Перейти к содержанию
Добро пожаловать на TESAll 7.0 ×

Энди-с-Лицом

Друзья сайта
 Профиль  Обзор контента

  • Постов

    12 954

  • Зарегистрирован

  • Посещение

  • Победитель дней

    4

 Тип контента 

Записи блога, опубликованные Энди-с-Лицом

  1. Энди-с-Лицом
    Взболтать, но не смешивать ♫


    Знаете, я иногда ощущаю

    отчаяние.

    Когда не лечит даже стакан,

    полный чая.


    Когда стискивает пальцами

    хладно-горькими,

    И не вздохнуть, не выдохнуть

    лёгким.


    Когда разговоры становятся -
    лишние,
    Как карканье ворона, усевшегося
    на крыше.


    Когда утешения, уверения

    слышатся,

    Но не в силах туман этот

    разрушить.


    Когда уже бежать становится

    некуда,

    И незачем, что страшнее, хотя и

    редко.


    Когда радости в дверь

    стукаются,

    А ты из угла своего до последнего

    не аукаешься.


    Когда мысли в голову рвутся

    грязные,

    Разные, противные, и лишь этим

    опасные.


    Когда знаешь, что туман этот просто -

    марево,

    Но вместо света видишь пожаров

    зарево.


    Когда с книг оскалом череп

    скалится,

    Когда со струн лишь стальная стружка

    валится.


    Когда в ушах музыка странная,

    зверская

    Царапает темечко звуками

    резкими.


    Когда на грани пустого слово

    вертится,

    Как в глупой в песенке псевдо-

    недетской.


    Когда ты короной увенчан

    сплина,

    Серой и мрачной, почти

    крысиной.


    Когда строки цепляются,

    иглистые,

    Цепкие, мерзкие, скучные,

    вымысленные.


    Когда выводок мыслей

    безхвостый

    Ведёт в топь бреда

    острого.


    Когда в лучшее с болью

    верится,

    Остается сквозь боль -

    надеяться.
  2. Энди-с-Лицом
    Щелчок. Ещё щелчок.

    Палец с трудом преодолевает сопротивление круглых блях и вдавливает клавишу пишущей машинки. Одну и ту же. "Р". Желтоватую, на чёрном фоне. Похожую на... на букву "Р". Иногда буква — это просто буква, попавшая под палец. Новое усилие, безотказный механизм после короткой задумчивой паузы издаёт сухой отрывистый щелчок. Из хитросплетений шестерёнок, рычажков и пружин вылетает литера. Как змея, делающая бросок. И попадающая в пустоту. Листа нет. Обиженная кобра возвращается в свою семью. До нового щелчка. До нового броска. И ещё раз. И ещё раз.

    Пишущая машинка, этот милый анахронизм, сошедший со старинной почтовой открытки, стоит в самом центре расплывчатого круга света. Тоже анахроничного, от настольной лампы, в которой греется вольфрамовая нить. Фурнитура блестит в горячем жёлтом свете, можно разглядеть каждую деталь: не совсем стройные ряды буквенных кругляшей, потёртости от частого соприкосновения с пальцами, крохотные сколы и едва заметные царапины — словом, весь тот сонм призраков, выдающих старинную вещь, с которой владелец обращался очень бережно, но не смог уберечь любимую игрушку от дыхания времени.

    Тихо. Только редкие щелчки разгоняют тишину. А она раз за разом возвращается, выползает из тайных уголков между книжными стеллажами и небольшим уютным диванчиком; вылезает из-под большого письменного стола, заваленного ручками, карандашами, клочками бумаги, чеками из супермаркета, коллекцией плетёных кожаных браслетов, мелкими монетами и прочей, уходящей в полумрак мелочью; вытекает из-под неаккуратных стопок книг — совсем новых или почти старинных, в строгих переплётах, без лишних украшений, намекающих на свою серьёзность. Ноздри щекочет аромат пыли, кожи, рассыпанного кофе, книжных страниц и ещё раз пыли.

    На самой зыбкой границе светового круга стоит остывший чай. Прозрачная кружка с осенними листьями таит янтарную глубину, в которой поникшим призраком плавает чайный пакетик. Там, за изломами ярко-жёлтого клёна, целый свой чайный мир, тихий, грустный, подёрнутый прохладой и запустением.

    Щелчок.

    Он смотрит в глубину этого чайного мира, положив голову на руку, поверх пальцев, выдавливающих пресловутую "Р". В голове роятся разрозненные мысли. О сказочном мире чайных глубин. О щелканье машинки. О том, что срок, самый крайний срок, установленный издателем, уже близко. О том, что пыль давно пора вытереть. О том, что следует продлить права. О том, что в размеренном механическом ритме тоже таится своя история, только и ждущая тех, кто её напишет. О том, что завтра — автограф-сессия, которые он ненавидел, но вынужден был терпеть столпотворения фанатов, радостно разевающих рот при виде картонного кумира с красными глазами, выдающими недосып, и, конечно же, не замечающих таких деталей. О том, что ни одна из этих мыслей не добирается до конца, теряясь в тишине и скучном ритме.

    Щёлк. Щёлк. Щёлк.

    Словно отзываясь на пароль, ударяют в окно первые капли дождя. Он любил дождь. Можно было долго слушать, как он выводит своё барабанное соло по окнам и крышам. Можно было ходить по улице и слушать шуршание капель по зонту. Можно было вставить наушники и не слышать дождя, только видеть его и ощущать, встречая брызги поднятым к небу лицом. Дождь — это хорошее время.

    Взгляд соскользнул с тёплого янтаря на ледяную вершину. Подставка для бумаг высилась над беспорядком стола снеговой горой, которую никак не мог растопить свет лампы, не достигающий её вершины. Там, на вершине, намерзали готовые страницы. Тонкая стопка. Хорошо, если треть от того, что требовал настойчивый усатый мистер Р. в большом белом офисе в центре города.

    Его именитый коллега в каком-то интервью, немедленно разлетевшемся по просторам Сети, сказал, что книги — это его работа. И шесть страниц в день — это его рабочая норма. Три-четыре часа работы, и шесть начисто переписанных страниц присоединялись к остальной рукописи. Тот коллега был несравненно богаче и популярнее.

    В очередной раз вмешиваясь в музыку дождя надоевшим механическим щелчком, он бы поспорил с коллегой. У того было завидное трудолюбие и упорство, с этим не поспоришь, но он готов был с пеной у рта, презрев хронический недосып, доказывать, что в момент, когда книги стали для писателя работой, ему стоит сжигать каждую свою рукопись, пока в них не останется ничего, кроме творчества. Что такое шесть доведённых до блеска страниц в день? Наверное, потом читатели разыщут все отсылки с этих шести страниц, установив, какой фильм автор посмотрел накануне, прежде чем засесть за эти страницы, и какие хлопья он ел в тот день за завтрак. Смешно. Как и то, что детское убеждение, будто в одном уравнении работа и подлинное искусство не могут сойтись, не поддавалось даже грозной тени дедлайна.

    Но и эта мысль сейчас лишь на мгновение вынырнула из болотистого очарования ночи, потянув за собой цепочку других и скрывшись. Как озёрное чудище из старой шотландской сказки, собирающее вокруг себя тысячи доверчивых туристов. Он хотел бы потянуться, ухватить эту мысль...

    Щелчок.

    ...но предательская апатия сомкнулась над ним. На ум пришла ещё одна картинка: как в том чудесном фильме, который он пересматривал, будучи студентом журфака, перед каждой сессией. В той грозной сказке был почти пугающий момент: встреча с тенью прошлого, бледной, предательски-прекрасной, всплывающей к поверхности из своих зеленоватых глубин. Он бы присудил "Оскара" за одну эту сцену всей съёмочной группе.

    Как и в той сцене, в состоянии апатии прошлое и настоящее сплетались в тугой и противный клубок. Омываемый дождями, никак не желающий отпускать случайного путника. Сотни нитей из прошлого, сотни нитей настоящего, тоненьких, но сковывающих по рукам и ногам. Необходимых, обязательных ниточек, всю важность которых ты и сам понимаешь, сплетая их в тугие канаты. Умные авторы онлайн-тренингов сказали бы про "плохой тайм-менеджмент", "плохую структурированность рабочего процесса", "отсутствие организованности и многопоточности". Или что-то вроде того — его всегда пугали эти термины, вуалирующие то, что понималось и без сложных слов.

    Апатия была тем ещё коварна, что не давала думать о себе. Жалкая трусиха, она пряталась в беспорядке мыслей, незаметная — и всегда поджидающая в каждом телефонном звонке, требующим новых услуг или обязательств, или в каждой странице пресловутого романа, выдавливаемого по капле, по предложению.

    Щелчок.

    Чай, наверное, совсем остыл. А ноги закоченели. Ноги у него вечно мёрзли в такие тихие одинокие вечера, даже натяни он десяток носков. Чай вот только жалко.

    Жалко. Жалко, что вечер начался именно с этой чашки чая, которую вроде так хотелось. Жалко, что так опять получилось. Не в первый ведь раз.

    Да, было жалко.

    Было... было жалко нового дня, который успел состариться, сойти на нет, удерживаясь у края жизни лишь милостью искусственного света; жалко дня, который прожит зря.

    По пальцу словно заряд тока пробежал, и он замер, на волосок не дотянувшись до "Р". Перед этим умирающим днём было стыдно. И уже ничего не сделать. Даже на часы можно не смотреть — полночь миновала уже давно, царица-ночь была в полной силе, а скоро и она пойдёт на спад, потянув за собой новый ранний подъём, утреннее метро, в котором он, может, опять заметит у какой-нибудь стоящей в уголке девушки свою книгу, и ворох новых нитей... Скоро будет новый рассвет.

    А перед старым — было стыдно. Он даже удивлённо моргнул, словно прогоняя глупый сон наяву, но жгучий стыд никуда не делся. Да, старый день, вина перед тобой уже не может быть изглажена. Хотя он любил ночь и ценил ночное вдохновение, но для подвигов годился только день. И вот один из дней, очередной день остался без своего подвига. А ведь он, может, значился в ежедневнике, был там записью, вызывавшей смех, в котором сквозила зависть — "С 8 до 10, подвиг". И вот — чай остыл, машинка щёлкает впустую, а скомканная страница ежедневника валяется где-то под диваном, на который он спустя какой-нибудь час переберётся, чтобы уснуть.

    Было по-детски обидно, что даже маленький подвиг из ежедневника, и тот был так глупо пропущен. Опять.

    Он вставил в машинку стопку чистых листов. И вытянул из немедленно опрокинувшейся стопки книг ежедневник. Пара томов соскользнула на пол под далёкий и уже прощальный раскат грома. Как поэтично. Он выудил пару ручек. Первая не писала и тут же отправилась под стол. Второй, неровным почерком, он вывел:

    "С 8 до 10, подвиг. Обязательно!"

  3. Энди-с-Лицом
    Возможный саундтрек 1.


    I have to die a little

    Between each murderous thought.

    And when I'm finished thinking

    I have to die a lot...

    Leonard Cohen, "Almost Like the Blues"


    За окном проплывали довольно унылые пейзажи — мечта любого автора киберпанка или, по крайней мере, заготовка для воплощения фантазий Гибсона. Типичный спальный район — так можно было коротко и ёмко обозвать эту совсем не открыточную картинку под тяжёлым, цвета грязной ваты, небом, с которого слетали ленивые, медлительные капли скучного дождя. Он любил такую погоду: неяркую, "скучную", унылую, серую, заполнявшую собой всё вокруг, глушившую звуки и образы. В такую погоду люди стараются отгородиться от неба зонтами и капюшонами, укрыться в уютных магазинах и забегаловках, не выходить на улицу вовсе, и небо, будто сбросившее с себя налёт людских взглядов, становилось честнее. По крайней мере, порой ему приходила в голову эта мысль — сразу за шутками об одном столетнем школьнике из дешёвой саги.

    Он любил и этот пейзаж, идеально ровный до горизонта, образованного однообразными крышами многоэтажек. Как-то на дружеской посиделке обсуждался вопрос, любят ли они, приехавшие всего полгода назад, этот город. Он тогда без запинки ответил утвердительно, на что друг удивился, как можно любить эту серость посреди спального района. Но даже в серости находилась своя прелесть. Своя чистота. Вообще, почему-то при описании пасмурного дня посреди пресловутых однотипных высоток всегда принято вспоминать про грязь, "загрязнённые метафоры" так и просятся на язык. А ведь это, в сущности, порядочный обман: дождь не может пачкать; пока тучи роняют свои слёзы на грязную землю, земля становится чище. Смываются с тротуаров наносы мелкого мусора, этикеток, раздавленных рекламных флайеров, окурков и прочей незаметной дряни; цвета становятся чище и отчётливей. Словно начавшую зарождаться мутную плёнку конденсата стёрли с холодного стекла зимним утром.

