Лакич

Взгляд ласомбры невольно скользнул по её фигуре. Какая-то часть души молила его напиться дурманом чужой крови и забыться, чтобы проснуться в следующую ночь подальше отсюда. Другая кричала ему наконец перестать стоять столбом. - Меня размазало. Мне повезло, что кто-то не умеет водить и сбил пару смертных по пути. Еще четыре раза в меня стреляли. Один раз кидали гранату и один раз пытались подавить очередью из GAU-17. Я умер один раз, больше я этот опыт не желаю повторять. Одежду от могильной земли сложно оттереть. Он присел на один из диванов; Роберт пытался дышать, следуя забытой привычке, но то и дело забывал, пропуская пару вздохов и делая слишком долгие паузы, когда задумывался и подбирал ответ на комментарии ласомбры:   - Хоть ты и боишься себе в этом признаться, но ты весь в меня. Мы оба не любим оправдывать чужие ожидания.   - Я не боюсь. Просто я превзошел тебя на этом поприще. Он хотел сказать, что нашел смысл, нашел причину двигаться вперед. Но вовремя себя одернул: вокруг было слишком много свидетелей, чтобы говорить о Шабаше.

Вентру были подобны угрям, так радостно прожигающие свое проклятие в болоте политики. Скользкие, ускользающие от опасности, что таилась в самых глубоких и темных уголках моря, и опасные, готовые напасть всем выводком на обидчика, но столь бесполезные. Роберт сделал пометку для себя, что Элин была слишком горда. Особенно для того, кто остался тонуть в мелководье Аризоны. Кеннеди невольно нахмурился, когда уловил себя на мысли, что его вновь тянет к морю. Это плохо.   Как и все остальные сородичи, он согласился остаться в домене вентру, принимая его защиту. Традиции Гостеприимства во всей своей красе - как ими еще не воспользоваться? Кеннеди прикидывал, что мог позволить себе перекусить; расслабиться и убежать в мир собственной грезы, от сырой и блеклой банальности, что окружала смывала его, будто волны тайфуна. Но он полностью отбросил эту идею, стоило ему услышать этот голос. Он ощутил знакомый холодок позади; вязкое ощущение внутри завыло, отзывая тугой болью по всему телу, оставляя легкое ощущение отвращения и рвоты. - Ты, - он пытался держаться холодного и спокойно, будто прячась за очередной маской, - я думал, ты деградировала в драуга. Он не двигался, не рискуя обернуться и увидеть ее. Мышцы одеревенели, а где-то внутри недовольно зарычал зверь, отвлекшись от своего сна наплывом эмоций, и вернулся обратно к своей дреме внутри проклятой души ласомбры.

Место стада - в загоне. Какая-то частичка внутри него, впрочем, была недовольна: не медленно тлеющими осколкам человечности, впрочем. Городской хищник мог быстро зажиреть и растерять хватку, стоит ему полностью полагаться на пакетированную кровь.   С другой стороны, отвлекаться на охоту во время войны - опасное занятие. Роберт усмехнулся, следуя ходу своих мыслей. Сейчас он мыслил как карикатурный изверг. - Слушай, у нас нет времени, - заговорил слегка раздраженный Кеннеди, обращаясь к охраннику, - ждать тут до рассвета. Проведи нас к своей хозяйке.

Видеозапись оставляла… ощущение легкого раздражения. Роберт не был религиозным человеком, но свыкся с идеей, что где-то там, где бы это ни было, есть всемогущий (или почти?) Бог. В конце-концов, сложно было в это не верить, когда ты сам был воплощением его проклятья.   Эти игры ученых, эти попытки магов взломать код их состояния, эти игры с тем, что они не понимают - именно это заставляло Кеннеди нервничать и злиться. Вампиры - все таки существа привычек. И Роберт, пусть уже десятилетие как осевший посреди горячих песков и сухого воздуха Аризоны каинит, все еще не мог привыкнуть, что расплачивается за ночлег. Когда стая отыскивала грязный мотель для сна, то все оканчивалось маленькой кровавой баней. И никому не было дело: в этом была магия таких отелей. Никому не было дело до того, что происходило в этих грязных, провожавших табаком и алкоголем стенах.   Никаких карточек - только наличка. Он уснул не в кровати: слишком опасно, слишком высок шанс лучам солнца пробраться в комнату. Роберт вспомнил, каким советом наградила его подруга по стае когда-то давным давно, и заснул в ванне.

