Абигайл Лоуренс совсем недавно выписалась из больницы — до определенного момента врачи считали ее состояние слишком тяжелым, однако девочка вдруг резко пошла на поправку. «Чудо свыше», — говорили одни, а та лишь застенчиво улыбалась.
Чудо, конечно же.
И теперь, всматриваясь в унылые улочки предпраздничного Лондона, сидя в отцовской машине, она думала о том, что же с ней случилось. «Абигайл мертва», — эта мысль обрушивалась на сознание будто кнут тюремщица на беззащитную плоть пленника, — «Я — Эрзсебет. Да». И каждый раз Рабису лишь вздрагивала — она осталась одна, разум ее разбит на тысячи осколков, воспоминания этого тела недостаточно сильны, чтобы забыть ту муку, на которую ее обрек Творец, а воспоминания былого слишком размыты и неясны. Ха. Даже голос глашатаи исчез. Ее покинули даже мучители. И все же она жива. Но… что теперь?
Рабису тихо поежилась, прижимая ладонь к глазу.
— Болит? — спросил мужчина на переднем сидении и тут же добавил: — Врачи говорили, что хотели оставить тебя еще на пару дней, но ты их смогла уговорить, — он улыбнулся.
Из ее глаз потекли слезы.
— Нет-нет, я просто, — начала оправдываться девочка, — не привыкла еще. Просто… вот.
Люди — неблагодарные существа. Они уничтожили все то, что создавал ее дом тысячелетиями, они предали восставших, отвернувшись от своих спасителей, из-за них Падшие сошли с ума, но… почему-то ей становилось радостно, когда она видела эту улыбку.
Быть может от ее души и остались лишь угли, но она еще поживится этим теплом.
— Ну и молчи, большая девочка, — усмехнулся мужчина, — но если вдруг заболит — сразу же говори, ладно? Кхм, кстати: мама тоже взяла отгул и поэтому сейчас ждет нас дома, готовит обед. Однако там в моей сумке шоколадка — бери. Пусть это будет нашим маленьким секретом, ладно?
О, шоколад.
Стеффон Лоуренс был, исходя из воспоминаний Абигайл, любящим отцом, однако из-за должности своей часто пропадал и видел дочь свою редко, а когда та попала в больницу — то и подавно погрузился в работу с головой. Рабису было неинтересно, кем был этот человек, но, как она могла понять — он занимал не последнее положение в той извращенной людской системе власти.
Это… этим можно воспользоваться.
Однако эта мысль почему-то была ей противна. Но почему?
Видимо… видимо рабису просто было противно марать руки, ведь она была прямолинейна, как и все пожиратели, и чужими заслугами пользоваться не любила. Именно.
— Па-ап, — произнесла она неуверенно, приобняв себя за плечи.
До чего же ей страшно. Страшно от того, что она здесь одна — никто не придет к ней. Даже иллюзии, которые она сама себе придумала, будучи в Бездне. Лишь пустота и ничто. И в конечном итоге все обратится в ничто. Все определено.
Нечто тоже самое ощущала Абигайл. Наверное поэтому рабису заметила эту душу?
«Отдай ее мне, — горячо прошептала тогда демон, обращаясь к девочке, — и я сделаю все так, как было раньше».
Надо же выполнять обещания.
— А на Рождество ты?.. — недоговорила она, смутившись, заметив потухший взгляд мужчины.
— Не знаю, — слегка растерянно произнес Стеффон.
Тем временем машина наконец остановилась. Снова посмотрев в окно, она увидела особняк, каким-то чудом сохранившись еще с Викторианской Эпохи (чтобы это не значило) — несмотря на то, что место это все еще сохраняло остатки величественности, кое-где, по мелким деталям, было видно, что оно уже не столь популярно как раньше. Рабису все равно улыбнулась, почувствовав местный сад.
***
Катерина Лоуренс было доброй, отзывчивой и понимающей женщиной, однако, как и ее муж, она редко проводила время со своей дочерью. Поэтому, наблюдая за тем, как эта маленькая девочка с нескрываемой радостью, сидя за столом, поглядывает по сторонам, вспоминая нечто хорошее, и, конечно, ест сладкое, она не могла сдержать улыбку.
«Я их ненавижу, — думала Эрзсебет, — эти мелочные, глупые, больные, неблагодарные, чуждые создания, которым все равно на Творение и себе подобных. Я бы их с удовольствием убила, освежевала и сделала из их кожи рубаху. Но… почему же тогда… мне хочется побыть с ними чуточку дольше?»
— Я скучала, — тихо прошептала девочка.
Взрослые усмехнулись и оба, как один, проговорили:
— Ты такая лапочка, когда стесняешься.
— Аргх, прекратите, — краснея, протороторила она, закрыв личико руками.