    Редкие капли медлительно ползли по стеклу, вычерчивая рваные зигзаги. Мерный стук трамвайных колёс эхом раздавался в голове, странным образом гармонируя с неторопливыми синтезаторными перекатами и густым басом Коэна. Глаза бездумно скользили с одной витрины на другую, то и дело норовя вырваться выше, к тучам, к разрисованному лёгкими штрихами небу.

    В хороших романах такие моменты сопровождаются описанием внутреннего состояния героя: "На сердце у него было тяжело" или "Тяжким грузом висели на нём тревожные мысли", но ничего подобного не было. Его всегда развлекало мысленное рандеву со своим вымышленным литературным образом. Не в меру ретивое воображение услужливо подсовывало картину пера... нет, пусть будет машинка, стук колёс чем-то напоминает перебор старых шестерёнок и удары металлических лапок о бумагу. И вот писатель Гудвин, творец строки со стажем, описывает эту поездку: "На сердце у него было тяжело..." Проблема в том, что редко получалось уловить верное описание, а врать самому себе — это не только нечестно, но ещё и немного опасно.

    Тяжело не было. Хотя было с чего. Опять прекрасно начавшийся день как-то разбился. Не вдребезги, но... его "литературный" подход был слишком романтизирован. Он и сам это признавал. Восхищаясь тонким психологизмом классиков, вчитываясь вечерами в глубокий анализ героев, он поутру ехал в университет... нет, не с тяжёлым сердцем, будь оно неладно, учёбу он любил по целому ряду причин и, собственно, с радостью первоклассника на первое сентября закидывал за спину рюкзак с тетрадями и перекусом. Вот только не доставало тонкого психологизма.

    Давеча (красивое слово, правда? Хоть так добавим жизни сходства с классикой), обсуждая современную литературу с другом, слушая про героя детектива, который слабо реагировал на попытки его убить, безжалостно убивавшего, чтобы выжить, он было хотел осудить такой подход автора, привести примеры мятущейся жертвы, раскаивающегося преступника, да хоть бы достать гипотетический томик "Преступления и наказания"... как поймал себя на мысли, что эмоции уровня новомодных приходится встречать куда чаще, чем страстей уровня Достоевского. Если быть откровенным, то и в себе-то он не находил того натяжения чувств и нервов, которое описывалось великими. И кто ж тут прав?..

    И каждый раз в дороге не было тяжело. Не было ничего тяжёлого в тяжёлом скольжении капель по стёклам. В музыке, перекатывающейся в дешёвых китайских наушниках. Только стук пишущей машинки, бьющейся в припадке литературного экстаза вымышленного автора.

    Возможно, так выходило от того, что крайне сложно было говорить с собой на тяжёлые темы. Даже с собой, за что он готов был подвергать себя строжайшему моральному взысканию. Даже Гудвин словно ленился переходить к содержательной части, растрачивая красноречие на живописание мизансцены. Самое любопытное было то, что душевная тяжесть и метание, надрыв — были знакомы. До боли почти физической, ощущаемой всем существом, почти как припадки князя Мышкина. Но это было там, в каком-то конкретном внешнем мире, за искажённым каплями стеклом.

    Там он мог бесконечно перебирать мысли о невысказанном признании; о страхе перед отсутствием взаимности, а пуще того — перед неискренностью, которую и сам порой отмечал в себе же; о подозреваемых pro и contra, постоянно тщательно сортируемых и приводимых в неутешительный порядок... Собственно, обыкновенное море стандартных мыслей, о которых каждому испытывающему их трудно говорить прямо, но которые составляют первые предпосылки к абстрактному счастью. Наверное счастью — хотелось бы верить в хорошую концовку, в вечное сияние чистого разума, в наступление момента, когда не жалко пустить титры из-за горизонта.

    Стандартных и самых сложных мыслей. Он подмечал, что к нему почему-то шли за советом именно по поводу этих мыслей. Это было несколько странно, сродни пользованию знаменитого сапожника, который без сапог. Порой такие чужие откровения вызывали порядочную досаду и желание прокричать в ответ о своих точно таких же нерешённых проблемах. О, временами досада даже прорывалась, естественно, не совсем в такой форме, но иногда выходило грубовато. За это приходилось испытывать искренние дополнительные угрызения совести.

    После чего можно было закономерно возвращаться на круги своя — читай, свои круги ада. Время от времени задавая вопрос: "Почему всё так сложно?" и самостоятельно же отвечая чужой, но уже привычной универсальной формулировкой: "А кому сейчас легко?".

    Наверное, было бы куда проще, если бы он просто рассказал о своих высоких и вечных чувствах. В конце концов, будучи неразделёнными, они не то чтобы прибавляли счастья в жизни, но вносили некоторую конкретику. Можно было бы отставить метания и ограничиться тяжестью. А то и болью, всяко лучше метания. Однажды такое уже было, и, пожалуй, с того раза осталась грусть... но, скорее, в светлых тонах. Неплохой урок, вот только история нужна человечеству не чтобы обходить грабли, а чтобы наступать на них раз за разом с довольным лицом и присказкой: "Это мы уж проходили, это мы отлично знаем".

    Он мог с определённым мазохистским удовольствием искать новые мысли, но каждая новая выходила чуточку более "не о том", чем предыдущая. Это как пытаться согреться, мастеря зажигалку для костра из спичечного коробка, зубочистки и шоколадки. Нет, вероятность, что повезёт, конечно, есть, но чертовски холодно. Притом что спички из коробка лежат рядом, мокнут под дождём.

    Даже если в ответ на его чистосердечное признание он услышит смех, строго говоря, он ведь знает, что переживёт это. Не считая того, что есть основания ждать лучшего от человека, в которого эта тонкая, проникновенная душа (с капелькой сарказма, но у всех свои недостатки) умудрилась влюбиться. А выходило только с затаённой тяжестью приезжать в ароматном утреннем трамвае к красивому зданию университета, гадая, в каком настроении она будет — весёлом ли, и тогда хотя бы удастся понежиться в лучах этого солнышка и побросаться шутками вместо конспектов, или мрачном, и тогда, переписывая длинные формулы с доски, останется только гадать о причинах. И заодно — искать их в себе (ну и что, что зря, зато "увлекательно"). И заодно — проходить по кругу те же мысли. Невольно возникал вопрос, как он до сих пор умудрялся не пить ничего крепче эспрессо.

    Ещё временами он завидовал тем, кто просил совета или помощи у него — таким людям требовались совет и помощь. Он же, считая это проявлением глупой (тут уже всерьёз глупой) слабости, сетовал на то, что у кого и каких советов просить, если все советы он может себе дать сам в сколь угодно наполненной или лишённой сарказма форме, включая крайности, непозволительные с другими людьми. Это было даже весело: писатель Гудвин давал рекомендации своему герою...

    Наверное, рано или поздно он скопит то спокойствие, то отсутствие надрыва, которое сулила дорога, нервный неуверенный звук в наушниках, скользящие по стеклу капли. Скопит достаточно, чтобы набраться духу.

    А пока следует извиниться, потому что опять пришлось придумывать глупые причины, чтобы оказаться в трамвае наедине с собой. Люди обижались, когда он, иногда излишне бестактно, отказывался ехать куда-то с кем-то. Просто в этом была его слабость — в том сакральном трепете, который вспыхивал, стоило отправиться в путь. В сущности, выходило-то — всего минут тридцать на всё "путешествие", но эти ровные минуты были ему дороги — не дороже тех людей, которые обижались, а просто как часть чего-то своего, как старый плюшевый мишка, которого безумно жалко выбрасывать, хотя нитки истлели, а один глаз куда-то затерялся.

    Стук замедлился, он покрепче обхватил поручень, чтобы не свалиться на грязный пол трамвая. Двери с лязгом открылись, вежливый электронный голос прорвался сквозь припев. Он приехал.

    Возможный саундтрек 2.

    * * *

    Совпадения и пересечения пугающе не случайны, ничто в тексте выше не является выдумкой. Кроме трамвая.
  4. Энди-с-Лицом
    Доброго времени суток случайному страннику просторов Великого и Могучего (в котором так часто издеваются над великим и могучим), забредшему сюда. Тебе, смелому читателю, сейчас будет скучно, ибо на меня, несмелого писателя, напал приступ философии.

    Репостами друзей и знакомых добрёл до меня очередной ванильный текстик, который для начала стоит привести целиком, благо, он небольшой (слава Мышлению На 150 Знаков):

    Кто-то сказал мне однажды, что жить надо ради мелочей. Жить ради рассвета в пять утра и заката в пять вечера, жить ради дорожных путешествий, езды на велосипеде с музыкой в ушах и ветром в волосах, жить ради танцев под дождем, жить ради смеха до боли в животе, жить ради любимых песен и хороших книг, ради улыбок без повода, ради длинных разговоров, ради печенья с чаем, ради отдыха после долгого тяжелого дня, ради блеска в глазах. Жить ради ночных приключений и ради звезд, провожающих тебя домой. Жить ради людей, которые помнят, что ты пьешь чай без сахара и ненавидишь лук. Жить ради первого поцелуя и длинных прогулок, ради объятий и новых знакомств. Ради неожиданных подарков и долгожданного "да". Жить ради тех мелочей, что заставляют почувствовать себя живым.

    И вот я жутко с этого текста возмутился. И очень захотел ударить автора по его ванильному лицу, хотя такое желание возникает у меня очень редко (обычно сразу мысленно ищу кнопочку Экстерминатуса). Вот такие тексты и такое мышление я готов обвинить если не во всех, то во многих грехах современного человечества.

    Жить надо ради мелочей, провозглашает мой невидимый оппонент. Поздравляю, вы мелочны, замечаю я ему/ей. А это отвратительно. Вы готовы раствориться в мелочах жизни, потому что так легко. Мелочи всегда просты, они не нуждаются в напряжении всего человеческого естества, они умещаются в простых словах, они предательски-опасны в этой своей уютности.

    Жить мелочами — безумно просто. Безумно просто забыться в дожде, раствориться в созерцании звёзд, смеяться над очередной смешной историей, которая вымоется из головы порывами весеннего ветра. Просто окунуться с головой в любимую книгу, а потом забросить её на полку и раз в полгода смахивать пыль. Просто откинуться на спинку любимого кресла после многотрудной рабочей недели, потягивать горячий чай из дорогой сердцу кружки, подаренной на день святого Валентина, бездумно смотреть в запотевающее окно, провожая взглядом расплывающиеся в сплошную линию фары мчащихся куда-то в темноту машин. Просто рассказать дорогому человеку, что не любишь лук и пьёшь чай без сахара, а потом беззастенчиво радоваться, если в твоём чае не будет сахара, а в новогоднем оливье — лука. Просто получить в подарок совсем не нужную вещь, пропитанную теплом и радостью дарения, а потом бросать на неё случайные взгляды и черпать это тепло, согреваться им, зная, что оно там будет вечно...

    Мелочи не требовательны. Они приятны на вкус, цвет и запах. Об этом, кстати, очень хорошо знают маркетологи, они придумали помещать мелочи перед кассами в супермаркетах, чтобы вы тратили больше, но это другая история. Лёгкие, как нежные перья, танцующие в порывах тёплого воздуха, мелочи отплясывают причудливый танец, носятся перед нами в порыве экстаза и удовольствия, горят в серости будней тёплыми огоньками свечей, к которым хочется приникнуть, согреться...

    Мир мелочей прекрасен. Тысячи деталей складываются в удивительный механизм, с каждым годом, с каждой новой деталью становящийся всё более тонким и пленительным в сплетении своих шестерёнок, молоточков, звоночков, пружинок, рычажков... этот механизм постоянно движется, роняет в вашу жизнь крохи тепла, постоянно, особенно если уметь их ловить и ценить, уметь видеть в огоньке свечи прекрасное и трепетное зрелище, уметь закрыть этот тонкий огонёк рукой, обнять неверное пламя, защитить свои крохи чуда. Это умение необходимо, иначе вся жизнь начинает вихриться в злом и колком буране проблем, препятствий и острот, а этот мир — слишком жестокий остряк.

    Не будучи в состоянии спасать от иронии судьбы свои собственные, маленькие, но такие большие мелочи, человек быстро теряет волю к жизни, угасает, лишённый поддержки, тепла и света, превращается или в прах, или в отродие мира тьмы — сморщенное, жалкое, уродливое внутри, словно бы последовавшее заразительному примеру английского юноши-гедониста. Оглянитесь, вы, хранящие свои мелочи, и не составит труда увидеть таких морлоков, жадно припавших к человечеству в поисках своей доли уже крови и слёз. Они отвратительны, эти существа, так что нечего больше посоветовать, как держаться от них подальше и избегать марать руки об их отчаяние.

    Итак, вы избежали опасности охладеть к жизни, уйти из неё или стать самым отвратным её проявлением, жертвой и жалким хищником. Вы — согреты, освещены и счастливы? Нет.