Что-то пошло не так. Для Роберта: с той самой ночи, когда он заговорил с Малисентой в грязном переулке дешевого бара. Но сегодня ласомбре не везло еще больше: позволив остальным каинитиам пройти дальше, он приготовился следовать за ними, приняв форму тени.   Был ли это Зверь, у которого были свои планы на проклятую душу Кеннеди, частица старейшины, что воззвала к нему в этот момент, или же невнимательность самого ласомбры - Роберт не знал. Он воззвал к силе Бездны, как делал сотни раз до этого; он сосредоточился на холоде ничто, он попытался дотянуться до теней ночи, что окутали это место. Ласомбра пытался проследить за другими вампирами, но, исчезнув в тенях, растворившись в миниатюрном царстве забвения. Но выдал себя, приблизившись слишком близко к физическому миру - и споткнувшись об многочисленный разбросанный мусор внутри самой заправки.   Раздраженный, Роберт выругался.

Долгие ночи плавно переросли в месяцы, а те - в года. Роберт остался в Аризоне, вдруг осознав, что потерял цель. Вся его рутина деградировала до охоты: будь то погоня за смертными и их драгоценной кровью, или до денег на бирже, или недостоверных слухов.   Он не убрался из этой пустыни, которые смертные по какой-то нелепой причине называют Штатом. Какая-то иррациональная, неестественная, то и дело всплывающая на задворках сознания мысль мешала ему собраться и обдумать следующий шаг. Чужая воля не позволяла ласомбре выбраться из гнетущего болота и пыли рутины бессмертных.   Но сегодняшняя ночь сулила нечто серьезное. Кеннеди брел в сторону места встречи, погружаясь в раздумья. Ему нужно было отвлечься от собственного страха потерять себя.

Эйфория была ощущением, игравшим где-то на задворках разума; Роберт лишь на автоматизме осознавал, что их окружили, ведь витэ старейшины было подобно самому лучшему из возможных наркотиков. Он даже не понял, когда начал действовать. Но терпкая, бодрящая боль вырвала его из сна чужих воспоминаний и блаженного танца с Бездной - Тьма внутри ласомбры взвывала, требуя вырваться наружу, разрывая его мертвую плоть.   Роберт обрушил силу тьмы на смертных, ломая их кости и разрывая их плоть; тьма просачивалась в их органы, обжигая ужасающим поцелуем сердца. Он не чувствовал боль, когда стрелок, кружащий в вертолете, выдал очередь из своего орудия. По правде сказать, он не чувствовал ее никогда, если дело доходило до огнестрельного вооружения: мертвые мышцы почти не чувствовали эффекта. Ему потребовалось лишь воззвать к обретенной силе внутри своей крови, чтобы затянуть свои раны.   Кеннеди продолжал этот танец. Все закончилось столь же быстро, сколь и началось. Но для ласомбры минуты были подобны долгим часам столкновений. И с каждой протекающей секундой он ощущал нарастающее чувство внутри себя: всепоглощающее, будто так ненавистное ему пламя. Как зверь рычит внутри, требуя вырваться.   Когда все закончилось, Роберт чувствовал лишь голод.

