Bendy

Кукла — Вас ждут. Забавно, как разительно посещение иных миров в реальности отличалось от того же во снах. Головокружительное, пульсирующее в вестибулярном аппарате чувство вертиго, когда мир кружится перед глазами радужным волчком, подскочивший к горлу желудок и ухнувшее в пятки сердце; когда они, точно марионетки с подрезанными ниточками, один за другим рухнули на неестественно горячий мозаичный пол, Алекс почти показалось, словно некто огромный взял его тело в ладонь и как следует встряхнул. Стеклянный шарик с пляшущими внутри снежинками, сувенир из поездки в Канаду, стоящий на извечно усыпанном обрывками бумаги и бисером журнальном столике перед диваном в их гостиной. Одним осенним вечером он разбил его, желая встряхнуть, но не удержав в ладони — стеклянный шар с размаху врезался в пол, рассыпав по махровому ковру стекло, пластмассовую статуэтку нарядного домика и поролоновые шарики снега. Сердце, совсем как сейчас, подскочило к его горлу — Кэрри любила эту игрушку, она расстроится, так расстроится…   Он судорожно сглотнул, неловко, на четвереньках поднимаясь с мозаичного пола. Не гостиная их уютной квартирки на четвертом этаже, не кричащая роскошью гостиная особняка его, уставленная элегантной мебелью и резными книжными полками из красного дерева. Тонкие, розовые ноготки царапнули маленькую плиточку мозаики — и он тут же одёрнул руку, в ужасе отшатнувшись и быстро плюхнувшись на пятую точку. На мгновение он почувствовал, как его ногти погрузились в тонюсенькую расселину между мозаичными плиточками. На мгновение он почувствовал, как под этим тёплым, почти горячим полом бился чей-то пульс.   Безумие. Сны — это сны, но сейчас происходящее не могло быть сном. Он слышал надрывные, истошные вопли и стоны, то ль боли, то ль похоти, от которых хотелось зажать уши, вздрагивал от болезненного скрежета лезвий металла, доносившихся откуда-то впереди; эта мозаика — религиозные мотивы в некоторых отрывках? Охота на ведьм и костры инквизиции, самосуды, одержимость, Malleus Maleficarum; он отчаянно цеплялся за крохи того, что было ему знакомого, потому абсолютно всё в этом месте кроме этого кричало о своей чуждости. Ему было больно даже смотреть на хаотичную схему той, другой части мозаики. Обхватив себя за щуплые плечи, Алекс слезящимися от дыма глазами заозирался по сторонам. Даррен, чуть склонив голову набок и с блуждающей улыбкой вслушивающийся в вопли и стоны; это… он сделал? Он вытащил их оттуда? Женская фигура в чёрном драповом пальто — это?.. Он не видел ни стен, ни потолка: лишь тянущуюся из кромешной тьмы тёмную, влажно блестящую в пляшущем свете пламени цепь с массивной, старинной люстрой — такой, в какую прежде ставили свечи. Но свечей не было — были кисти человеческих рук. В каждой ногтевой пластинке, словно дрелью, была просверлена кровящая дыра, из которой плавно танцевали огоньки настоящего пламени. Что же это такое — белое, очень важное, и скрывается под чем-то мягким, податливым и жалким? Фитилёк. Человеческие кости были фитильками!   Ему захотелось смеяться.   Когда он уже хотел приоткрыть губы и разразиться истеричным, гомерическим хохотом, горло, в котором что-тоизвивалось, стиснуло в ледяных когтях спазма: поперхнувшись собственным смехом, Алекс судорожно сглотнул застрявшее в глотке то, что чувствовалось небольшой, ещё живой рыбкой. Даррен, подползший чуть ближе и склонившийся над ним со странным, пугающим выражением вдруг замер, застыл, как громом поражённый. А потом… потом была боль. Он зашипел — изогнувшись в спине, вцепившись в воротник чужой рубашки, Алекс с размаху чуть не впечатался головой в мозаичный пол, съёжившись в позе эмбриона. Ноющая боль во лбу, не оценившего подобного жеста, и рядом не валялась с той краткой вспышкой, пронзившей бесформенную область над