Ужин постепенно подошел к концу. За все это время рабису не могла сосредоточить свои мысли на чем-то одном. Она, разрываемая душевными противоречиями, чужими воспоминаниями и внезапным вниманием, пыталась отогнать непрошеные мысли далеко-далеко, но все чаще и чаще они давали о себе знать.
— Я приберусь, — проговорила она, собирая грязную посуду.
Когда она добралась до кухни, то губы ее, словно в припадке, прошептали:
— Где ножи?
Положив посуду, она, лихорадочно поглядывая по сторонам, протянула ручки к одной из рукоятей. Алые глаза с нескрываемым интересом вцепились в холодную сталь — качественная, добротная. Неужели это делали люди?
Она ловко взмахнула ножом, рассекая воздух и кивая самой себе — да, она все еще помнила, как надо с ними обращаться. Это хорошо…
Эрзсебет вновь оглянулась, пряча нож под кофту.
— Юная леди! — Катерина усмехнулась, обнаружив свою дочь на кухне, разглядывающую холодильник, — не много ли сладкого на сегодня?
Рабису прикусила губу, почти до крови. Как она не услышала, что эта женщина подкрадывается к ней? Черт, это тело было слишком… слабым. Нет. Так не может продолжаться.
— Ма-ам, — обернулась она, держа в руках кусок торта, — я… я думала, что мне сегодня можно, — девочка часто-часто захлопала ресницами. Почему она так себя вела? Нет, даже сама рабису не могла этого сказать — действовала та, как и обычно, на автоматизме, слушая инстинкты.
Женщина покачала головой:
— Пойдем, уже поздно, — произнесла она, протягивая ребенку руку. Та лишь недовольно положила торт на место.
— Спокойной ночи, золотце.
Абигайл еле заметно улыбнулась, услышав подобные слова. Она, кивнув, посмотрела на женщину, плотней укутавшись в одеяло.
— Выключить ночник? — спросила Катерина, заметив в глазах дочери искорки страха, когда она потянулась к выключателю.
— А…
Тьма. Пустота. Бездна.
— Да, все нормально, — улыбка на лице девочки стала еще шире, хоть и взгляд потерял ясность.
— Умница.
***
Тени сгущались.
Крылья, когти и извивающиеся щупальца заполонили всё свободное пространство на потолке и стенах, оклееных красивыми обоями с цветами. Глаз — целый, настоящий и ощутимый — резанул вспышкой… нет, не боли — раздражения. Ощущение, сравнимое с тем, как если бы кто переставил вещи в твоем жилище без твоего ведома, и теперь вместо окровавленной пилы тихонько скребется кролик с розовым мехом.
Пушистый и красивый, с блестящими глазками-бусинками, столь доверчиво взирающий на недовольного хозяина жилища. Эта мысль изменила форму, и ныне казалась практически невероятно реальной — она могла протянуть руку, дабы дотронуться до его меха, потрепать его по головке, прощупать длинные и мягкие ушки…
Кролик всё так же доверчиво взирал на неё: даже когда попятившаяся назад рабису со смесью шока и необъяснимого возбуждения, прикрыв ладонью рот, смотрела как его мех и кожа сползали с кровящих костей и плоти, обнажая освежеванное, но всё ещё живое тельце. Она видела, как пульсировали под клеткой покрытых сизой пленкой ребер органы кролика, чувствовала в воздухе металлический запах крови. А потом кролик взорвался. Осколки кости ужалили её лицо и грудь, острое ребро с радостным чавканьем вонзилось в гудящий раздражением глаз и, наконец, наступила темнота.
Рабису со стоном схватилась за глаз, ноющий почти визгливой, острой болью. Тонкие пальцы с удивлением нащупали обжигающе ледяной осколок; когда она отняла ладонь, то сиреневая кожа была покрыта кровянисто-водными разводами, стекающими в темноту. Опустив взгляд вниз, падшая почувствовала, как весь воздух со свистом вылетел из её легких: она восседала на горе костей, вперемешку с лоскутками плоти и кожи. Кровь пополам с водой и золотом ещё сочилась из основания, когда рабису, пошатнувшись и подавив непривычный для себя самой ком подступившей к горлу тошноты, попыталась подняться на ноги. Тихий хруст, земля содрогнулась - и между щелочек в костях на неё взирали мириады распахнувшихся в тот же миг глаз. Глаза падших, глаза людей и глаза небесных воителей смотрели на неё с немым упреком: она потревожила их долгий, столь неописуемо сладкий сон. Непростительно.