Тьма резонировала, играя свою причудливую мелодию на границе его сознания. Его вены медленно чернели, а рот наполнялся кровавой слюной; Бездна шептала ему свою колыбель на языках, что умерли до рождения сект и кланов. Он был на шаг ближе к своему прародителю, что принял мощь Забвения в себя и передал ее своим потомкам. Было ли это чувство знакомо Мистикам? Роберт не знал. Он слышал шепот и наслаждался им.   Бездна подтолкнула его и ласомбра поддался. Он вонзил свои клыки в плоть древней. Сладкий вкус витэ старейшин кружил голову и заставлял мертвое сердце биться от удовольствия и прилива сил. Ворох чужих воспоминаний и знаний вонзился в его разум, подобно прожигающей плоть кислоте, оставляя лишь сладкое ощущение чужой и собственной боли.   Оружие Камарильи не достанется никому. Он был потомком Грациано и других заговорщиков, что испили драгоценной крови допотопного, и сегодня ночью Роберт почтил их наследие, избавив мир от очередного монстра.

Он уступил инициативу в самом начале и всю дорогу пытался вырваться вперед. Роберт был не столь хорош в гонках и управлении таким изящным и одновременно стойким механизмом, как автомобиль. Но ему нравился прилив адреналина, ему кружила голову опасность, когда он еле-еле успевал повернуть в нужном моменте или притормозить, чтобы не врезаться. Пускай это чувство ни в коем роде не шло в сравнение с танцами с огнем, когда грубый жар первобытного пламени обдавал своей силой мертвую плоть, рискуя вот-вот сжечь каинита, такая выходка навеяла воспоминания.   - Я победила   - Поздравляю, - заговорил ласомбра, вылезая из своего автомобиля, - неплохо водишь, напоминаешь мне одного вентру. Тот тоже не видел препятствий, только цель, - вяло и с ленцой говорил Кеннеди, скрывая горький укол горечи по умершему товарищу. Он поправил свой дорогой пиджак, отряхнул его от пыли и представился: - Роберт Кеннеди, - сказал он сначала правду, а потом соврал, - из Движения. Но я думаю, в этом проблем не будет? Славно. 

Опыт тех почти забытых первых ночей дал о себе знать, стоило ему увидеть в зеркале заднего вида машины инквизиции. Вампириский разум, приспособленный к бесконечным годам жизни своего владельца, был подобен губке, впитывая опыт и познания, которое, в отличии от людских, не стирались после десятилетий жизни. Роберт вспомнил, как когда-то давно сбегал от патрулей смертных и камарильи в ходе крестовых походов. Очень скоро он сбросил хвост, оставив смертных копаться в пыли, исчезнув за горизонтом.   Все таки, среди всех минусов нежизни в кочевой стае, был неоспоримый плюс: она неплохо закаляла.   Настолько, что даже вид могучего зверя, рвущего сталь, не удивил ласомбру. Впрочем, так говорил сам себе Кеннеди, не рискуя искать гнев этого существа. Засор на дороге заставил его притормозить: прямо в тот самый момент, когда он стал невольным свидетелем предложения, от которого было невозможно отказаться. Пусть князь был с ним в деловых отношениях, но они не были союзниками. А возможность увидеть секретное оружие Камарильи: шанс на миллион. Что это может быть? Схорн с военным оружием? Саркофаг Горгульи? Артефакт? Опустив стекло, ласомбра, с легкой и ненавязчивой усмешкой, принимая ненавистный ему образ пройдохи, обратился к остальным сородичам: - Эй, вы же те птенчики из клуба? Неплохо вы убегаете от проблем, почти что талант. Следов многовато оставляете, на мой вкус, - Роберт жадно вдохнул воздух, ощущая терпкий аромат витэ. После небольшой паузы, он продолжил: - Как насчет небольшой гонки?

Танец витэ и сырой мощи подошел к концу, и Роберту, наблюдавший из своего алькова, стало скучно - это пляска смерти не закончилась даже убийством, одной из партий. Гулей как потери он, конечно, не считал. Тьма была замечательным и надежным укрытием для ласомбры, которая послужила свою роль даже даже после боя, стоило каиниту продолжить свое наблюдение.   Но даже к этой группе сородичей Кеннеди потерял интерес. Ночь была слишком турбулентна на его скромный вкус, а потому мужчина поспешил убраться прочь, подальше от Даунтауна и Элизиума. Его путь лежал к безграничным пустыням Аризоны, выжженной земле, где духи танцевали на горизонте небосвода. Где-то там несколько лет назад Роберт купил себе ранчо. Он ни черта не смыслил ни вживотноводстве, ни в ведении сельского хозяйства; а блеклый антураж аризонской глубинки тоже не прельщал взор городского хищника, но удаленность от шоссе было неописуемым плюсом. Не говоря уже о том, что сделать из тамошнего подвала комфортабельное убежище не составило определенного труда.   Сухой воздух Аризоны приятно обжигал мертвую плоть.