грудью, чуть ниже горла: кто-то раскалённой проволокой, вдетой в ржавую иглу, вышивал на его коже нечто неописуемое. Это длилось недолго — один, два биения сердца — но этого было достаточно для того, чтобы оставить его без дыхания. Метка. Эти метки — та, что он видел на себе в отражении зеркала, та, что он видел на шее Даррена, чуть дальше от следа укуса, и та, что вспыхнула на лбу этой — они были болезненно схожи. Он не мог сказать, были ли метки одинаковы, но…   Его спаситель, с раздражённой гримасой прижимавший ладонь к своей шее, вдруг оцепенел — с нетипично кротким, очарованным взглядом уставившись куда-то за спину Алекс. До его ушей, из-за спины, донёсся вибрирующий смех и звук ступающих по плиткам каблуков; инстинктивно отшатнувшись, Алекс со свистом втянул пахнущий чем-то подозрительно знакомым воздух и медленно, страшась того, что ему доведётся увидеть, обернулся — в тот же миг поражённо уставившись на то, как женщина, какой он не видел в жизни, грациозно наклонилась к брату Николаса. Властно обхватив ладонью щеку охотно подавшегося вперёд Даррена, женщина с подобным розе ртом погрузила выскользнувший наружу чёрный, извивающийся язык в его глотку. Из груди вмиг обмякшего мужчины вырвался глухой, низкий стон, который мог быть как стоном боли, так и удовольствия. Алекс судорожно сглотнул, порывисто одёргивая прикрывавшую его наготу белую рубашку; почему то, что он сейчас лицезрел, казалось ему чувственнее и в то же время вульгарнее всех снятых в мире фильмов для взрослых, даже самых извращённых, было за пределами его понимания.   Её голос — и ответ Даррена — эхом вибрировали в его барабанных перепонках. Алекс, неуютно поёжившись и потирая метку на груди, упрямо отказывающуюся затухать, хотел молча послушать разворачивающуюся беседу, опустив взгляд на собственные коленки — он категорически не понимал, что происходило в этот момент, а его чувства сейчас играли с ним злую шутку. Паника и ужас почти затмевались экстатическим пониманием от того, что он больше не был в особняке Николаса. Буквальный ад был для него подобен раю на фоне того подвала, на фоне произносимых слов и взгляда зелёных глаз, который… который…   Бешенство. Глубокая, ослепляющая ярость, которую неспособна подавить даже подкатившая к глотке тошнота. Алекс медленно, не поправляя ниспадающих на глаза золотых волос, повернулся к женщине — той самой, что открыла проклятую дверь. Той самой, что была с ним. Его сообщница?   — «Жертва обстоятельств»? — негромко, вкрадчиво прошептал он, исподлобья уставившись на баюкавшую что-то в своих ладонях незнакомку в драповом пальто, даже не думая маскировать враждебность в голосе. Этот самый голос, пусть и охрипший после долгих месяцев молчания, разбавляемого лишь его криками и слезами, всё ещё резал слух своей безошибочной женственностью; по коже пробежались мурашки. — С удовольствием изменю эту характеристику на «жертва хирургического вмешательства».   Но Алекс замолк, резко выпрямившись и навострив уши — потому что Даррен заговорил о том, что интересовало его весьма и весьма сильно. Николас. Осмелившись поднять взгляд на неё…Накераэх, как назвал её Даррен, он почувствовал, как засосало под ложечкой. Она смотрела на него сейчас, взглядом, который он не мог расшифровать — не то чтобы он когда-либо умел. Но видя этот взгляд, Алекс вдруг почувствовал странный укол в собственных глазах, почувствовал как что-то зашевелилось в груди. Это… решимость? Невозможно. Он забыл значение этого слова вместе с воспоминаниями о том, как выглядело его собственное лицо. Он не имел представления о том, кто или что могло их ждать, и не сказать что это его заботило, но что с него взять: он радовался одному лишь тому, что он больше не заперт в том кошмарном подвале.   Даже надрывные вопли на фоне были лучше.