    Я не буду касаться многого, о чём хочется сказать — о погубленной мысли думать большие мысли, о погубленной способности писать большие мысли (общаясь со своими сверстниками, я очень остро чувствую это: порой порыв сказать человеку многое натыкается на довольный смайлик и пару скобок, которые как бритва — раз, и нет человека в твоих глазах, есть скобка). Но не написать о яде мелочей — не могу.

    Берегущие свои огоньки, гонящиеся за ними, живущие ради них — едва ли многим лучше моих морлоков, потому что живут всё равно во тьме, живут мелочами, не способными разогнать тьму. Потому что, как я уже в третий раз замечаю, просто — чиркать спичками и наблюдать, как они сгорают, с мыслью, что новый коробок всегда под рукой. Так и живут — от коробка к коробку, от спички к спичке, шарахающиеся от зловонного холода, но расставшиеся с мыслью найти свет.

    Воспев гимн мелочам, они расстались с надеждой зажечь костёр. Это лишь на первый взгляд легко, а попробуй разложить ветки так, чтобы пламя было яркое и красивое. Вот они в лучшем случае попробовали, не смогли и забросили огниво в темноту, потянувшись за своими спичками. Но как ярко светят спички? Бросьте, не видно и на два шага, а сгорают быстро. Лишь разложив костёр, можно увидеть тропинку к выходу из пещеры.

    Это уже сложно. Для этого нужно обжигаться, раз за разом, потеть над старым поленом, высекая свой огонь постоянным усилием, постоянным напряжением. Раз за разом сдаваясь и каждый раз начиная заново.

    Хотя стоит ли тупо просиживать в холоде, пользуясь дедовским способом? Ведь коробки раздают довольно дёшево. Конечно, не одна и не две спички уходят на костёр. Их нужно чиркать ещё и ещё, не обращая внимания на связку ненадёжных свечей у ног, ведь в свечах — яд предательства. Они быстро гаснут.

    Я безумно боюсь тех, кто решил жить ради мелочей. Никогда не знаешь, когда очередная кроха их тепла потребует твоей жизни. Я всегда думаю, что это может случиться в один момент, потому что такие люди — эгоисты. Им плевать на чужие мелочи, важны лишь свои. Важны постоянно, потому что мелочи приходят и уходят, вызывая привыкание, как наркотик. И зависимость тредует новую дозу, раз за разом, новый кусочек тепла, новую жертву, новую сгорающую в агонии свечку... без готовности дать что-то взамен. Сгорая, свеча оставляет после себя уродливую лужу воска и скорчившийся фитиль. Прекрасный дар миру. А главное — руки чисты. Чиркая спичками, нет риска получить ожог.

    А где-то там, с волдырями на пальцах,

    Кирками махая у стен глухих,

    Стоят у костров, глупцы и безумцы,

    Отрекшиеся от мелочей своих.


    Они стали готовы, всем поперёк,

    Там, где свечей не горели огни,

    Странный алтарь на камне разжечь,

    На нём — сжигали они коробки.


    Их плохо всем видно, они в темноте,

    Они далеко от свечей чужих,

    Они ищут путь, порой — без надежды,

    Путь к Солнцу, и меньшее — не для них.
  5. Энди-с-Лицом
    — Вы уверены?

    Слова упали со свинцовой тяжестью, пропитанные этой комнатой, наполненные ею и наполняющие её, создающие её самую суть и неизъяснимо резонирующие с ней — и, конечно, сами с собой, нарушая строгие формы законов и теорем, создавая свою материю, энергию и время. Даже время, новое, вяло текущее, то ли обгоняющее, то ли отстающее от действительного, странное время, как будто космос считал звёзды и называл мерный бесконечный счёт секундами, как будто каждая шершавость на грубых бетонных стенах была тоже секундой, своей, отмеряющей период колебаний этой материи, отдающей в нутро танца кривых сплетений пульсации энергии. К этой пульсации не имело смысла подбирать определения, пытаться изобразить её, озвучить, почуять хотя бы — оттого она была куда яснее, куда ощутимее в своей бесплотности, чем холод пола; малейшие дуновения воздуха, холодного, будто из него вытянули крупицы тепла; запах чего-то неприятно-медицинского, слабый, на самой границе обоняния, почти заглушаемый таким же трепещущим от немощи запахом выделанной кожи, который складывался из ноток гниения, жестокости, богатства, внешнего блеска; застывший на языке привкус неприятного ожидания, которое давалось почуять себя на вкус, но избегало почему-то других чувств… разве что холодок, ползущий по спине маленьким отрядом сороконожек, но они были такими лёгкими, невесомыми, почти нежными в умиротворяющей омерзительности…

    Да, здесь было тяжело и легко одновременно, и даже не надо подстраивать свои ощущения под потребность в тяжести или лёгкости, даже не надо изменять угол зрения, потому что глаза были закрыты, зато остальные чувства работали за них, работали, как никогда ранее, на износ, куда лучше, чем могли глаза, подгоняемые без погонщика, обезумевшие рабы не-своей-но-собственной воли, исполнительные, ленивые, исступленные, обострённые, укрытые глубоко в себе, по Канту, априорно, обнажённые, явленные своему миру, чтобы втянуть его — как втягивают растолчённую в муку́ и ману смерть те, кто не ждёт му́ки и маны от неба, от мира. Чувства выстроили свой мир, став фундаментом для не своего, закружившись в танце Вечного Змея, дав тому начало, забрав конец — или наоборот, и только в этом была их власть над собой и над миром. Только в этом была точка зрения, сузившаяся до размеров меньше приставки «микро», до «квази», и дальше, бесконечно дальше, куда они не проникают — боятся ли, не рискуют, боятся риска, рискуют страхом: как в игре, и карты в ней ложатся и ложатся на стол, а фишки слетают с него, благодатным снегом падая, проходя сквозь сукно, зелёно-серое, с красными расплывающимися пятнами, и дальше вниз, вниз, вниз... и там — наверное, только уже серое, слитое воедино, в единственное едино.

    А вопрос витал в мире чувств, стоял, лежал, бил в ребро настойчивым предложением катарсиса, требовал, давая бесконечность на ответ, сжатый в бесконечно малую секунду. Вопрос вёл себя как часть этого мира, маскировался под него, зная, что пришёл извне, чтобы ломать, крушить, сеять хаос, как всегда в неуловимые паузы. Тянулся, тянулся, раскачивался он в такт колебаниям, ожидая своего часа и требуя его, угрожая построить порядок своего ответа через броуновское движение себя самого, ведь он был оттуда, из мира описанного хаоса, чужой дуализму оксюморонов гармонических колебаний. Не вверх-вниз-вверх-вниз-вверх-вниз, до того, как пальцы устанут, а из облака, странного, заключённого в сложную функцию.

    — Да.

    — И вы надеетесь понять?

    — Да.

    — И вы готовы к пониманию?

    — Да.

    Стоило бы ответить, что нет, это больше бы вписывалось в ровные периоды греческих букв, в размытые слова, в определения драмы и комедии, слитой в одну — трагикомедию, которая не даёт спутать верх и низ, огонь и холод, свет и тьму, стремясь к синергии.

    Эхо разносится, как на лучших театральных подмостках древности, ударяясь о стенки полусферы, перескакивая со скамьи на скамью амфитеатра, ударами горошин отражаясь… нет, нет, это вопрос сбил тонкую настройку, лишённую множественности, элемент хаоса… мешает разглядеть, заставляет чувства двоиться, троиться, разбиваться на соколки, когда так важно держать их вместе, в единственной двойственности, в простом противостоянии единицы и нуля, в банальной, понятной форме — не единственно понятной, но двойственно понятной. Двоемыслие, две мысли, два потока, так проще, куда проще… а следует ещё проще? Следует избавиться от сложных сплетений двойных арок, от сложных конструкций двух стрел, вечно не сходящихся у одной асимптоты, найти эту пунктирную линию… с вопросительным знаком?

    Ну вот, вопрос всё даже перепутал, хотя ответ не содержал и тени сомнения, он был монолитен, потому что держался на двух стальных ногах. А будет одна — и то ли гранитная колонна, сотню лет терпящая время, то ли податливая глина, тоже терпящая — но иначе, совсем иначе, а схоже — лишь если смотреть из центра масс.

    Но мир вокруг-и-вне толкует по-своему, не однозначно, не двузначно, не даже многозначно — просто толкует, вызывает из себя противодействие, как и должно быть по ньютоновской механике, строго, не беря в расчёт скорость света чувств. Противодействие — кивок, определённо, потому что воздух немного шелохнулся, надавил на макушку чуть большей тяжестью, незаметной в том, в ответном мире. Противодействие — шаг, отступление, и воздух подался назад, освобождая сцену, а звук вскрыл секреты подмостков, взломал занавес, подготовив всё необходимое, вывез по тонким рельсам смысла сложный реквизит на доски каменного настила. Противодействие — рука, взлетевшая вверх в правильном, точном жесте, тоже со звуком, тоже с движением воздуха: судорожными, всхлипывающими от излишне вольной трактовки слов суфлёра, но всё же — своими, но теперь ещё и — осязание, даже не затронутое, но ведь известно, что не затронутое — пока, а оттого оно словно бы уже действует, начинает работать на холостых оборотах, в предвкушении-подготовке, в тестовом прогоне, в прерывании на ноль, чтобы ноль стал известен, как на тонких торсионных весах, отнимая расхождение с погрешностью.

    Интеграл противодействий стал полным, определились пределы, заданы переменные.

    Раз.

    Первый взрыв всегда самый сильный, самый грубый, потому что всё равно сбивает все тонкие настройки — они, даже с учётом всех случайных факторов, оказываются не готовы к первому порыву за пределы выборки. Тонкие колебания, настроенные по идеальным линиям плавных периодических кривых, сбиваются, разрываются, искажаются… нет, они слишком сильны и подготовлены, чтобы уйти совсем, чтобы растерять весь период, они защищены последними предохранителями, но они ведут себя странно, они усиливают сами себя, расплываются вверх-вниз, всё ещё красивые, но странной, неестественной красотой, не прежней красотой, они неправильно стремятся к отсутствовавшим асимптотам, и многое зависит от доверительного интервала — потому что возьми слишком большой, и их уже бесконечность, одна за другой, острыми нитями, режущими и колющими в одной точке множества.

    Два.

    Скручивание, сплетение в идеальную форму неидеальных гармоний, что-то не первое-второе, а третье, измерение или просто ось. Странно, что это происходит так рано: тонкие чувства были выстроены очень крепко, как фантастические замки на гранитных берегах, под которыми внезапно оказался песчаник, обычный, подмытый даже в своём основании влагой… не водой, но кровью, потому что вода не может вытекать с такой горячностью, охлаждающей мир. И рваность, во всём появляется рваность, хотя она была ходом ранее, а в идеальной фигуре её быть не должно. Она есть — и, кажется, есть чуть дальше от смысла.

    Три.

    Это невозможно — вот мысль, внезапным открытием бьющая в лицо тяжёлым обухом, и рушатся карточные замки, потому что были выстроены в красивом порядке трёхмерности, сменившей двойственность. Но и тут — засада лжи, сплетение хитростей, из которых следует простой вывод: предположение было ошибочно, а счёт сбился, и продолжение… будет ли?..

    Четыре.

    Кажется, всё вернулось на свои места, но такой конец — это начало, свёрнутое в сплетающем самое себя знаке бесконечности. Дважды по два, организованность в квадрате, организованность — но прежняя, и выходит по всему, что не было смысла отправляться в путь. Степенность, интересно, она проявится дальше? Но идти ли? Подсказка, что нет, что можно нет — она уже появилась в дающих бреши арках и сводах, она уже ложится на них в точках отсутствующих контрфорсов. Решение приводит к новому ответу, круг повторяется. Здесь — повторение.

    Пять.

    Вспышка изящества. Есть странный его след в неправильности этого шага, особенно если делить микро- на кусочки макро-, а тогда — всё делится. Но прежние теории тают, потому что становится слишком сложно их удерживать, приходится учитывать слишком многое, а ряд параметров вытягивается вдаль, и не хватает впадинок, не хватает испорченных много ранее взлётов и падений, чтобы перечесть всё, потому что легко сбиться — очень легко, и не хочется оттого начинать. Стоит ли тогда не начинать, а продолжать? Возникал ли такой вопрос? Да или нет? И это тоже вопрос, а значит, вопросы — уже во множественности — впиваются всё глубже, врезаются…

    Шесть.

    Зло. Символы, вспыхивающие и гаснущие на поверхности, по которой ползут волны, почему-то пугают своей не чуждостью, но пребывающей за её пределами опасностью. Опасность всегда пугает, тем более если она не познана до конца. Страх — первый, древнейший, первоисточник, альфа и омега, и он таится тут, скрываясь повсюду, а здесь — просто тонка грань, и кажется, что достаточно крикнуть, позвать, чуть громче, чем должно, и случится разрыв, и явится… что? Образы уже плывут, всё сильнее, а сил на то, чтобы их осознать, всё меньше, словно замирают пальцы, двигаются медленней, и путаница, клубок всё туже, что странно и что — пугает. Прежние построения забыты, только страх… может, здесь стоит остановиться? Но это отняло бы слишком много времени. И дальше. Рвано, урывками. Дальше.