Несмотря на то, что Роберт был потомком диаблеристов, что пожрали собственного патриарха, из клана самых хитрых и жестоких манипуляторов, из Секты, которая знаменита жесткими правилами, что ломали неподготовленных, он не был столь рьяным социал-дарвнистом, как многие другие ласомбры, которых он знал. Несмотря на то, что местные каиниты его раздражали, это не стало поводом, чтобы он пустился в бойню. Во-первых, если князь задумал чистку, то пускай; Камарилья во всей своей красе - не более чем очередной инструмент во снах допотопных. Роберт не станет кидаться в гущу боя, только чтобы понравился местному правителю: это было ниже его достоинства.   А во-вторых, ему было лень. Кровь и ярость питали его в бою, а сейчас Кеннеди не желал делиться первым, а второго не имел в нужном количестве. Он лишь призвал тень, что ласковым прикосновением окутала его, скрывая от взгляда защищающихся и нападавших. Кто знает, что он может услышать в гуще боя?   Началась очередная пляска смерти: каждую ночь ее безумная песня набирает свой оборот вновь и вновь. Куда бы Роберт не шел, куда бы не направился, где бы не остановился. Сначала он думал, что дело в нем - будто его прокляли не только питаться человечеством, частью которого он некогда был, но и видеть бессметное количество смертей. Но потом он понял, что такова суть этого мрачного, темного, неприметного мира, где в ночи кроются монстры, а большинство людей - предпочитат их не замечать.

Для Роберта многое изменилось после той ночи в Мехико. Он не знал, остался ли один из всей своей стаи, или же проклятые танцоры все еще бродят по этому свету под гнетущем светом луны. С каждым месяцем винкулум все сильнее и сильнее ослабевал, пока не превратился в терпкое, отдающее горечью на кончике языка воспоминание. С каждым годом он все больше и больше напоминал брюзжащих авторитарных старейшин, фиксированных на контроле: отсутствие лимитов у молодых новообращенных раздражало его. Роберт понимал, насколько большой кровью Мехико устоял, и как сильно они могут подставить секту, наследив лишнего. Один раз дело дошло до мономахии: специально подстроенной самим Кеннеди. Он подкупил священника одной из стаи, который разделял его взгляды, инициировать дуэль: отыскать среди достаточно большого списка тех птенцов, что раздражали ласомбру, подходящую жертву - достаточно слабую, но в тоже время вспыльчивую - не составило труда. Он не стал его убивать: просто в одно мгновение, призвав на помощь силу Бездны, сломал сопернику каждую косточку в теле. Торжественная дуэль закончилась для собравшихся лопатоголовых, ожидавших кровавое побоище, где выскочку ласомбру поставят на место, слишком быстро.   В один прекрасный вечер одна из ревенантов Гримальди дала ему наводку на крайне перспективный проект вне безопасных доменов Шабаша: где-то на Юге Штатов. В Аризоне? Кеннеди не стал мешкать: он давно желал пустить свои сбережения на действительно что-то стоящее, а не тратить тысячи долларов на ржавые автоматы для каинитов из кочевых стай, ведущих партизанскую войну где-то в Гватемале. Теперь же Роберт вернулся, казалось, к тому образу жизни, который оставил давным давно. Только для собравшихся сородичей Туссона он предстал не в образе выскочки финансиста, а многообещающим анархом, разделявшие взгляды и убеждения достопочтенного князя. Рутина Кеннеди не поменялась: его все еще окружали те каиниты, что раздражали его, а его ночи были наполнены серыми схемами, операциями с деньгами, вложениями средств и манипуляцией с недвижимостью. В столь беспокойное время умение скрывать потоки богатств от бдительного ока Второй Инквизиции было на вес золота, и Кеннеди сумел его хорошо отточить.    Сейчас Роберт, вооружившись фальшью и ложью, проводил время в Элизиуме. Он снова вернулся к манере поведения английского тенди, сошедшего со страниц байронических романов, скучающим видом безграничной скуки оглядывая двор князя.