 

Хм. Хмфмф. Божественность тут триггернется? :^)

Кукла Был только ад, но он удалялся с каждым шагом вверх.   А удалялся ли? Странное оцепенение, навалившееся на чужое и одновременно собственное тело Александра Морроу, шептало в его уши сокровенные истины, на деле — совершенно ненужную сейчас информацию, которая была бы ему трепетно дорога в другое время. Удалялся ли от него ад, была ли адом та кошмарная комната? «Нет», мрачно отвечала пробившая его дрожь. «Вряд ли», с неприкрытым сарказмом отозвались подкашивающиеся колени. «Ад не в местах, ад — в людских сердцах», меланхолично прошептало неистово бьющееся сердце фразу, которую некогда сказала ему Кэрри во время их излюбленных вечерних дебатов. «Ты идиот? Беги, нас сейчас прикончат!», истерично вопил в его мыслях ошарашенный, оглушённый, но со скрипом часовых механизмов заводящийся мозг. Из его рта вырвался сдавленный, истеричный смешок.   Александр Морроу уже мёртв, и я убил его.   Даррен что-то тихонько зашипел, попытавшись потянуть его куда-то — но даже Алекс понял, что его проводник тоже был… в некотором смятении. Четыре двери, одна из которых вела… вела к… Нет, Алекс. Опасная линия мыслей. Думай о том, как выбраться — не о том, что ты сделаешь, если вас сейчас поймают. Вернут обратно в подвал, приковав цепями к кровати уже не только во время «игр»… Достаточно!   Как же много тут книг. Я знаю многие! Вон даже, на столике, томик «Старшей Эдды»… Всё это время, в паре десятком метров надо мной, была такая великолепная библиотека. Будь ты проклят, Николас.   Три выхода. Одна — стеклянная дверь, за которой видно обеденную. Другой — коридор, противоположный массивной резной двери, из-за которой доносились голоса. И третий — тоже коридор, ведущий куда-то налево.   — Не туда, — тихонько прошептал он, легко запрыгнув на исполинского диаметра кофейный столик в надежде рассмотреть комнату получше и кивая на стеклянную дверь, — Я слышу там… голоса? Со второго этажа придётся прыгать… Не знаешь, что в коридоре, ведущем налево?   — Я тут жил, конечно я знаю! Сползай, живо! — негромко, с явным раздражением зашипел человек за его спиной. Алекс моргнул, полуобернувшись — и в тот же момент мерзко для самого себя пискнул, когда Даррен бесцеремонно обхватил его за талию, с лёгкостью стягивая со столика. Неловко привалившись на плечо обнажённого по пояс мужчины и ведомый каким-то необъяснимым порывом, Алекс — также обнажённый наполовину, но уже нижнюю — протянул ладонь, зацепившись за корешок пухлого томика «Старшей Эдды».   А потом дверь с оглушительным скрипом отворилась.   Первым, что увидели замершие беглецы, была оторопевшая женщина средних лет в тёмном драповом пальто, которое она даже не соизволила снять — настолько торопилась распахнуть эту проклятую дверь, вестимо. Чёрные, явно крашеные волосы, покрытая родинками кожа и глаза, подёрнутые какой-то млечной дымкой — которые сейчас уставились на них, увеличившись до размеров небольших кофейных блюдечек. Уже потом они заметили людей за её спиной — каждый из которых был знаком Даррену. Алекс, чья кровь загорелась в его жилах от ядрёного коктейля из страха, бешенства и тупой боли в груди, приливая к голове и, особенно, щекам — знал лишь одного, и наброситься расцарапать разгрызть до кости бить его этой чёртовой книгой до тех пор пока это лицо не превратится в кровавую кашу   Первым, что увидела приоткрывшая дверь женщина, была нелепейшая в своей абсурдности картина — и то, что она попросту не могла быть постановочной, лишь делало её в глазах артистки ещё прекрасней. Девушка — поразительно красивая, наверняка, именно так и должна выглядеть «возлюбленная» человека за её спиной — стояла на кофейном столике, привалившись на голого по пояс темноволосого мужчину, с нечитаемым выражением лица обнимавшего её за талию. Девушка, ко всему прочему, также была одета лишь наполовину: белая мужская рубашка, наброшенная на хрупкие плечи, из рук вон плохо справлялась с тем, чтобы прикрывать нижнюю половину тела. Прекрасные пропорции, следовало признать; краешек рубашки из-за того, что обнимавший её человек явно пытался стащить её со столика, задрался выше бедра: точно дразня тем, что едва-едва скрывалось под ним. Какие захватывающие изгибы. Когда женщина, наконец, подняла взгляд на лицо девушки, её дыхание попросту спёрло: кукольное, искусственное в своей красоте лицо сейчас было живее всего, что она видела до сей поры. Какой оскал, какая пылкая ярость и боль в синих глазах!..   Какой красивый и тяжёлый томик стихов, летящий из рук девушки в сторону лица нежданной и нежеланной наблюдательницы...

<невеселый смех> забавно, но именно это я поняла и без подсказок хД Ну что же, понеслась.

<смотрит на Петру, Николаса и всех-всех-всех>   What is my best way through this? I mean, there's no BEST WAY THROUGH ANY OF THAT SHIET, but you know...

потому что ГМ-ход уже есть от провала Петры, не так ли? xD Учитывая, что с ботчем (даже с ДВУМЯ ЕДИНИЦАМИ ИЗ ДВУХ) можно задать вопрос... Скажете, когда можно будет его задать, и будет ли оно всё ещё актуально в новых условиях.

Ну ничего себе сходила в магазин за хлебушком (с). Чёрт бы задрал этот чёртов клан, надо было ещё вчера делать что-то, а не сопли жевать хД <очень выразительный взгляд в сторону Петры> Ну что же, терять более нам нечего. Хер с ним, кидаем Обзёрв, хоть в итоге я почти и передумала.   <лютейший сибирский ор> НЕ ЗРЯ. НЕ ЗРЯ Я ПОЧТИ ПЕРЕДУМАЛА. Ну да и ладно, гуляй, Москва!

Движение "Observe The Situation" в данной ситуации можно провернуть? Если да... это, приблизительно, займет очень много времени, или всё-таки не очень много?