    Семь.

    Каждому совместно, отдельно всём — магия. Вплетается в ткань бытия, но уже не злая, скорее, тёплая. Так близко от предыдущей завесы по построению, и так далеко в теории. Но если теории пришлось оставить в макросе прошлого, если потекли новые мгновения, смены, переворотов, что вот оно, почти искомое, тогда — уже иная точка зрения? А какая? Это спрашивает прежняя теория, она стремится построить привычную цепочку диалектики, спорно-бесконечной, через противостояние, хотя там есть и элементы… смешение, пальцы скользят всё менее уверенно, словно не рискуют порывать ткань, и уверенность — она тает, а должна нарастать… возможно, в этом магия — обратное без прямого, лишённая половины двойственность, ориентированная на взаимообратность, но только не бесхитростно-прямо, а только наоборот. Вектор в противоположную сторону.

    Восемь.

    Бесконечность на боку, хотя ранее казалось, что бесконечность — уже не прямой вид. Но тогда — опять дуэт, только наоборот, поменялись лишь стрелки, но с условием отсутствия коммутативности, и — изменился смысл на несуществующий, и разрывы оттого всё ярче и яростней, хотя сознание в ускользающем движении подсказывает: а может, если бесконечность может лежать на боку, то её не существует? Или?..

    Девять.

    …или. Эта возможность кажется всё более яркой, значимой, но тогда последний вопрос: конец?

    Десять.

    Начало.

    Холодные пальцы возвращают прежние чувства, прежнее биение, своей змеиной нежностью восстанавливая странно изменившиеся колебания, колебания одного во многом. Кожа мёртвая скользит, лоснясь, оставляя частицы жизни на шершавинках пола, будто сбрасывает так свой долг, довольная выполненной миссией. Кожа живая, порванный бархат, изукрашенный узором, получившим название, и то название — боль, вечная странница, вечная спутница, вечный проводник… или нет.

    Движение уже предсказуемо, наклон определён раньше, чем ударившая по новым узорам волна приятного теперь в своём холоде воздуха. И слова — они были раньше, до колебаний всё того же воздуха, до его движений, улавливаемых, однако, целиком, поглощаемых без остатка.

    — Боль — не ответ. Боль ничего не несёт. Символ наполняете вы. Поиск — важен лишь он, лишь средство… не средство — цель, но средство ведёт к цели по одному из хотя бы двух путей, в конце которых — нет истины, она лишь символ, есть лишь вы.

    ***********************************


  6. Энди-с-Лицом
    Послушайте!
    Ведь, если производные извлекают -
    значит - это кому-нибудь нужно?
    Значит - кто-то хочет, чтобы они были?
    Значит - кто-то называет эти диффуры
    жемчужиной?
    И, надрываясь
    в метелях полуденной пыли,
    врывается на лекцию,
    боится, что опоздал,
    плачет,
    целует преподу жилистую руку,
    просит -
    чтоб обязательно функция - дифференциируема! -
    клянется -
    не перенесет этот модуль от икс в точке x=0!
    А после
    ходит тревожный,
    но спокойный наружно.
    Говорит кому-то:
    "Ведь теперь тебе хорошо?
    Есть чего порешать?
    Да?!"
    Послушайте!
    Ведь, если производные
    извлекают -
    значит - это кому-нибудь нужно?
    Значит - это необходимо,
    чтобы каждый вечер
    в общагах
    извлекалась хоть одна производная?!


    --------------------------------------------
    Вольная фантазия на тему одного известного поэта. Случилась одним осенним вечером у одного студента одного университета под впечатлением от студенческой жизни.
  7. Энди-с-Лицом
    Чтобы были довольны твои читатели, не будь слишком доволен собой.

    Вольтер


    Он сидел молча, неподвижным взглядом уставившись на краешек девственно-чистого листа лучшей бумаги для печати, которую только можно было достать в канцелярских магазинах его города. Сидел и смотрел на кусочек белизны, выглядывающей из тихого чрева механического чуда, большой пишущей машинки антрацитово-чёрного цвета с золотистым логотипом «Underwood». Про эту машинку шутили, что её владелец слишком застрял в своих фантазиях и даже в реальной жизни не желает пользоваться куда более удобным и современным компьютером. Сам же он, хотя не говорил об этом ни в одном интервью, которые, по правде сказать, не любил вообще, про себя порой думал, что у этого реликта есть свой глубокий смысл. Что тугой ход клавиш, как бы нехотя соглашавшихся сдвинуть сложную систему рычагов, делает его книги куда более ценными, чем сотни и сотни бульварных детективов и прочей беллетристики, которую набирают на компьютерах с огромной скоростью. Он с какой-то детской убеждённостью верил, что книга, появившаяся на свет так легко, благодаря мягким щелчкам клавиатур, не может быть интересна, ведь её рождение не сопровождалось преодолением.

    Все великие писатели пережили на своём веку нечто, определившее их творчество, создавшее темы. У каждого были какие-то решительные переживания, ломающие привычный уклад жизни и превращающие самого обычного человека в Художника слова и Гения мысли. Он не мог похвастать ничем подобным, его жизнь можно было охарактеризовать банальной поговоркой: «как сыр в масле». Он не знал душевных переживаний Достоевского, не видел, подобно Хемингуэю, очередей пулемётов, не помнил странных снов, мучивших Лавкрафта… Он просто жил, в полной мере наслаждаясь всеми благами жизни, которые с детства были к его услугам, и просто писал. И к каждой странице придирался, требуя от неё, чтобы рождение текстов не было чем-то лёгким, пустым, лишённым напряжения. Поэтому, раз за разом усаживаясь за свой письменный стол, он с таким наслаждением принимался продавливать сопротивляющиеся нажатию круглые клавиши: это давало возможность забыться, сосредоточиться на рождении книги, погрузиться в какофонию громких беспорядочных звуков работающей машинки, пронести сюжет сквозь этот шум и выцарапать каждое слово у старого механизма. Этот путь, через тернии к звёздам, не позволял появиться в книге чему-то лишнему, чему-то, за чем не было подлинных мыслей. Он не желал видеть никакой редактуры, поскольку главным редактором для него была именно эта машинка, безжалостная равно и к ошибкам, и к лучшему, что получалось выплеснуть на бумагу. Призма десятков деталей и рычажков лишала текст всего напускного, убирала ненужные эпитеты, губила пафосную витиеватость, уничтожала в зародыше любые попытки писательского лукавства и тем более лжи. Он верил, что эта машинка намного честнее с ним, чем большая часть окружающих, чем все те, кто с восторженным придыханием пытаются разобрать на составляющие каждую его книгу, выискивая глупые намёки и символы, разбирая по буквам каждое слово, препарируя каждое предложение… За исключением лишь самых близких друзей, которые, наверное, понимали весь бесконечный смысл пишущей машинки, находя в главах романов подтверждения своим догадкам, вся эта литературная братия: критики, журналисты, коллеги-писатели — считала, что у гениев свои странности. Пишущая машинка может быть меньшей из них.

    Но сейчас даже главный редактор его книг был бессилен. Всегда будучи уверенным в бесконечно честной душе механизма, он в то же время сознавал: для того, чтобы разглядеть эту глубину в бесперебойном щёлканье рычагов и тяг, он должен всенепременно запустить в недра своего редактора мысль. Сама по себе машинка не могла быть источником прекрасного, к которому он стремился всю жизнь. Источником был он, как бы громко это не звучало даже в мыслях. И сейчас по сердцу проходила неприятная дрожь от мысли о, возможно, пересохшем источнике.

    Невидящий взгляд поднялся чуть выше, сфокусировавшись на кремовых стенах, испещрённых фотографиями и дипломами в рамках. Обилие кусочков прошлого не оставляло сомнений в том, что эта комната служит прибежищем творца: с таким вкусом были подобраны случайные, на первый взгляд, снимки, вырезки из газет, вычурные заголовки передовиц, репродукции картин и гордые листки с золочёными, как правило, буквами под дорогим стеклом, сопровождаемые размашистыми подписями и официальными, навевающими мысли о средневековых королевских указах печатями. Свидетельства премий и наград, которыми осыпала литературная богема одного из своих странных и своенравных любимцев. Наверное, стоило помнить историю каждой такой награды, каждой статуэтки на полке с трофеями, чтобы во время очередной церемонии отпустить умопомрачительную шутку в стиле: «А вот помню, лет пять назад, споткнулся ведущий, вручая мне…» Но он не помнил. Не считал нужным запоминать моменты славы, оставляя в памяти лишь какой-то бесконечно далёкий, но болезненно-яркий образ сияющих светом софитов сцен, разодетых в заказные смокинги и модельные вечерние платья ведущих, важное до смешного жюри… Над ним подшучивали, что осталось разве что начать отказываться от денежных премий, чтобы окончательно прослыть легендой замкнутости и эксцентричности. Сам он никогда не полагал себя эксцентричным, просто куда милее церемоний, к которым надо было начинать готовиться за неделю, а то и раньше, были, например, встречи с читателями. Для таких встреч он выбирал старые книжные магазины на тихих улочках, небольшие, насквозь пропахшие бумагой и пылью, в которых приходилось раздвигать многочисленные полки и стеллажи, чтобы вместить хотя бы малую часть желающих лично увидеть кумира и получить замысловатый росчерк на обложке новенькой книги. В этих вымирающих магазинчиках, в окружении куда более искренних людей, читающих его книги не потому что принято, а потому что нравится — здесь он чувствовал себя свободным. Почти таким же свободным, как за машинкой.

    Он с почти ощутимой ненавистью прошёлся по самой, теоретически, ценной в его коллекции статуэтке — нелепому прямоугольнику «Букера». Эта «бесценная» вещица выбивалась из общего ряда, портила всю композицию фотографий на стене и прочих статуэток. Волей-неволей приходилось, при взгляде на неё, заключать, что этот трофей был выставлен на передний план чужой рукой, кем-то, неверно оценившим подлинную ценность слаженного ансамбля наград.

    Пожалуй, ту церемонию он помнил чуть лучше остальных. Возможно, потому что была она всего полгода назад. Но детали всё равно не задерживались в памяти, словно даже и прежде чем попасть на страницы памяти, они прошли через строгий суд пишущей машинки. Он был рад этому, рад, что способен ещё отсечь не имеющее подлинной цены, сохранив какую-то квинтэссенцию события, которая, кто знает, вдруг да пригодится — хотя бы на страницах его книг. Он почти со всеми воспоминаниями поступал подобным образом, соскабливая лишнее и мелкое, складывая в чертоги разума самое важное, самое красивое. То, что могло пригодится в будущем, ведь писатель обязан помнить многое, если же начать собирать в голове коллекции деталей, то можно попросту утонуть в море мелочей, приливы которых не сможет остановить даже строгость машинки — и тогда глупые символы затопят бумагу, дав толпе критиков и «знатоков» то, чего они так жаждут в любом произведении.

    Хотя порой, в такие моменты, как сейчас, когда электрический свет упорно сопротивлялся лезущей из окна ночной темноте, когда над большой кружкой хорошего кофе уже давно не поднимался ароматный пар, когда машинка стояла молча вот уже час, два, а может, день или целую вечность, ему было очень трудно сопротивляться власти мелочей. Их соблазны были упоительны тем, что давали увидеть тень ложной музы почти всегда. Имелись авторы, которые через такое видение оказывались способны наделить огромным смыслом любой предмет, вложив в него душу так, как он это делал в случае со своим «Ундервудом». Он никогда не понимал таких книг, где намёки на подлинные мысли автора скрываются не в сути сюжета, а в наборе отдельных деталей, каждой из которых посвящали свои обзорные статьи гарпии от мира литературы. На то, чтобы одухотворить один-единственный предмет, у него ушла вся жизнь, пусть пока что не слишком долгая, но полная опыта и усилий.

    Он во всём старался быть таким же: последовательным и упорным, идущим и ищущим до конца, отстранённым от мира, отделённым от него своим поиском. И хотя он настойчиво пытался убедить себя, что поиск обязан содержать тупики, попадание в такой тупик всякий раз становилось пыткой для сознания. Время в такие моменты начинало течь для него то рывками, проматывая отрезки жизни, то ядовитой патокой, заставляя с болью отпускать каждое мгновение. Это могло длиться неделю, месяц, два… но в такой пучине, которая окружала его сейчас, он был впервые. Последняя книга, на обложке которой было крупно выведено его ставшее брендом имя, вышла уже почти год назад.