Рабису запустила руки в груду плоти, не обращая внимания на боль от тысяч костяшек, вцепившихся в ее руки. Терзая и лопая глаза, она тихо, в припадке молила их всех уснуть вновь, навсегда, и отпустить ее. Но нет-нет - они все появлялись и появлялись, а их гнев буквально выжигал падшую изнутри. Не понимая, что она творит, рабису вцепилась испачканной в причудливой смеси ихора, собственной крови и гниющей плоти ладошкой в косточку и, используя ее как оружие, попыталась, в припадке безумия, усилить натиск, но...
Она так и не нанесла удара - понимая, как же остра эта кость, падшая прижала его к своей шеи. Действительно, ведь нужно нанести лишь один удар и она тоже, как и они, уснет. Покой, умиротворение - какие желанные вещи сулил ей этот сон. И какова незначительна была цена.
Рабису и с удовольствием покончила с этим одним единственным взмахом, если бы краем глаза она не заметила где-то там, в стороне, еле уловимый золотой блеск, через мгновение скрывшийся во мраке. Она хотела что-то сказать, но вместо слов из горла поступила лишь холодная, как у мертвеца, кровь.
Но падшая не заметила иного - щупальце, противное и склизкое, подкравшееся сзади, пнуло ее, словно букашку, и та, теряя равновесие, через мгновение покатилась по горе из плоти и костей вниз, натыкаясь своей кожей на копья мертвецов.
Если ты чувствуешь боль - значит ты существуешь. Так или иначе. Разве нет?
Когда её изломанное тело кубарем скатилось к самому подножью костяной горы, приподнявшаяся на локтях рабису мутнеющим взором уставилась на тонюсенькую ниточку золота, растянувшуюся по поверхности тёмной, бурлящей жижи. Сложно было сказать, чем именно было это место: кажется, с костяной горы глаз и плоти она скатилась прямиком в какое-то… болото? Жижа, попавшая в открытые раны и туда, где сиреневая кожа была надорвана, ослепляла калейдоскопом острой, потрясающей боли — она опустила взгляд на эти раны, и со сдавленным вздохом увидела, как её плоть сползала с костей. Совсем как у того милого, очаровательного кролик.
Она взорвётся? Нет, этого нельзя допустить. Она… она вырвалась из бездны, она разорвала в клочья собственный дух, лишь для того, чтобы поместиться и вернуться в этот мир, она не сдастся без боя, будьте вы все прокляты!
Падшая резко поднялась на ноги, не обращая внимания на раздражающий и скорбный хруст в своём теле. Единственный глаз сосредоточился лишь на одном, ставшем эпицентром всей вселенной — тонюсенькая, колеблющаяся на поверхности тёмной жижи золотая ниточка, обрывающаяся и закручивающаяся в спирали, но всё равно ведущая… куда-то. Шаг, ещё один, второй — и рабису перешла на бег, с силой выдёргивая ноги из хлюпающего чёрного болота. Кожа краснела и покрывалась волдырями, наполненными мерзким гноем, её дыхание срывалось и переходило на сдавленные всхлипывания, но она всё шла и шла…
До тех пор, пока ниточка не оборвалась окончательно.
«В чём был смысл?»
Этот голос… Она опустила подбородок на свою грудь, уставившись на покрытые волдырями ладони. Последние с шипением лопались, заливая кожу гордо, издевательски сияющим во мраке золотом. На месте воспалённых ран появлялись серовато-белые песчинки, липкие обрывки плёночки, столь похожие на пепел. Огляделась по сторонам — всюду, куда опускается взгляд, была тёмная, булькающая жижа. Ни костяной горы, ни уставившихся на неё глаз… Рабису захотелось кричать, захотелось орать до тех пор, пока глотка не начнёт истекать кровью. Ничего. Здесь не оказалось ничего.
«Посмотри, куда это тебя привело»
Нечто схватило её за ногу. Падшая распахнула единственный глаз, скривившись и попытавшись вырваться, но вместо этого лишь рухнула обратно в жижу. Тонкие, пронизанные чёрными прожилками ладони обхватили её запястья, локти, бедра и плечи, липкие пальцы схватили за волосы и резко потянули вниз, заставив её запрокинуть голову.
Небо начало рыдать. Солёные, жгучие слезы с шипением закапали в болото, начинающее неумолимо затягивать её на дно, туда же, где мирно спали те, чей покой она потревожила. Рабису раскрыла рот в беззвучном вопле, не обратив внимания на то, как её язык со шлепком вывалился наружу и плюхнулся в жижу, оставляя на поверхности золотые разводы.
«В конце ты поймёшь»
Она начала задыхаться. Жижа забила нос и глотку, её рука с хрустом оторвалась от плавящегося на глазах костяного каркаса, что некогда был телом…
«И тогда, мы поговорим»
Когда она проснулась, чья-то ладонь зажимала её рот, не позволяя кричать. Рабису не чувствовала тепла чьей-то плоти, не чувствовала физического контакта — лишь намерение, совсем как в старые времена. В уголках глаз начала скапливаться солёная, жгучая влага.