Кукла — Я выведу тебя.   Этого было достаточно.   Взгляд, с сомнением и опаской скользивший с двери на мужчину и обратно, прочно зафиксировался на последнем. Алекс молча вытаращился на человека, представившегося Дарреном — но, что откликнулось в его истерзанной душе куда сильнее, представившего ему имя его мучителя. Медленно, робко даже протянув ладонь навстречу, словно опасаясь, что сейчас собеседник просто расхохочется и ударит его по руке, он принял предложенную рубашку и заёрзал на простынях, повернувшись к Даррену спиной. Поразительное, смехотворное даже доверие — но с другой стороны, что мог сделать этот человек? Напасть со спины? Он мог сделать это и в лоб, не поведя и бровью. Мысли одна хуже другой извивались в его голове, копошась в растерянном и взволнованном разуме. Лишь сейчас он впервые услышал имя того, кто сделал из него это, кто запер его в этом тесном, замкнутом аду и на протяжении этих долгих месяцев насиловал самыми неописуемыми и омерзительными способами. Цепи. Наркотики. Люди с птичьими клювами, взирающие на него сверху вниз и разрывающие перепонки вибрирующим, каркающим смехом. Лихорадочный шёпот, руки на его обмякшем теле, слёзы, текущие по его щекам. «Любимая».   Что-то шевелится в груди. Что ползёт по моим ногам?   Это могло быть ловушкой. Обязано быть, уж коли это не сон. Он… Николас… мог просто утомиться от этих повторяющихся ритуалов, и задумал поиграть с ним, подсунув на блюдечке надежду на свободу — только для того, чтобы в последний миг выхватить её из-под носа и безжалостно растоптать, не прекращая шептать на его ухо то, отчего внутри всё скручивалось в раскалённый добела ком. Этот… Даррен был его родственником, ведь так? «Кузен», кажется. Так в чём же резон этому человеку помогать ему? Он мог послать его. Зачем этот мужчина вообще вломился сюда, в его личный ад? Почему он смотрел так на него?   Вопросы, вопросы, вопросы. У него не было времени ни на них, ни на ответы. Его здесь не было, но с минуты на минуту он мог появиться; Алекс чувствовал его дыхание на своём затылке, ощущал его пальцы на своих плечах. Прочь.   — А… Аре… Але… — натягивая рубашку, достающую ему ниже середины бедра и болтающуюся на хрупком теле как одежда отца на ребёнке, он нахмурился и повернулся к неожиданному спасителю. В шкафу, скромно притаившемся в углу комнаты, была и иная одежда, дорогая и роскошная, но кто мог его осудить за желание надеть что-то, что не было женской сорочкой или пеньюаром?.. Он мог быть наивным, но он не был глупцом. Плата за помощь наверняка будет больше того, что он в состоянии заплатить — и по глазам Даррена он понял, что деньги того интересовали в последнюю очередь. Нет; боль была валютой этого человека, но это неважно. Какими бы ни были мотивы кузена Николаса… какая бы западня ни была ему уготована… Кое-что перевешивало всё то, о чём истошно кричал ему разум, побуждающий его бежать без оглядки, швырнув мистеру фон Ванну его рубашку ему же в лицо, в наивной попытке задержать. Всё, о чём рассказывал ему этот человек, было слишком хорошо для правды. Слишком хорошо для него, Алекса — он давно свыкся с тем, что не будет более ничего хорошего.   Далеко он не убежит, тем паче один. Но если ничто не сработает, если его поймают и вернут в этот ад, а то и попросту убьют… Он хотел сделать кое-что напоследок. И если этот человек мог ему помочь — так тому и быть.   — А…ле…кс. Мен…меня зовут Алекс. Не помню полного имени. Я не знаю… где я сейчас. Чикаго? Неважно, — он уставился в глаза Даррена, и безумие уставилось на него в ответ из этих чёрных омутов. Какие черти таились там? Заботили ли они его? — Веди.   Кто бы мог подумать, что говорить так сложно.   Даррен осклабился, протянув ему руку — наверняка слабо понимая, насколько далеко его собственное лицо было от «внушающего доверия». Алекс не искал доверия — он хотел вырваться из этой адской комнаты, он хотел выбраться наружу, хотел убраться отсюда как можно дальше, и больше всего на свете…   Он хотел вновь увидеть небо. Его тонкие, неприятно женственные пальцы обхватили протянутую ладонь. Сухая и крепкая; пусть и, очевидно, редко встречавшая необходимость тяжелого, ручного труда. Когда вскочивший с кровати Даррен без колебаний и почти на буксире потащил его к перекошенной стальной двери, когда они переступили порог, лишь неистово бьющееся сердце от страха ухнуло куда-то в область живота. Он судорожно сглотнул и выровнял свой шаг, легко ступая босыми ступнями следом за своим таинственным проводником. Будь что будет.   Что ещё он мог потерять, в конце концов?