    С тех пор, как толстая стопка испещрённых чернильными оттисками листов отправилась по почте в издательство, ни одна строчка не родилась в треске клавиш. Сначала он полагал, что закономерная эйфория от законченного романа просто обязана иметь место, иначе не стоило и начинать этот труд. Потом он убеждал себя, что не в состоянии писать до тех пор, пока не прочтёт на форуме имени себя первых отзывов оформивших предварительные заказы и получивших новенькие тома раньше книжных сетей. Потом, когда тема обсуждения последней книги перевалила за тысячную страницу, он попытался начать думать над чем-то новым, но не получилось, и какое-то время он даже погрузился в пустое обновление страницы и чтение новых комментариев. Когда ему сообщили, что книга номинирована на Букеровскую премию, он с долей отчаяния пытался изобразить радость, чтобы скрыть боль пустоты. Он изображал столь активную заинтересованность, что даже литературные издания отметили эту резкую перемену в поведении человека, равнодушного к трофеям. Он прибыл на церемонию, он попытался забыться в череде банкетов и званых вечеров, интервью, пресс-конференций, встреч… Но после недели этого опьянения он почти сбежал в свой дом, запершись на несколько дней и не отвечая на звонки, чтобы хоть там, в одиночестве, попытаться забыть тошнотворную атмосферу публичных собраний. Конечно, он не смог долго оставаться затворником, пришлось показаться паре знакомых, чтобы газеты не написали о его смерти.

    Он рассчитывал, что это событие подтолкнёт его написать хоть что-то, пусть даже короткое и злое послание миру, которое с огромной радостью напечатает любой журнал, даже если он станет матом крыть его редактора. Но вечер за вечером проходили или в медитации наедине с машинкой, или в бездумном перечитывании комментариев и отзывов к его последней книге.

    Такое состояние было бы вполне логично, будь этот роман провальным. Какой из великих авторов не терял веры в себя, наталкиваясь на непонимание публики или просто совершая ошибки? Он бы с наслаждением прочитал разгромный отзыв крупного издания, в котором его смешали бы с грязью, растоптали, обвинили во всех литературных грехах, унизили и посоветовали не браться больше за творчество. Тогда был бы повод доказать обратное, вступить в полемику с критиком на языке литературы, доказать свою правоту, написать нечто, превосходящее разгромленную работу, доказать всему миру… Но доказывать было нечего. Раз за разом скользили глаза по восторженным комментариям, по рецензиям, в которых превозносился его талант, по сравнениям его с лучшими из лучших авторов современности и не только современности… «На данный момент кажется, что достигнута вершина литературного творчества автора…» — эта фраза врезалась в его голову, отпечаталась на обратной стороне черепа и не давала покоя. Вершина. Пик. Остриё бритвы. А что дальше?

    Временами он листал один из экземпляров, которые издатель услужливо выслал сразу после печати первого тиража. Пытался найти что-то, о чём пусть даже не критики, не простые читатели, не даже ближайшие друзья, а он сам сможет сказать: «Вот тут плохо. Здесь можно было лучше. Здесь идея не выражена в полной мере. За работу!» Но такие моменты никак не желали появляться. Да, проучившись на журфаке и прослушав все курсы лекций о литературе под самыми разными углами зрения, он мог выискать недочёты и недостатки, которые подмечали и лучшие рецензенты. Но то были те самые мелочи, к которым он питал столь потустороннее отвращение. Детали, которые, позволь он издательству провести редактуру текста, не попали бы на страницы. В сущности, эти огрехи были не более чем литературными описками, случайными погрешностями, жаловаться на которые было глупо. В романе ему лично не хватало только одного — пустого места, где сбой дают не его непосредственное мастерство, а его идеи. Он жаждал найти пустоту, куда можно вставить новые мысли, жаждал понять, что и где он упустил, какие его соображения не нашли выражения на страницах романа. Чего он не договорил, не упомянул, не смог вставить, не смог вплести в канву сюжета, о чём позабыл, к чему слишком жестоко отнеслась машинка, наконец… И по всему выходило, что действительно вершина.

    Наверное, он и не мог предвидеть такого, того, что одна работа вознесётся так высоко, что этой высоты можно бояться… Только взобравшись наверх, можно было понять, как лёгок был подъём и как страшен спуск. Только здесь, в этом доме, и сейчас, в растянутом на год мгновении, он понял, насколько же страшно достигать пика возможностей. Уже не прыгнешь выше головы — находящаяся под тобой бритва разрубит на части, попытайся ты это сделать. Уже не попытаешься уйти в сторону — повсюду обрыв, и любая попытка найти выход из этой холодной, вознесённой над облаками пустоши возвращает на тот путь, который привёл сюда. И он чувствовал на себе затхлое дыхание самоповторения, самокопирования, которые сводятся к высказыванию того же самого, тех же идей новыми словами, теперь уже не такими скупыми и ёмкими, а размазанными по эпитетам, метафорам, гиперболам, гротескам…

    Вновь и вновь перебирая свои идеи, он понимал, что описал всё. Это был очень простой вывод, если разобраться; для него, по крайней мере, не оставалось больше поля для бесчисленных вопросов и поиска бесконечных ответов. Раз за разом убеждая читателя, что творец не обязан отвечать, раз за разом отказываясь сказать «да» или «нет», раз за разом утверждая, что его цель — задать нужные вопросы и дать нужные аргументы, он упустил момент, когда зашёл в тупик. Вопросы заданы, ответы рождаются в сердцах других. Не в этом ли с самого начала был смысл его метаний, не об этом ли писал он некогда дипломную работу, заслужившую лучших в истории колледжа отзывов?..

    Блеск и безупречность постулатов, непререкаемое стремление к достижению идеалов, постоянное совершенствование и оттачивание методов завели его в величайший в жизни тупик. Тупик, очень похожий на конец пути. С вершины путь лишь один — в небеса.

    Он вновь опустил взгляд к белому листу. Закончить путь? Это было не так уж сложно. От почти классического «Смитт-Вессона» где-то в недрах стола до банальной дозы снотворного, которое выписал психоаналитик по настоянию друзей. Скорее всего, он не боялся смерти как таковой, всю жизнь он полагал, что в смерти самое страшное — недосказанность, что срок человеческой жизни слишком короток, чтобы гарантированно успеть всё. Эта мысль заставляла торопиться, заставляла разгонять талант до предела, испытывая границы творчества с одной лишь целью: достичь вершины, достичь состояния, когда с гордостью можно будет констатировать: успех достигнут в той мере, в какой не стыдно его представить перед судом Всевышнего, если есть он в этом мире. Из этой логики проистекали предательские мысли, что время диалога с чем-то бесконечно более мудрым настало, что осталось сделать последний шаг… в пустоту.

    Палец лёг на рычажок отступа, раздался сухой щелчок, механизм, вздрогнув, послушно сдвинул лист на заданный для абзаца промежуток. Пожалуй, из того, о чём он размышлял и во что верил на протяжении жизни, больше не осталось ничего, о чём можно было бы — и стоило — писать. Это, без сомнения, страшно. Но раз уж столь многие стремятся к вершине, а он добрался… Всё его собственное осталось позади. Тогда, пожалуй, впереди нечто высшее. Посмотрим, как получится описать вершину. Наверное, другим будет интересно увидеть, что тут. Увидеть нечто высшее.

    Рычаги принялись остервенело таранить бумагу.

    * * *

    Послесловие. Обычно нижеследующее пишется перед текстом, но помести я этот абзац в начале, он бы испортил всё. По крайней мере, мне так кажется. Выше вы прочитали (за что вам спасибо) плод внезапного вдохновения. Такое иногда случается: какая-то идея, вопрос неожиданно цепляет так сильно, что тянет за собой некоторый поток рассуждений и мыслей. Такова сегодня была воля Мельпомены, Аури-Эля или Илуватара, что именно эти мысли оказались записаны. К добру ли, к худу, но как есть. Хорошая новость как минимум в том, что давненько я не освежал свой блог. Надеюсь, повод освежить получился в меру увлекательным. Кстати, хотел было дать ссылочку на обычный в таких случаях possible soundtrack, но понял, что писалось всё в полной тишине, лишь ветер за окном бесновался.Мог бы ещё написать парочку комментариев, но не вижу в этом необходимости. Остаётся добавить, что события полностью вымышлены, все совпадения случайны.
  8. Энди-с-Лицом
    Ремарка от автора. Перед вами небольшой рассказ о Ночи Слёз, имевшей место в Меретической Эре. Сразу предупреждаю, что рассказ не совсем соответствует официальному лору. Однако, мысли, положенные в основу рассказа, требуют подобных вольностей, за что я прошу прощения у яростных лороведов.
    * * *

    Что произошло в Ночь слёз, когда Саартал был разрушен?

    Что заставило эльфов пойти на такую неприкрытую, хладнокровную жестокость? [...]

    Время лишило нас этого знания...

    Дранор Селет, «Ночь слёз».


    Они пришли ночью, когда никто не ждал. Чего уж там, никто не ждал их, даже если бы они подступили к Саарталу в полдень. Спустя сотни лет историки всего мира будут ломать головы, пытаясь найти точную причину этого деяния. Будут предположения о древнем артефакте, найденном в земной толще. Будут версии, просто обвиняющие меров в низости и подлости. Будут версии, обвиняющие самих людей в событиях Ночи Слёз. Сколько будет историков и исследователей — столько и версий. Но в ту ночь никто не думал об историках будущего.

    * * *

    Хугор медленно, едва шевеля онемевшими ногами, брёл по улице между до боли знакомых домов, сейчас превратившихся в высокие, достававшие до безразлично-тёмных небес столбы пламени. Огонь был везде, огонь нынче ночью короновал себя в Зале Собраний кровавой короной правителя Саартала. Огонь потребовал себе большую дань. Огонь никого не спрашивал, готовы ли первые люди в Тамриэле принести эту дань. Огонь взял своё сам.

    Мимо Хугора промелькнула охваченная огнём фигура, за ней ещё одна, и ещё. В уши ударил жуткий, душераздирающий вопль, невозможный, на который не способно было человеческое или вообще разумное, наделённое даром речи существо. Вопль хлестнул по перепонкам, оставляя мысли неизменными. За те пару часов, что длилась резня, Хугор привык к воплям. Совсем недавно крики заполняли город сверху донизу, раздаваясь отовсюду: из домов, кузниц, трактиров, складов, лавок, подвалов, колодцев, подворотен — отовсюду, куда только мог забраться человек. И везде, где мелькала хоть тень человека, вставала другая тень, облачённая в сияющие отблесками яростного, почти живого пламени доспехи из лунного камня. Опускались причудливо изогнутые в форме птичьих силуэтов клинки, и крики обрывались. И снова. И снова. И снова.

    Перед мысленным взором Хугора проносилось, как он этим вечером стоял в дозоре, вглядываясь в таящую неведомую пока угрозу ночь. Как проклинал командиров, искренне не понимая, к чему эти меры предосторожности. Да, не всё шло гладко у первых поселенцев, но единственные возможные противники — эльфы — только два дня назад приезжали с дружеским визитом. Тогда старейшины устроили пышный приём и большое празднество, мёд и вино текли рекой, а утончённые эльфийские воины и мускулистые атморские воители пировали за одним столом, бок о бок, бросив оружие подальше от праздничных костров. Никто из часовых, стоявших на стенах Саартала, не понимал, зачем каждую ночь выходить в дозор.

    Никто во всём городе не понимал, как дружба может смениться враждой. Как вчера только братавшиеся воины могут поднять оружие против женщин, детей, стариков, как могут эльфы внезапно превратиться в олицетворённую, многоликую смерть.

    Появившиеся внезапно перед воротами меры вызвали нешуточное удивление, но тяжёлые дубовые створки легко распахнулись навстречу друзьям. А потом произошло что-то совершенно немыслимое. Командир дозора, вышедший навстречу мерам, захрипел, опускаясь на снег. Свет факелов багряно отразился на вздетом ввысь клинке невозмутимого эльфа. Багряный взмах — и стоявшие поодаль маги подняли руки. Тишина ночи треснула от тихих голосов, шепчущих магические формулы. Время будто замедлило свой ход в десятки раз, чтобы онемевшие люди увидели вырастающие на пальцах магов огненные цветы. Это было очень красиво — розы пламени распускались неспешно, давая вдоволь насмотреться на своё смертоносное великолепие. Вот они срываются с тонких хрупких пальцев и взмывают к своим звёздным собратьям, распускаясь ещё краше, заполняя и освещая мрак ночи. Вот они пылают уже ярче самого солнца, спящего за восточным горизонтом. Вот уже половина всего неба украшена огненной смертью. На неуловимое мгновение застыв в вышине, цветы начинают обратный путь, пролетая над головой так ничего и не понявших стражей. Первые лепестки касаются большей частью соломенных крыш, взрываются, принимая нереальные формы. И ночь наполняется криком.