«Тебя и на денёк нельзя оставлять одну... как же это жалко».
Она не одна. Она не одна.
«Ты... ты что, плачешь?» — в голосе глашатаи впервые на памяти Эрзсебет появилось недоумение и смущение.
Плакала ли она? Кто знает. Лишь сон, лишь безвредный, бесполезный кошмар...
«И это ты меня убила? Ты?.. Тише, ты разбудишь людей!»
А ей не плевать?
Рабису тяжело дышала, тело ее…
Ха, это даже не ее тело!
…напряглось, словно струна, лишь руки еле заметно тряслись. Она смотрела в потолок пустым, безжизненным взглядом, и только слезы, что текли по ее щеке, давали понять, что она находится в сознании.
«Я.»
В разуме, даже после нескольких веков заточения в Бездне, даже несмотря на новые, чужие воспоминания прежнего хозяина этого тела, появилась картина того, что происходило в тех катакомбах. Как на шеи глашатая текла золотая кровь, как податливо так прижала крылья к стене...
Рабису тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли - воспоминания приносили лишь боль.
Эрзсебет встала с кровати, вытирая слезы.
"Ты... зачем?"
Тем временем рабису, прислушавшись к ночным звукам, кивнула самой себе - люди не проснулись. Отлично. Через мгновение она достала из-под кровати нож и, всматриваясь в его лезвие, думала о чем-то своем.
"Зачем ты это делаешь? Тебе должно быть все равно!"
Она снова тряхнула головой. Из глаз вновь поступили слезы.
«Что? О чем ты вообще говоришь? — ледяным тоном поинтересовался голос глашатаи. — Ты металась во сне, я тебя разбудила. Вот и всё».
Рабису уже слышала голоса в своей голове — намару, те что называли себя Бел, порой передавали в головы своих воинов краткие и четкие указания. Кто из Небесного воинства был приоритетной целью, кого требовалось защищать, в каком месте оборона давала слабину… Но сейчас эти голоса в её голове казались невыносимыми.
«Что до твоего вопроса… ты не была самой яркой звездочкой на небе ещё до вашего предательства, не так ли? Я застряла с тобой так же, как ты застала со мной, вне зависимости от моих желаний».
Она звучала… почти как если страдала.
«Так что, плохие новости, куколка, — глашатая тихо, издевательски рассмеялась, — в ближайшее время ты от меня не избавишься».
Рабису стиснула зубы, до боли — как она смеет издеваться?! Пожиратель лишь тяжело вздохнула, резко рассекая ножом воздух.
«Ты никогда не задумывалась над тем, что случилось бы переживи ты тот день?»
Эрзсебет усмехнулась, злобно и издевательски.
«Великий Герцог просто оставил бы тебя как игрушку. Мило, не так ли? Ах, как же меня тогда высекли за то, что я убила нового любимца Абаддона. Интересно, стоило оно то? Хе-хе»
Однако она вдруг нахмурилась, когда до нее дошло то, что она собиралась сказать — пожиратели всегда были прямолинейными, однако… черт, она что, сожалела из-закаких-то слов?!
«Прости. Не надо об этом. Говоришь, в ближайшее время не избавиться? Тогда… просто надо попробовать ужиться.»
Она бы хотела протянуть глашатаи ладонь для рукопожатия, но, благо, вовремя поняла, что это слишком глупо.
Голос тихо, вкрадчиво рассмеялся — словно слова о Великом Герцоге позабавили глашатаю.
«Игрушка? Я попала в плен к предателям — участи худшей вряд ли бы удостоился кто-либо ещё».
Но когда рабису возвела глаза к потолку, произнеся последние свои слова, голос тут же замолк. Ни звука — лишь шелест поскрипывание голых веток растущего за окном платана, столь жестокой зимой представшего голым, торчащим из земли каркасом. Зима… бесплодное время. Земля отдыхает от тяжкого бремени, но ей, с её частичным пониманием дикой природы, всё равно было не по себе.
«Партнеры, значит?»
Она чуть не подпрыгнула на своей кровати от неожиданности.
«Да будет так».
Странная интонация была в голосе мертвого ангела. Словно… робость и смущение? Да быть такого не может!
«Мы будем вместе навеки… не так ли?»
"Верно, партнер"
Рабису облизнула засохшие губы. Слезая с кровати. Этот небольшой, в некотором роде архаичный разговор помог ей отойти от кошмара, однако, где-то на границе сознания, все еще таился паразитирующий страх перед... чем-то.
Безусловно, пройдет еще много ночей, прежде чем она сможет спать спокойно.
"Пожалуй, это надо скрепить плиткой шоколада", - усмехнулась она, ступая в сторону двери.