Кукла Теперь можно было двигаться дальше.   Когда мужская рука легко сомкнулась на его горле, стискивая и вдавливая извивающееся тело в смятые простыни, Алекс быстро моргнул, разжав челюсти — скорее от удивления, чем от чего-либо там ещё. В придачу к омерзительно-горькому привкусу во рту он почувствовал солоноватый, покалывающий края языка вкус мужского пота вперемешку с запахом дыма, которым его кожа и одежда пропахли насквозь — и в следующий момент мир завертелся волчком. Это был первый раз, когда Алекс чувствовал запахи во «сне» — но даже не это было тем, что вырвало его из транса. Плавно перекатившись после того, как его так грубо отшвырнули, Алекс вскочил на четвереньки, порывисто прикрывая трясущимися руками ныне нагое тело. Растрепанные волосы густой, непослушной копной скользнули на глаза; когда он порывисто тряхнул головой, стряхивая их с пути, в ту же секунду на него уставились насмешливые, всё такие же голодные глаза.   От этого взгляда мурашки пробежались по коже — но… и только. Взгляд глаз того вызывал у Алекс жгучее желание содрать свою кожу, заползти в угол и подохнуть там — или желание выцарапать их из глазниц, выскоблить одними лишь ногтями. Эти глаза… Не зелёные. Чёрные — не зелёные.   Губы уставившегося на него человека, прижавшего ладонь к кровоточащей ранке на шее, изогнулись в похожей на гримасу усмешке — а Алекс, звучно сглотнув, инстинктивно сомкнул бёдра, одной рукой опираясь на простыни и другой прикрывая грудь. Это движение, прежде чуждое и далёкое, как позабытое звёздное небо, сейчас казалось невыразимо естественным. От этой мысли в его груди что-то мучительно дрогнуло и заворочалось. Губы предательски дрогнули.   — К…к… — он хрипло закашлялся, съёжившись на смятых простынях. Смятение, гнев и крошечный огонёк надежды вновь вспыхнули в его груди — первые мысли не обманули? Это был… другой человек? Это был не сон? Как же мучительно болело горло… когда он в последний раз говорил? Кричал, плакал, рыдал, рычал… Но когда он в последний раз произносил человеческую речь? — К-к-кто?..   Неожиданно он вздрогнул; затравленный, оживший взгляд метнулся в сторону двери. Сколько времени он провёл, уставившись в поверхность тяжёлой стали, сколько раз чуть не содрал ногти, пытаясь сделать что-нибудь с замком. Эта дверь, эта ненавистная как всё в этом месте дверь…была открыта. И тут же вслед за этим хлынули ощущения и эмоции совсем недавние — этот же взгляд уставился на незнакомца, который… который попытался…   Он подавил рвотный позыв, скрутивший живот в тугой узел. Нет, не время. Бежать, бежать отсюда — пока дверь ещё открыта. Пока не вернулся он.