    Вслед за огнём разогретый воздух пронзают ещё более прекрасные в своей смертоносности разряды молний. Ветвясь и ширясь, они впиваются в камень стен, сшибают массивные зубцы, находят живую плоть и довольно терзают её, пока тело не падает наземь, опалённое дочерна. Новые и новые заряды терзают укрепления, в пыль разнося древние, помнящие начало мира булыжники. Пахнет грозой, грозой и сожжённой плотью. Мало кому дано чувствовать этот запах — почти все воины погибли в первые минуты. Те немногие, коме не повезло пережить своих соплеменников, скатываются по деревянным лестницам, чтобы тут же столкнуться с ровными рядами эльфийских воинов. Стая орлов, о которой напоминали рукояти мечей, срывается в смертельный полёт. Снег напитывается багрянцем.

    Хугор не помнил, как он сумел выйти из резни на стене, предварявшей ещё большую резню, живым. Казалось, ничто живое не способно было покинуть почерневшие стены живым. Стены стали границей города мёртвых, в который превратился город живых, подталкиваемый безжалостными (но зачастую не бездушными) клинками эльфов. Сейчас звуки вспыхнувшего было боя затихли, уступив место неистовому рёву пламени. Хугор переставлял ноги, не понимая, зачем он это делает. Быть может, по всем законам боя его сердце должно было наполниться боевой яростью. Быть может, он должен был воспылать жаждой смерти остроухих предателей. Но Хугор был пуст. Смерть и без того собирала самую обильную жатву, которая только возможна. У Хугора не было сил стать одним из жнецов, он оставался лишь зрителем. Хугор не был трусом, он не раз проявил себя в бою как доблестный и отважный воин. Но сейчас в Саартале шёл не бой. Шла страшная жатва.

    Нога запнулась о что-то мягкое. Взгляд голубых глаз скользнул по земле. Мёртвая женищна замерла в такой позе, будто пыталась обнять землю. На лице застыла маска безотчётного ужаса и непонимания. На спине у женщины расплывалось бурое пятно. А снег под ней алел королевским багрянцем. Хугор опустился, почти рухнул на колени. Окоченевшая несмотря на жар близкого пламени рука прошлась по замершему навсегда лицу, закрывая глаза. Теперь казалось, что женщина спит, продолжая во сне видеть кошмар, творившийся наяву. Он тяжело поднялся и двинулся дальше. Без цели, без направления. В голове роились мысли, далёкие от этой ночи. Сознание будто бы не в силах было принять жуткую, невозможную правду о происходящем. Сознание отрекалось от нереальной реальности, от окружающего, от мира, где воплотились самые страшные глубины преисподней.

    Хугор сам не знал, куда его несут ноги. Но вот устоявшаяся уже гармония пламени и криков боли нарушена звоном металла. Сталь встречается со сталью. Звон мечей и вопли не только боли, но и ярости, не желающей овладевать Хугором. Потухший, измученный взор оторвался от смешанного с кровью и сажей снега. Глаза невидяще окинули картину драки. Улица, по которой он брёл, упиралась в гавань, где стояли ладьи. У кораблей шла схватка. Белоснежные, как снег под ногами, эльфы пытались прорваться к кораблям, но их бешенный натиск раз за разом натыкался на редеющие ряды нордских воителей. Хугор двинулся в самую гущу боя. Вокруг него бешено сверкали мечи и секиры, вздымались руки, наполненные сконцентрированной в металле смертью, а он брёл вперёд, к деревянным пристаням, за которыми вздымались стройные спицы мачт. Безразличный взгляд скользнул по дальним судам, где стена защитников была проломлена, и корабли превратились в снопы пламени. Крики и приказы, отдаваемые старейшинами, не трогали сознание, как не могли до него достучаться вопли умиравших на улицах. Он просто шёл вперёд. Он не хотел спастись, он просто шёл. Шёл, чтобы не стоять. Шёл, чтобы уйти не от смерти — от царившей в этом мести ночи. Ночи слёз.

    * * *

    — Натяни сильней! Эй, ты, вяжи крепче, а то все пойдём на корм акулам! Хугор, мать твоя акула, ты где?! — огромный воин, возвышавшийся на носу передового драккара, впился глазами в своего первого помощника. — Какого морского дьявола твои увальни гребут вразнобой?

    — Второй день без остановки, даже великаны бы выдохлись, — не поведя бровью, отрапортовал пожилой уже старпом командиру. — Нам бы отдохнуть, а там с новыми силами можно высаживаться на берег.

    — А эльфы, по-твоему, сами себя перережут? — взъярился Исграмор, сердито встопорщив пышную бороду. — Чем быстрее высадимся, тем скорее возьмём плату за своих отцов!

    — А так ли стоит ради этого спешить? — уже тише буркнул Хугор, подходя к капитану экспедиции.

    Он единственный среди пяти сотен исграморова воинства осмеливался говорить такие слова. И ему единственному Исграмор их прощал. Хугор был опытным воином, когда большая часть соратников только получила свой первый меч, он стоял в дозоре во время нападения на Саартал, был одним из тех, кто помогал грузить на корабли немногих выживших в ту ночь. Это давала ему почти неограниченный кредит доверия и делало едва ли не самым ценным участником экспедиции.

    — Стоит ли оно того, а, Исграмор? — ещё тише спросил он, глядя в глаза будущему герою нордов. — Ведь половина этих ребят поляжет в боях. А у них семьи, дети. Ради чего будем биться? Мёртвым уже всё равно…

    — Зато нам не всё равно, — тоже негромко, но твёрдо рыкнул капитан, поигрывая рукоятью своей тяжёлой секиры. — Слёзы их жён и детей будут смыты кровью эльфов.

    Хугор покачал головой. Переубеждать предводителя в его правоте было бесполезно. Смерив своего лучшего воина тяжёлым взглядом, Исграмор отвернулся, вглядываясь в горизонт, где густая синева моря сливалась со своим разбавленным небесным отражением.

    — Мы отомстим за Ночь Слёз, — не оборачиваясь, добавил Исграмор.

    — Вот только слёз от твоей мести меньше не станет, — совсем уже тихо прошептал Хугор.
  9. Энди-с-Лицом
    Чаепитие первое. ЖКХ


    В ролях:
    Чеширская Кошка — Серебряная
    Мартовский Заяц — Endgamer




    Вы замечали, что есть такие места, которые ну нисколечко не меняются? Совсем-совсем никогда? А такие места есть. Поляна, например, никогда не менялась. Всё так же ждал гостей стол, застеленный белоснежной скатертью и уставленный чайниками, чашками, сахарницами, молочниками, вареньицами, конфетницами, удобные кресла и, конечно же, часы. Часы показывали время чая.

    Кусты в дальнем конце поляны зашуршали как-то возмущённо и обиженно, будто что-то их взволновало и поразило до глубины души. Морда Зайца, выскочившего на поляну, выражала примерно те же чувства. Он казался оскорблённым и раздражённым — до такой степени, что даже против обыкновения не посмотрел на часы, что с ним случалось хоть и чаще, чем, скажем, с Белым Кроликом, но всё же редко. Его сюртук и жилетка выглядели ещё более заношенными, чем обычно: было с первого взгляда понятно, что Заяц проделал полный лишений долгий путь. Лапками он прижимал к себе большую книгу в красивом, пусть и слегка пообтрёпанном, переплёте.

    — Нелепость и безобразие, — бормотал он, рассеянно взбираясь на кресло и старательно устраивая книгу на столе, — нелепое безобразие, безобразная нелепость, возмутительно! — голос его взметнулся до небес, но тут же опал. — Просто безумие какое-то... И вот прямо так взять и насовсем! Не просто, а совсем! Безобразно так вот! Выбросить!.. — лепетал он, в волнении не попадая струёй чая в сахарницу.

    Вдруг над его ухом послышалось чьё-то ворчание.
    - Выбросить можно не всё,но всё можно поставить на место, а вот место уже и выбросить. Место есть для всего! Как и для книги, если только на ней в свою очереднь нет какой-нибудь надписи. Постой, но ведь книга и есть надпись? О чём я? Мррр? О книгах, надписях и чае! Нет, рыбный пирог будет смотреться гораздо лучше. Вот скажи мне, куда ты подевал часы? Их место в молочнике - а теперь молоко скучает.

    Рядом появилась чья-то улыбка. Нет, скорее это была Улыбка. Такая довольно-невозможная, будто её обладательница скушала полную тарелку свежей рыбы. Улыбка перебралась на кресло, и вновь повернулась к Зайцу. Довольное урчание возвестило о том, что Улыбка решила, что ей сегодня пить - чай с молоком, простой - или с ломтиком свежего лимона. В чашку тут же прыгнул целый лимон, который обильно залился сладким чаем. Появившаяся на месте Улыбки Кошка фыркнула после чего лимон выдал извиняющий поклон и убежал, предложив свою дольку.

    - Лимон всегда так. Ну зачем лезть в чашку, когда мне хватит и одного кусочка? Представь себе такую картинку с молоком! Ты просишь молочник налить его, и тут на поляне появляется корова, которая с весёлым смехом лезет в чай. Тебе бы это понравилось? Мммм... А если попробовать? Может, вкус даже будет гораздо лучше...
    *невдалеке послышалось мычание*

    Заяц нервно вздрогнул от как всегда неожиданного появления Кошки. Это лишний раз выдало его волнение. Более того, он даже не стал оправдывать свое упущение с часами, нетерпеливо и гневно дернув ушами на эту клевету (нет, ну серьезно, пусть Кролик о часах волнуется). То, что из-за часов молоко погрустнело и почти скисло, правда, все же сумело перетянуть часть внимания Зайца. Он быстро выхватил молочник из-под носа Улыбки, превратившейся в Кошку и придирчиво понюхал содержимое.

    - Зачем пробовать, если все равно лимон испугается коровы и убежит? - пробормотал он. - С другой стороны, если мы не попробуем, корова может обидеться, и тогда не видать нам молока. Но... А если корова потеряется после этого? - резонно возразил он, пряча молоко под стол. Молочник, лишившийся содержимого, вернулся на стол, обиженно отвернувшись от Зайца. - Или ещё хуже, потерят место?

    От такой мысли, вернувшей его на прежние переживания, он пришёл в совершеннейший ужас и испуганно заозирался. Не найдя вокруг ничего подозрительного, он схватил книгу и нырнул с нею под стол. Обратно вынырнул Заяц у самого подлокотника кресла, в котором удобно устроилась Кошка. Еще раз убедившись, что опасности потеряться нет, он зашептал на ухо собеседнице:

    - Они её не потеряли! Понимаешь? И не просто выбросили! Они сказали... сказали... - он горестно всхлипнул и нежно погладил книжку по корешку, - что она больше не нужна! И у неё больше нет места! Совсем-совсем! А они даже не захотели прочитать надписи. Они говорят, что надписи больше не нужны!.. - голос Зайца сошёл на нет.

    - Ненужным бывает только что-нибудь не очень нужное в ненужном месте. Для этого берём нужную вещь, пинаем её как следует, танцуем омаровую кадрилиь и обливаем вареньем. Они что же, использовали малиновое варенье? Хотя, кажется теперь я знаю, о чём ты говоришь, как это н6е удивительно. Неужели решил прыгнуть в мир Взрослых Людей? Ну, Заяц, Погоди!
    *Кошка мягко стукнула собеседника по носу лапкой*

    Молочник повернулся к ней с мечтательным выражением на боку,и вмиг наполнился молоком. Где-то в лесу замычала корова, на что Кролик подозрительно оглядел ближайшие кусты. Усмехнувшись, мохнатая хозяйка поляну исчезла, продолжая мурлыкать из ветвей находящегося рядом дерева. Лёгкий ветерок продолжал гоняться за опавшими листьями, хотя к финишу упорно примходили все вместе. Над столиком раздалось:

    - Я уже и не помню, когда наблюдала Людей с книгами в руках. Они и правда их бросили! Но это ерунда, что у них больше нет места! А как же в лесу - где ж они там найдут книге замену? Однажды мне пришлось наблюдать такую пьесу... Взрослый Человек ругался, когда ему на улице опрокинули в шляпу части только что скушанного обеда. Наверное, Герцогиня опять переперчила блюдо - опрокинувший уж сильно мотался. Как наш Шалтай-Болтай! А знаешь ты, почему он этого не сдела в мешок у себя на руках? Там были книги! Так и сказал... Если я правильно поняла его выступление.

    - Герцогиня вечно недопереперчивает, - авторитетно заявил Заяц, немного оправляясь от удара по носу. Корова, правда, чуть было не вывела его обратно в себя. К счастью, обошлось. Всем известно, сколько опасностей таится в себе. - Но проблема этих Взрослых совсем не в этом. Я бы даже сказал, что вовсе не в перце. Хотя это вот как раз и есть самое странное!

    Заяц с задумчивым видом взобрался на стол и принялся мешать чай с вареньем. Посчитав, что для полноты букета ему не хватает чего-то острого, он начал осматривать стол в поисках перца или, на крайний случай, гвоздей. Но коварство Герцогини, видимо, дошло до того, что она потратила совсем все.

