ушёл ни с чем; всё, что там осталось ценного, теперь было надёжно укрыто подвальным замком.   Прогулка сама собой выдалась неспешной – его взгляд всегда был жаден до ночных улиц, таких разительно прекрасных в своей опустелости. Поначалу был только шорох и шелест в тесных проулках бедных кварталов – здесь многие не видели разницы между днём и ночью, и были ещё другие, крадущиеся и явные, опасные тени, чей недобрый взгляд нет-нет да и настигал тебя вдалеке от скоплений факелов, заставляя передёрнуть плечами и вжать голову, признавая себя жертвой; их нужно было избегать, и делать это осторожно. Но по мере приближения к центру свет поначалу редких и тусклых фонарей крепчал и разгорался, дома расступались, а мостовая укладывалась всё ровнее. Морвейн бывал там нечасто, больше в юности, и многое позабыл; теперь образы его памяти, потускневшие и пообветшавшие, побитые ушедшим временем, разгорались новыми красками и с новой силой. Его чувства времени хватило ровно на то, чтобы прибыть вовремя, и он не успел свести даже мимолётное знакомство с другими гостями – приглашение воспоследовало лишь несколькими минутами позже того, как он замер перед воротами, и он успел лишь только бегло окинуть взглядом пределы, в которые был заключён особняк. Зову он последовал без колебаний, и шаг в давно забытое прошлое сделал с таким достоинством, какого сам от себя и не ожидал.   В залу Морвейн вошёл одним из первых, бегло и, возможно, не вполне учтиво ответив хозяину лёгким кивком на ходу – это, в любом случае, прошло мимо его сознания; когда-то давным-давно заученное движение теперь, случайно вырвавшись, оказалось чисто машинальным. Сам он недалеко отошёл от входа: вперёд и чуть вбок, к ближайшей горке подушек – и уселся, раскидав ноги и провожая хозяина дома пристальным, неморгающим взглядом, в котором читался явный и мягкий ровно настолько, чтобы не казаться назойливым, интерес.