  Coolness: +1  

Кукла Путь был открыт.   Боль в груди — пронзительная, ноющая и столь щемяще знакомая дыхнула в его лицо хлынувшим от искрящегося замка белым дымом, горячими и гладкими когтями заскользив по щекам. А ведь на какую-то жалкую секунду он почти поверил в то, что это происходило наяву. Почти поверил в то, что свобода была так близко: настолько настоящими казались ощущения и то, что происходило перед его глазами. Но этого не могло происходить — за тысячи часов, проведённых в этом замкнутом аду, он успел смириться с одной очевидной, прозаичной в своей честности мыслью: никто не придёт. Горький, медный привкус во рту, покалывающий нёбо и онемевший язык липкой и вязкой слюной, которую он никак не мог сглотнуть. Очередной сон, очередной обман, очередная попытка вонзить крючья в его плоть — на сколько подобных он уже клюнул, в отчаянии бросаясь к каждой предложенной наживке? Он скользнул спокойным, безучастным взглядом с оплавленного замка двери, ставшей за это время такой знакомой, на выросшего в проходе мужчину, подозрительно озирающегося вокруг. Знакомые черты лица. Знакомый цвет волос. Глаза…   Я действительно думал, что это сработает? Что эти сны, этот странный мир помогут мне спастись? Он никогда не уйдет: он был слишком глубоко внутри, какие бы маски он не носил. Извивается, дрожит, пульсирует…   Боль в груди, слишком острая и невыносимая. Чем сильнее он сопротивлялся, тем сильнее она становилась. Именно поэтому он сделал то, что делал всегда: притупил своё сознание, позволил ему, как крошечному крабику, заползти в свою раковину, отдалившись и отпрянув от собственной кожи вглубь, как можно глубже. Как только человек сделал первый, напряжённый шаг в его сторону — словно приближаясь к забившемуся в угол дикому зверьку — девушка не шелохнулась, остекленевшим взглядом следя за каждым его движением. Если он прямо сейчас набросится, она не отреагирует. А должна ли? Ища спасения от кошмарной реальности в мире снов, Алекс, притихший и затаивший дыхание на самом дне вязкого омута своего разрушенного разума, не учел одного печального факта, о котором не следовало бы забывать: сны были отражением реальности. Как девушка, которая смотрела на него в отражении зеркала, сны искажали его собственный несчастный рассудок. Это мог быть только сон. Возможно, он… уже перенесся? И если он поддастся течению, что уносило его сейчас, как говорила та путешественница…   Я действительно ничего не понимаю, ведь так? Я даже не знаю, почему я здесь. Словно я смогу забыть… Зачем вообще пытаться?   Он сделал ещё шаг навстречу девушке. То, что произойдет дальше, будет ясно без слов: в момент, когда он привалился рядом с ней на одно колено, придавив мягкую перину роскошной кровати, это поняла даже она; Алекс так точно понял. Даже не пришлось вслушиваться в мягкое, хрипловатое бормотание, которым мужчина пытался их успокоить. «Их»? Какая глупость… здесь не было никого, кроме него. Сны не считаются. Она не считается. Лишь шкура, в которой можно спрятаться. Но когда вторгшийся в его сон человек коснулся её плеча, он вздрогнул.   Как можно сражаться с чем-то, что уже произошло?   Он тряхнул за его плечо, промолвив что-то; эти слова белым шумом звенели в ушах.   Нет ни понимания, ни причины…   Голова дёрнулась, густые локоны волос заслонили глаза; щеку покалывало крошечными иголочками. Он что… ударил его? Это что-то новое. Новый способ пытаться вытащить его на поверхность и освежевать, извлечь сырую, мучительную боль. Это всё, что у него осталось. Он не отдаст её.   …есть только жизнь, и эта моя.   Его ладонь легла на бледные колени, с силой надавив. Он знал, что к этому всё шло. Она тоже. Именно из её горла вырвался сдавленный, жалкий всхлип, когда он сорвал с её тела шёлковый пеньюар. По щекам стекли капельки солёной влаги, когда язык человека грубо вторгся в её рот, покусывая мягкие губы. Слёзы… её? Его? Была ли разница? Его здесь даже не было. Он не здесь, он спрятался.   Я уже говорил это себе миллионы раз. Почему я отказываюсь это принять? Он останется.   Прикосновения — знакомые, ненавистные, отзывающиеся упругим комом тошноты в горле. Он заворочался в своей раковине; сейчас не было наркотиков, не было цепей. Отдалиться, спрятаться, закопаться туда, где его не достанут… А потом пальцы скользнули меж её ног, и Алекс закричал. Она, конечно, осталась неподвижной — кукла привыкла к этому. С ней делали и худшие вещи. Когда он повалился на неё сверху, придавливая своим телом в простыни, она никак не отозвалась. Горький привкус желчи во рту.   Толчок. Алекс кричит в бессильной ярости, в отчаянии заметавшись по своей тесной раковине. Страх. Это всё, что от него осталось?   Толчок. Алекс царапает своё лицо, согнувшись пополам и касаясь лбом илистого дна. Отвращение. Это всё, что его ждёт?   Толчок. Алекс теряет себя, теряет то, что пытался сохранить. Поверхность, солнца над которой всё так же нет. Это всё?   Толчок. Алекс видит безумный, маниакальный взгляд непроницаемо чёрных глаз. Чёрных?.. Взгляд, которого Алекс прежде не видел в этих глазах: взгляд человека, испытавшего мучительную боль, человека, который хотел причинить эту боль другим стократ. Радужку не разделить от зрачка. Аниридия? Нет. Лишь ублюдок, который сегодня забыл приказать своему бугаю приковать меня к кровати, прежде чем накачать дурью.   Треск. Раковина с жалобным хрустом крошится, но внутри неё был не жемчуг: просто его собственные зубы, сомкнувшиеся на горле человека, мучавшего его на протяжении всех этих кошмарных месяцев. Он бился с отчаянием рыбы, выброшенной на берег, с кошачьим шипением извиваясь и пытаясь выцарапать ему глаза, пинаясь и брыкаясь: похоже, в нем действительно осталось немного от человека. Хорошо. Обезумевшее животное все же было на ступень выше мясной марионетки с подрезанными ниточками, которую из него пытались сделать. Кукла, которую он сам создал для самого себя.   Может, если он убьет этого ублюдка во сне, тот умрёт и в реальности. Даже если и нет… он хотя бы попытался.

<стремительно жалеет о своих выборах в жизни> да что не так с этой семейкой

А, точно. Почему я подумала про сына?.. Сейчас поправим-с.

<нечленораздельный ор на сибирском> За чтоооооо? Почему именно это? Life is a prison, and we all serve our sentences. Ну, это было бы очень интересно показать, на деле. Но ух как болезненно.   Ну что же. Попробуем и сами. Если что-то будет неуместно, Лорд, поправьте пожалуйста. Крючок [Алекс]: "Вы должны узнать судьбу ваших близких и то, что произошло с ними за время вашего отсутствия. Крючок [Петра]: "Вы должны расследовать, почему племянник мэра так желал заполучить принадлежащее вам по праву".