    - И ведь они даже перец используют неправильный. Бр-р-р, совершенно неправильный! - его всего аж передернуло - до того эта мысль была страшной. - Они забросили хороший перец и заменили его чем-то совершенно непонятным. Новый перец какой-то серый, и от него совершенно не хочется чихать, только плакать. Даже если положить его пятьдесят раз - он все равно совсем не перечный! - гвоздь ему все же удалось достать, и теперь Заяц жестикулировал лапкой с зажатым в ней гвоздем, напоминая дирижера. Было так похоже, что чашки начали звякать в такт словам Зайца, вощмущаясь вместе с ним. - И этот-то неперечный перец у них теперь вместо перечного перца. Для него место есть! - чашки звякнули в последний раз, да так яростно, что одна из них разбилась. Зайца это испугало, и он замолк, блуждающим взглядом пытаясь обнаружить не менее блуждающую улыбку.

    Может, ты положишь книгу на кресло? *насмешливое мурлыканье продолжало звучать откуда-то сверху* И вообще, я тебе уже говорила насчёт перцу. Они его просто не ценят, что расстраивает Герцогиню. Впрочем, хватит о ней. Может,лучше поговорить о книгах? Книги, бумага, картинки... Что тут главное? Но если у книги не будет бумаги, то на чём она решит себя печатать - может, на шторе гостиной?

    Мурлыканье сменилось тихим урчанием, и где-то вверху зашуршали листья деревьев. Свесившийся с ветки хвост задумчиво раскачивался туда-сюда,туда-сюда, туда-сюда, передразнивая маятник стоящих рядом часов. Но вскоре ему это надоело, и хвост принялся танцевать. Разумеется, он был в одиночестве на ветке, но омаровая кадриль тем и хороша, что партнёры не обязательно видны гостям. Пируэт, шаг, пируэт - чашки на ветку! Хвост исполнил весёлое движение, и с мурчаниекм пропал, передав своё место улыбке.

    - Если книга на столе, значит, вскоре быть еде! Еда и книга очень хорошо дополняют друг друга, разве не так? Хотя, у Взрослых и тут всё как-то странно. Мне Карты сказали, что Алиса теперь мало читает. Но ведь она ест? Значит, и читать тоже должна! Или они больше не читают? Но этого не может быть! Когда ты читаешь, пирожок с рыбкой вкуснеет, вкуснеет и ещё раз вкуснеет - что доказано мной. Пирожок без рыбки - какой в этом смысл? Почему люди так мало едят рыбку? Почему люди так мало пьют чай? Почему люди так мало читают? И какой из вопросов главнее? Мррр? Всегда одни вопросы,но так мало ответов, что мне хочется чаю.

    Чашка вспорхнула на ветку, и Улыбка сделала из неё глоток.

    Заяц подозрительно посмотрел на хвост, предложивший положить книгу на стол. Доверять хвостам надо крайне осторожно, от них всего можно ожидать. Но когда хвост начал танцевать кадриль, книгу положить пришлось - ведь Заяц бодро захлопал и начал аккомпанировать, используя в качестве инструментов чашки, блюдца и даже чайник, от чего тот звенел несколько возмущенно и недовольно. Когда хвосту наскучил танец, Заяц разразился бурными аплодисментами и криками "Браво! Бис!" Правда, Улыбка вновь заставила его принять задумчивый вид.

    - Они не могут выбрать, на какой вопрос отвечать, - начал рассуждать он, соскабливая со скатерти пятно от чая. - А все почему? Потому что они не любят вопросы. Они разлюбили вопросы! Между тем, что может быть вкуснее вопросительного вопроса с чаем? Только вопросительный вопрос с чаем и пирожками! - по ходу речи Заяц начал опять распаляться все сильнее и сильнее. - Но у них нет фантазии, чтобы представить себе вкусный вопрос! А без вопроса нет ответа, и в этом-то самый перец! Иногда и соль. Пожалуй, Алиса еще не безнадежна, но остальные хотят... - он оглянулся и перешел на громкий шепот, - убить фантазию! Это преступление!

    - Ты полагаешь, в них ещё что-то сохранилось?
    Кошка решительно задумалась. Разумеется, она могла бы сделать это менее вызывающе, но тогда откуда Заяц мог понять, чем именно занимается Улыбка на ветке, когда б не бегающие туда и сюда маленькие карты в её глазах? Стоп, бегающие в глазах карты. Наверное, лучше с этим прекращать. Раздалось вкрадчивое мурлыканье, и после фанфар миру явилось гениальное изречение:

    - Мяу!
    Ну в самом деле, ведь всё гениальное просто.
    - Я думала над какой-то странной манерой Взрослых брать всё из неведомого Интернета. Однажды мне наблюдалось через кусты, как мужчина купил книгу, и искал на своём телефоне, про что она! Интернет у них поселился везде... Я видела, как парень дарил своей девушке вместо букета цветов какие-то бумажки с нарисованными цифрами - они любят Цифры? И знаешь, она улыбалась почти так же, как и другая - та, которой друг читал стихи. Почему же они так мало читают, за что прогоняют Фантазию, почему больше не дарят цветы?

    *фырканье*
    - Может, чтение им заменили Цифры? Наверное, они умеют читать и Взрослые просто решили у них этому поучиться. И за чашкой чая где-нибудь в библиотеке обсуждают с цифрами разные сказки...

    - Цифры? - недоверчиво переспросил Заяц, будто бы боялся поверить в такую вопиющую нелепость. Ведь любому нормальному сумасшедшему понятно, какая нелепая это нелепость. - И нелогичная нелогичность! - закончил он вывод вслух. - Цифры напрочь лишены фантазии. Как они могут что-то заменить? Особенно если смешать их с этим их Интернетом. Брррр, одно название чего стоит, самый настоящий Брандошмыг, даже и ещё хуже.

    Заяц перебрался на середину стола и принялся тщательно рисовать цифры, собираясь проверить их способность что-то заменить. В качестве писчих принадлежностей были задействованы варенье и скатерть. А также ложки - чтобы цифры получились настоящими Цифрами, их приходилось тщательно выравнивать. Под наблюдением Улыбки на скатерти возник аккуратный ряд. С минуту Заяц подозрительно разглядывал результат своего труда, и вдруг громко рассмеялся.

    - Нет, это совершенно невозможно, - сквозь истерический хохот выдавил он. - Цифры хороши, когда надо посчитать пирожки. Например, с рыбкой, - Заяц отсмеялся и хитро посмотрел на Улыбку. - Но они абсолютно не нужны, когда выбираешь начинку. Без фантазии тут никак. Твои эти Взрослые - последние глупцы, если думают иначе, - с сердитой важность резюмировал он.

    - Их этого мы делаем вывод, что Взрослые люди - это маленькие цифры? В этом есть своя логика...
    Кошка уютно повернулась в кресле, отпив глоток из чашки. Молочник с довольным видом подлил ещё молока, и уселся на своё место. Пирожок с надписью "Съешь меня!" хотел прыгнуть к ней на тарелочку с голубой каёмочкой, и был с позором изгнан своими рыбными собратьями.

    Она с минуту помолчала.
    - Мы с тобой открыли глобальный заговор Цифр! Они ведь превращают Взрослых людей в Цифры! Мяу!
    Чайник возмущённо звякнул.
    - Вот только мне кажется, что возможность не превратиться в Цифры у них ещё есть. Для этого нужно всего лишь пригласить за свой столик Фантазию, она сама придёт - только нужно открыть хорошую книгу. Как ты считаешь, мррр? Если много Взрослых начнут много читать, то будет много Фантазий - а у некоторых она такая весёлая - будто они всегда пребывали на кухне у Герцогини.

    - Цифры - Книги! Фантазия - Взрослые! Заговор - Чай! Ты хочешь чашку Цифр с Фантазией? Пирожок с Книгами? Или ложечку Взрослых Заговоров? Что-то я запуталась...

    - Мне кажется... Мне кажется... - забормотал Заяц, нервно перебирая ложки и явно пытаясь их посчитать. Это не получалось: он то и дело сбивался после пяти с половиной ложек. - Мне кажется! Или нет, - смутился он. - Пять с половиной - странное число. Самое странное из этих странных Цифр, - тихо, обращаясь к себе, подвел он итог безуспешным подсчетам. - С другой стороны, отсутствие результата...

    Решительно смешав все ложки, он оправил слегка смявшийся галстук и с проворством, которому бы позавидовал сам Кролик, взобрался на стул и прокашлялся, как заправский оратор перед пространной речью.

    - Долой Цифры! - гордо провозгласил он. - И Фантазию в ратушу! - от этого он сам слегка удивился - видимо, пребывание в мире взрослых сказывалось. - И больше фантазийной путаницы, приправленной все той же Фантазией! И больше книг к чаю! А... Где книга? - вдруг моментально уронив голос до свистящего шепота, поинтересовался он, дико оглядываясь.

    Мурча, возникшая на ветке дерева Кошка показала Зайцу книгу. Шелестя перед ней страницами, та явно испытывала своё, книжно-странично-переплётное удовольствие. Раз, два, три - страница за страницей улетали в Ночь, чтобы тут же вернуться к своим делам в переплёте. Под взглядом лежащей Кошки буквы на страницах принялись гоняться друг за другом, некоторые из них ещё и решили разучить омаровую кадриль - в этом им помогала Чеширская Кошка, показывая мягкой лапой все танцевальные фигуры. Но вот листок за листком, страницы улеглись в переплёт, буквы заняли свои места, а Кошка хитро посмотрела на созерцающего этот бардак собеседника.

    - Видишь? Фантазия приходит к тем существам, которые ещё не решили превратиться в Цифры. Мяу! Думаю, именно поэтому люди и не обращаются за помощью к этим милым друзьям Фантазии, ведь Цифры не могут удивляться. А разве можно себе представить Фантазию, которая приходит к таким существам? Может, пора уже им вспомнить, что Люди и Цифры - они все разные?

    Кошка прикрыла глаза, и отпила из чашки, которая появилась рядом с ней. Задумавшись, она помахивала лапой, будто рисуя перед собой танцующие фигуры. Заиграла тихая музыка, вспорхнувшая Книга расположилась перед Зайцем, продолжая шелестеть страницами. Книга думала о только что сказанном Кошкой, и вид имела самый задумчивый. Наверное, решила помечтать о тех Временах, когда Взрослые ещё не были Цифрами. Подул лёгкий ветерок...

    ...от которого уши Зайца нервно зашевелились. Или это сам Заяц так нервничал, наблюдая за тем, как Кошка учит буквы омаровой кадрили. Хотя тут вопрос был в том, нужно ли учить буквы кадрили. Ведь они наверняка, будучи Буквами (именно вот так, Буквами), наверняка умели танцевать омаровую кадриль даже лучше, чем многие мастера при дворе Герцогини.

    - Вот! Вот оно! - вдруг дошло до него, когда страницы задумчиво улеглись обратно в переплет, а Кошка принялась пить чай. - Цифры не танцуют кадриль. Потому-то они совершенно, ну просто абсолютно никак не могут дружить с Фантазией. Ведь это же не понравится ни Цифрам, ни Фантазии. Особенно Фантазии. Если бы Фантазия была Красной Королевой, она бы рубила за это головы! Но она не Красная Королева. Она лучше! - многомудро заметил Заяц, успокоившись от этого и забравшись на стол перед книгой.

    Чайник услужливо подскочил, предлагая свои услуги. Заяц, задумавшись, подставил чашку, у которой отсутствовало донышко. Чайник наклонился, и горячая струя налилась прямо на скатерть. Заяц, не замечая этого, начал пить из чашки. Только через минуту до него дошло, что что-то тут не так. Расширившимися от удивления глазами он уставился в отверстие чашки, анпоминавшей бублик.

    - Прямо как Взрослые... Из тех, у кого в гостях Фантазия не бывала... - удивленно пробормотал он.


  10. Энди-с-Лицом
    Оно близко.

    Этот простой факт липким червем живёт во мне, разъедая внутренности могильным холодом, скручивая все естество в тугой, неразрывный жгут, обвивающий сознание отвратительным щупальцем иррациональности и первобытного, невозможного для цивилизованного существа ужаса. Корни этих липких, мерзких, неземных джунглей концентрированного страха и разложения всего сущего лежат далеко за пределами нормального понимания, далеко за пределами того, что мы зовем своим миром, Нирном, за пределами всего, чего когда-либо касался разум мыслящего создания. Эти корни не могли быть рождены слиянием Ану и Падомая, настолько они не соответствуют всему, что мы знаем об этом мире. Само определение данного факта как «ужаса» не может отвечать требованию описать это чувство в полной мере. То, о чем идёт речь, не принадлежит восприятию, так как восприятие неизменно требует критериев этого мира, слишком узких для подобных сфер.