Роберт был подобен тем юнцам, что перед каждой крупной войной, куда посылал их благословленный Богом Конгресс Соединенных Штатов Америки, бежали к рекрутерам, умоляя забрать их в неизвестность в поисках славы и приключений. Тех мужчин и женщин, что возвращались к своим семьям в свинцовых гробах. Роберт был мертв уже давно, а потому не боялся последствий. Ему было несложно отыскать Макса во всем этом котле человеческих судеб и страданий, имя которому - Мехико. Твердыня Шабаша была полна скрытых знаков и намеков, прочитать которые могли лишь те, кто был принят в Церковь Каина. Оба каинита добрались до общего убежища, когда Инквизиция нанесла свой удар.   Как и те солдаты, что возвращались калеками из джунглей или пустынь Азии, Роберт не мог вернуться из этой битвы тем же каинитом, которым бы на момент прошлого рассвета. Он быстро потерял из виду своего священника; каинит видел, как медленно проигрывается эта война, когда стаи уступали под мощью человеческих орд, когда могучие чары священников не даровали достаточно защиты от огня и фосфора.   Роберт не помнил, что произошло в бою. Не помнил, как все окончилось: лишь ноющее чувство голода. Он и не помнил, как принял форму ужаса, обратившись к силе Бездны и приняв ее частичку внутрь себя. Как рвал человеческую плоть и ломал позвоночники. В одно мгновение его сознание уступило зверю, когда чаша терпения была переполнена. Вся злость на Малисенту, на свою судьбу и на прошлое, на неопределенное будущее и столь терпкое ощущение опасности - все в итоге смешалось в один коктейль удручающей, удушающей злобы, срывая печати внутреннего безумства. Когда он пришел в себя, битва была выиграна.   Он брел по трущобам, что были оплотом сопротивления Шабаша, где вовсю прибирались Гримальди; на утро газеты расскажут лишь об операции федеральной полиции против картелей. Одной из сотен других новостей, что будут питать чрево человечества, вечно голодное до информации и развлечений. Где-то в глубине проклятой души Кеннеди ликовал, празднуя победу. Его рациональная часть кричала, что пусть битва выиграна, до победы в войне еще далеко.

Слова этой женщины всегда оставляли на проклятой душе Роберта след из противоречий; это была одна из многих причин, почему молодой Кеннеди предпочитал держаться подальше от своего сира и её махинаций. К сожалению, в течении этих долгих ночей, полных предательства, поражения и чужих триумфов, скрыться от них было невозможно.   Её пристальный взгляд заставил его усомниться в себе - и в тайне обрадоваться плоскому ландшафту Мексиканской пустым и прямым автобанам. Малисента говорила правду, отчего яд сомнения только глубже проникал в холодную кровь шабашита, раздражая его слабостью собственных убеждений и беззащитностью перед интригами.   - Я попал в Мир Ночи, пройдя через мясорубку крестовых походов Шабаша и заслужив ритуал создания, а не потому что какая-то дамочка отсосала мне всю кровь и кинула меня в могилу, - огрызнулся Роберт. Он мешкался, взглянув в окно, наблюдая за резко проносящейся мимо безликой картины ночной пустыни. Наконец, переборов собственную трусость, Кеннеди открыл дверь и произнес:   - Ты права, умирать за чужие идеи - это низко. Но идеалы Шабаша - мои идеалы. Удачи, Малисента. Советую тебе найти хоть что-то, во что ты готова верить помимо дозы и собственного эго: иначе Зверь пожрет тебя изнутри.   Не дожидаясь ответа, он выпрыгнул. Холодная земля и грубый асфальт ждали его с распростертыми объятиями.