Кукла Солнце…   Четыре месяца глубоко в утробе кошмарного чудовища. Четыре месяца подрагивающей млечной пелены перед глазами, которую невозможно ни сморгнуть, ни стереть. Четыре месяца сердца, прекращающегося биться каждый раз, когда по ту сторону двери доносился даже еле слышный шорох — потому что никто не приближался к этой двери, кроме него и его лакеев. Четыре месяца безнадёжных порывов покончить с этим, обречённых не потому, что это было невозможно — но потому, что даже теперь, даже после всех испытанных кошмаров и криков в пустоту, его страх вгрызался в него, обгладывал до белоснежного блеска жалкие кости жалкого труса, неспособного даже откусить свой язык. Четыре месяца, за которые человек низвел себя до кожаного мешка плоти и этих костей. Четыре месяца без мечтаний, желаний и порывов: лишь животный инстинкт спрятаться, заползти и забиться, впившись зубами в собственную кожу и содрав её с тела, как грязную скатерть со стола, которой теперь лишь одна дорога — на помойку. Четыре месяца хлюпающего звука, мужских стонов, шёпота и воплей, эхом отлетающих от стенок идеально гладкого черепа, из которого кто-то неспешно, десертной ложечкой, выскреб мозг.   Четыре месяца… а четыре ли? Никто не говорил. Более того — никто не спрашивал. Не нужно было. После первой, неописуемо кошмарной недели, пока он ещё пытался вести счёт времени, он уже понял смысл своего предназначения: мясная марионетка с подрезанными ниточками. Ту, первую неделю, которую он ещё не мог целиком осознать произошедшее, он пытался спрашивать, молить, кричать и сопротивляться: он не отвечал ему. Говорил, шептал, кричал и орал до саднящего горла, но не отзывался — потому что разговаривал не с ним.   После этой недели он перестал говорить. Единственной причиной, по которой он не забыл звук голоса — омерзительного, мягкого, женственного голоса, были его собственные крики и его плач.   Смятение и шок, поначалу. Когда он неподвижно лежал под этим стонущим ублюдком, с остекленевшими, блестящими от слёз глазами, не в силах даже моргнуть без усилия, одуревший от ввинчивающейся боли и укутавшего рассудок кислотного тумана морфия и других наркотиков, он пытался размышлять. Пытался думать, отследить каждый свой шаг, каждую ошибку, которая привела его к этому. Он помнил немногое — лишь леденящий, сковывающий страх сойти с ума. Его рассудок был единственным, что осталось от него — единственной спасительной ниточкой, которая робко вторила в его мыслях: он был. Там, за этой дверью, за спиной шепчущей на его ухо твари, была жизнь, которую некогда он мог называть своей. Семья, друзья, работа, увлечения.   Кэрри — милая, бедная Кэрри, ради которой он был готов умереть; какие дебаты он устраивал с нею вечерами после работы, когда они устраивались вместе на диване! Разные вещи, чудные вещи: о том, что будет испытывать человек, вмиг лишённый всех органов чувств, о том, что произошло бы, если крупный город поглотил длительный — не меньше месяца — блэкаут, какую часть своего тела они бы улучшили, окажись в их распоряжении доступ к технологиям будущего, которое в их представлении выглядело не иначе как киберпанком, о парадоксе Ришара и теоремах Геделя о неполноте — когда они пытались описать порядок и хаос их собственными терминами, энтропию и её сущность неопределённости, в которой определено лишь само наличие этой неопределённости… Они всегда беседовали друг с другом — пусть даже он никогда не мог понять её истинных чувств. Он изо всех сил пытался, надеясь, что этого было достаточно. Не было. Ричмонд — когда они увиделись в последний раз, он уже готовился покончить с собой; Рич словно почувствовал что-то тогда, замешкавшись и подняв на него неуверенный, напряжённый взгляд. Он помнил как, трясясь и обливаясь потом, чуть ли не собственной грудью прикрывал спрятавшегося в его кабинете перепуганного врача, пока внутрь пыталась ломиться объевшаяся белёны бывшая пассия последнего — у которой, ко всему прочему, каким-то дьяволом оказался припрятан в дамской сумочке Glock 18. Одним лишь чудом, не иначе, он сумел заговорить ей зубы до поры до времени; облегчение, испытанное им в момент, когда один из перепуганных пациентов набрался решимости и со стремительностью атакующей гадюки повалил вопящую девицу на пол, выбив из её наманикюренных пальчиков чёртов огнестрел, нельзя было сравнить ни с чем. Именно после этого он и сдружился с благодарным Ричмондом; некогда он думал, что не был таким уж плохим другом для него. Он был худшим. Его работа. Долги по колледжу, утомляющее, осушающее досуха обучение, напряжённая и ответственная работа — и тем не менее, он любил эту работу. «Врач от бога» — нелепый оксюморон, и