    Прочтет ли кто-нибудь эти буквы? Я не знаю. И очень надеюсь, что нет. Потому что когда у кого-то возникнет возможность оказаться под этими грубо вытесанными в твердой породе сводами — будет уже поздно. Но эти строки — единственное, что удерживает моё сознание в пределах дозволенного привычной реальностью. Поэтому я буду писать — столько, сколько смогу.

    Сейчас, стоя на пороге окончательного погружения в глубины великого запредельного, я могу собрать в кулак остатки здравого смысла и дать беспристрастную оценку событий последних... Однако, память начинает мне отказывать — я не могу вспомнить, когда пучина отчаяния начала затягивать меня.

    С трудом, но припоминаю, и это одно из немногих воспоминаний, оставленных мне в последние часы, что все началось не так давно, кажется, под конец зимы. Я начал замечать, что из-за стены моего погреба доносится неясный шум. Объяснить природу этого ни на что не похожего шума было решительно невозможно — до того странными и пугающими были эти тихие звуки, расслышать которые можно было, приблизившись к сложенной из каменных блоков стене подвала на фут или меньше. Если бы не случайность, я бы так никогда и не узнал о шуме из-за стены — по крайней мере, поначалу я пытался убедить самого себя в этом.

    Поначалу мне удавалось не замечать звуков, в которых смешивались шорох, стук, поскребывание, даже вой или рык живого существа — такого, что не видел ни один из ныне живущих. Некоторое время игнорировать звуки не составляло труда — я был не самым частым гостем своего же погреба. Престарелый норд, выполнявший в доме обязанности слуги и ключника, так и вовсе был глуховат и, чего греха таить, глуповат — его никакие звуки не беспокоили.

    Так продолжалось довольно долго — до дня моего рождения. В тот день в доме собралась небольшая, но довольно шумная компания приятелей, требовавших вина и хлеба. Первое кончилось довольно быстро, так что мне пришлось отправиться в подвал за новой порцией выпивки. Перед затухающим мысленным взором встаёт мутная картина: стоило мне спуститься по стертым ступеням, как в уши настойчиво начал ввинчиваться тот самый цепенящий звук. Я застыл, ступив одной ногой на вытоптанный земляной пол, не в силах пошевелить даже пальцем. Жалкие попытки взять себя в руки не привели к видимому результату — тело, скованное мерзким шумом, не желало подчиняться командам потяжелевшего мозга. Мне казалось, что примерно так должен вести себя человек, попавший под действие заклинания паралича. Лишь с огромным трудом я буквально вырвал себя из оцепенения и на негнущихся ногах поднялся наверх. В глазах своих друзей я прочитал написанный на своем лице безотчетный ужас, обуявший сознание после краткого пребывания в подвале.

    Я пытался забыть этот случай, но не стоит упоминать, что воспоминания преследовали меня по пятам, а образ ставшего таинственным и страшным погреба являлся во снах, заставляя просыпаться в холодном поту и до боли сжимать обернутую кожей рукоять кинжала, который я, поддавшись странному порыву, начал прятать под подушкой.

    Прошёл почти месяц, но ночные кошмары все еще преследовали меня. Более того, мне начало казаться, будто шум выполз из своего укрытия в подвале и начал растекаться по дому вязкой, пугающей массой. Сидя здесь, я с удивлением обнаруживаю, что воспринимал этот звук как нечто живое. Самое удивительное заключается в том, что сейчас, будучи, как мне кажется, на последнем пике своих мыслительных способностей, я вынужден согласиться с таким восприятием.

    День за днем мое фамильное гнездо, где прожили свою жизнь несколько поколений моих предков, превращался в машину пыток для моего воспаленного сознания. Смехотворные попытки найти спасение в долгих прогулках по Солитьюду и визитах к моим знакомым и дальним родственникам приносили лишь временное облегчение - вечером я вновь возвращался в царство неизъяснимого ужаса и вечной муки, в которое превратился мой собственный дом, доставшийся в наследство от отца.

    Со временем я начал избегать своего же жилища — что вызывало понятные подозрения среди моих знакомых. Все чаще окружающие стали замечать мне, как ужасно я выгляжу. Под глазами залегли тёмные тени — результат хронического недосыпа, — что усугублялось почти инфернальной бледностью и всклоченными волосами. Вдобавок мне стало противно есть пищу, приготовленную на моей кухне — как минимум потому, что на ум неизменно лезла мысль о скверне, затопившей особняк.

    Самым пугающим признаком ужаса, поселившегося в стенах моего дома, было то, что кроме меня никто, казалось, не замечал этих диких, доводящих до исступления звуков. При этом, хоть все уверяли меня, что это игра воображения, вызванная недосыпом и плохим питанием, люди начали избегать визитов ко мне. Я не мог винить их за это — если уж для своего хозяина дом стал личным Обливионом, то чего же ждать от его гостей.

    К концу весны я был на грани полного помешательства. И в один далеко не самый прекрасный день, выходя из дома в очередной отчаянной попытке спастись от зла, окутавшего меня в форме звуков, я с ужасом осознал, что зло это, пропитавшее уже самое меня насквозь, не осталось за дубовой дверью, терпеливо ожидая моего возвращения, как было раньше, а преследовало меня и на улице. И как последняя капля — я начал различать слова. Хотя опять в этом определении я подхожу к границе объяснимого и понятного. Дикая какофония начала принимать связную форму, превратившись в невероятную, невообразимую пародию на песнопения. Сознание отказывается передать новую форму звуков, хотя их и можно было записать буквами. Но от этого жуткие слова не стали бы понятней — нет в нашем мире такого языка, в котором были бы эти пугающие сочетания гласных и согласных, наполняющие слушателя звериным ужасом.

    Лишь два слова мой мозг запомнил, ибо они повторялись множество раз. ЙОГ СОТОТ. Даже и сейчас, когда эта мелодия разложения на мгновение угасла во мне перед тем, как разразиться последним, смертельным аккордом (я знаю, что он близок), даже выводя это сочетание на бумаге, я содрогаюсь всем телом — до такого ужаса доводят меня эти адские булькающие звуки: ЙОГ СОТОТ.

    Тут память окончательно отказывается работать. Последовавшие недели две слились в один беспросветный кошмар, которому не было конца. На следующий день после того, как шум сменился потусторонней многоголосицей, неожиданно скончался мой норд. Сознание услужливо восприняло это как сигнал к панике и погружению в окончательное забвение. Тьма обуяла меня, она заполнила все моё существование, стала неразрывной частью всего, что меня окружает... Тьма, настойчиво вопящая свои строки. ЙОГ СОТОТ.

    Спустя эти самые тёмные две недели на меня снизошла жуткая мысль, за которую я, тем не менее, ухватился, как за последнюю соломинку. К тому моменту я несколько дней не появлялся дома - но напевы, все крепчавшие, не покидали меня ни на секунду. Подхваченный внезапным порывом, я вернулся домой и спустился в погреб. Песнопения, казалось, торжествовали. В руках у меня был неизвестно откуда взявшийся железный прут трех футов в длину. Используя его как рычаг, я разобрал каменную кладку. Тут же нашлась и лопата, так что вскоре в стене образовалась внушительная ниша, нещадно углубляемая с каждым рывком моего исхудавшего тела.

    Я не помню, сколько я вгрызался в рыхлую землю. Но стоило железу инструмента встретить пустоту, как голоса, в последний раз прошептав-прокричав свое неизменное ЙОГ СОТОТ, стихли. Тогда ко мне вернулось сознание, позволив откопать свечу, пару листов бумаги и кусок угля в моем подвале.

    Так я и оказался под этими сводами, в этой комнате, из которой — я это прекрасно понимаю — мне не достанет сил уйти. Свеча догорает, заливая воском верх этого листа. Скоро я останусь в кромешной Тьме. Я чувствую, как вокруг меня смыкаются страшные челюсти ужаса. Я чувствую, как из темноты подкрадывается то, что невозможно описать словами. Я чувствую, как оно готовится последний раз сказать свое ЙОГ СОТОТ.

    А недурно было бы сейчас съесть кусочек хорошего сыра.
  11. Энди-с-Лицом
    Вот, понимаете ли, дорогие друзья, решил я тут блог завести... Вот прямо так сразу и решил. На самом деле, не сразу, но это совершенно не важно. Важно, что я завёл. И, в полном соответствии с названием моего блога, сегодня будет говорить моя геймерская ипостась. Наливайте себе душистого горячего чая, присаживайтесь к нагревшейся от нагрузки видеокарте, заменяющей нам сегодня камин: время поговорить.

    Как вы все, наверное, знаете, The Witcher 3 вышел ещё вчера. И как многие из вас, любимые мои пользователи сайта, заметили, я фанатею от этой игры. Причём это началось задолго до её выхода. Я дошёл до того, что единолично захватил права на публикацию всех материалов по игре на главной странице… Мои коллеги могут подтвердить. И вчера я погрузился в этот мир. К моменту написания этого текста я поиграл совсем немного, буквально пару десятков часов, но мысли-то есть! Вот я и решил ими поделиться. Это ни в коем случае не рецензия, так, набор фактов. Полноценную рецензию я постараюсь написать, когда игровой опыт будет побольше.

    Но прежде чем начать, я хотел бы выразить бесконечную признательность администрации сайта, которая подарила мне ключик на игру. Спасибо вам огромное!


    [list]
    [*]Я видел грифона.
    [*]Игра красива. Серьёзно. Мне, в силу доисторического происхождения этого калькулятора под столом, приходится играть на минималках с парочкой параметров на средних. И даже несмотря на это хамство, игра, чёрт возьми, красива!
    [*]А закаты — так вообще лучше, чем за окном. Пять минут ведьмак стоял столбом, любуясь видом...
    [*]Бои получились неплохие. Чувствуется влияние второй части, а также тень отца Гамлета первой. Разница в том, что за четыре года боёвка похорошела, стала более плавной, разнообразилась новыми фичами. Это заметно даже в начале.
    [*]Анимация радует глаз. Она явно уходит корнями во вторую часть, хотя опять же есть что-то от первой и что-то новое. В целом движения персонажей выглядят достаточно правдоподобно. Если не пользоваться кувырками.
    [*]Меню понравилось, удобно, всё под рукой, функционально.
    [*]Сюжетная затравка на шесть с плюсом. Без спойлеров.
    [*]Побочные миссии есть, причём в первой же деревне их уже немало. Прошёл миссию с охотой на призрака, понял, что описания монстров в бестиарии не для галочки даны. Читайте их. Я серьёзно.
    [*]А ещё миссии радуют выбором. Развязка квеста кузнеца в той же деревне меня убила…
    [*]Русская локализация радует. Специально сравнил с английской — у нас актёры лучше.
    [*]Мир… нет, он не большой. Он ОГРОМНЫЙ. Ради интереса решил пойти просто вперёд. Ему конца-края не видно. Не выдержал, вернулся.
    [*]Мир живёт. Олени там всякие, бабочки-цветочки, птички поют. Вороны на трупах каркают.
    [*]Тут в комментариях к новости с предпоследним трейлером подняли вопрос: насколько каноничен Геральт. По-моему, каноничен. Внешность Герыча уже успела стать моим новым каноном. Классно он получился, что бы кто там не говорил.
    [*]Оптимизация есть. Вылетов нет. Багов пока нет. Что отдельно радует — лица у персонажей не пропадают.
    [*]О сюжете ничего сказать не могу, но вот количество отсылок к книге на строчку диалога радует. Тут вам и единорог, и Мясник из Блавикена… Как фанат Сапека, одобряю. И сочувствую своему другу, который собрался играть, не читая книг и не играя в предыдущие части…
    [*]Сцена со сколопендроидом в начале вызвала бурный ржач на весь дом. Серьёзно, просто эпик. Не понимаю, почему Геральту было не смешно…
    [/list]
    Минусы:[list]
    [*]У вышеупомянутой сцены нет логического продолжения. МЫ РАДИ ЭТОГО ИГРУ ЖДАЛИ!
    [/list]
    А вообще, пока впечатления сугубо положительные. Предварительный вердикт: мы-таки получили то, чего стоило так долго ждать.

    Спасибо за внимание, ухожу в игровой закат. До новых встреч!


О сайте

Правила

Клуб Друзей TESAll



Партнеры

Elder Scrolls Wiki

Elderscrolls.net

Навигация

Главная

Форум

Новости

Моды

Галерея

Статьи

Видео

Мемы

Блоги

База модов игр Bethesda

Моды и плагины для Skyrim

Моды и плагины для Oblivion

Моды и плагины для Morrowind

Моды для Starfield

Моды для Fallout 3

Моды для Fallout: New Vegas

Моды для Fallout 4

Другие моды

Программы и ресурсы

Моды для Dark Souls

Моды для Mass Effect

Моды для STALKER

Моды для Sims 4

Star Wars: Knights of the Old Republic II

Моды для Stellaris

×
×
  • Создать...