пусть он не был лучшим хирургом даже в этом чёртовом городе… он был весьма неплохим, и ему нравилось заниматься тем, чем он занимался. Ребекка посмеивалась над ним, но никогда — по злому; ему казалось иногда, что она считала его чем-то вроде сына, и признаться честно, иногда она напоминала ему его мать. Он был счастлив, пока… пока он не спустился в подполье в поисках лёгких денег, и пока не расплатился за них совестью и человечностью. Человек ли он до сих пор? Интересы. Книги — преимущественно научная фантастика, и преимущественно в виде аудиокниг. В отличие от Кэрри, малость падкой на социальные сети и беседы в многообразии мессенджеров, он предпочитал фильмы и анимацию. Некоторое время увлекался германо-скандинавской мифологией, не очень глубоко, но достаточно, чтобы изрекать по памяти цитаты из «Перепалки Локи» и припоминать большую часть текстов из сборников вроде Речей Вафтруднира, Старшей и Младшей Эдды… не говоря уже даже про песнь о Нибелунгах. Всё ещё помнил, какой ступор у него вызвало первое знакомство с… интерпретацией от одной достаточно именитой компании. В этих вопросах он безбожно устарел, со слов посмеивающейся Кэрри — «иногда следовало просто отключить мозг и посмотреть неплохой фильм». Ему бы стоило отключить мозг навечно.   Это длилось… месяц, два?.. Он потерял счёт. В этой богато уставленной комнате с дорогостоящей мебелью не было ни окон, ни часов; единственным индикатором был щелчок в двери, от звука которого кровь стыла в жилах. Когда он поймал себя на том, что в голове у него не осталось мыслей, когда он первый раз сбился со счёта дней, проведённых в этом аду, когда никак не смог отвлечь внимание от отвратительной боли, ввинчивающейся в тело с каждым толчком, произошло то, чего он страшился сильнее всего — то, из-за чего его и без того кошмарные сны обрели пугающий, противоестественный поворот.   Он начал сходить с ума.   Мелочи, поначалу. Он начал забывать — от небольших деталей, вроде имени стоящей на ресепшене девушки в его госпитале и того, как выглядело его прежнее, настоящее лицо, до звучания голоса Кэрри. Этот момент, когда ловишь себя на мысли, что забываешь дневной свет, забываешь лица родных и близких, и был переломным. Момент, когда он потерял надежду и перестал барахтаться, обмякнув брошенной в вязкую топь тряпичной куклой. Ему было необходимо уцепиться за что-то, что угодно: он не мог позволить себе потерять рассудок, не мог позволить себе забыть. И посему, он уцепился за единственное, что ему оставалось — единственное, что у него было, когда песчинки его прошлой жизни высыпались меж его дрожащих пальцев.   Столько ночей он истязал себя, безуспешно силясь понять, чем же он заслужил этот ад, в который превратилось его существование. К чему идти на подобные ухищрения? Похищение, богом проклятые операции, эта комната, в которой он запомнил каждый дюйм, каждую завитушку на отвратительных обоях, каждую шероховатость на узоре прикроватного столика, каждую засечку на раме зеркала… К чему всё это, почему, почему он? Слова, которые этот ублюдок хрипел, врываясь в его накачанное наркотиками и привязанное к кровати тело, не имели никакого смысла. И тогда, он перестал искать его в них. Он стал ненавидеть.   Не та ненависть, которую принято подразумевать под этим словом. Нет, нечто глубже — нечто, извивающееся в его груди, под самой кожей — на том месте, где он увидел вспыхнувший и тут же исчезнувший странный, незнакомый символ. Ненависть, от которой кровь, что прежде стыла в жилах от щелчка в дверном замке, обращалась в пламя. Он замолк тогда — знал, что стоит ему произнести хоть слово, и он просто потеряет себя. Слёзы, рыдания, всхлипывания и болезненные стоны тогда прекратились — он молчал, уставившись в одну точку мутным от препаратов взглядом, неизменно лишь вздрагивая от омерзения, когда до его ушей доносилось слово, ставшее за эти месяцы тошнотворным: «любимая». Он ненавидел это слово, ненавидел это место, ненавидел собственное отражение, ненавидел людей с птичьими клювами, наблюдающих за его унижением и, прежде всего, ненавидел его — ненавидел всем, что осталось от разорванной души и разума. Но и эта ненависть прошла в один момент. Когда, после одного особенно кошмарного «рандеву» он безмолвно лежал, съёжившись в позе эмбриона на кровати рядом с ним — как и всегда, рухнувшим рядом с ним после того, как ублюдок кончил и уже принялся за свою безумную мантру. Он лежал, уставившись в небольшую завитушку на окованной раме напольного зеркала и сквозь пелену дурмана отстранённо жалея, что он не мог дотянуться до глотки этой твари, когда ужасное осознание сразило его, разразив электрическим разрядом от макушки до кончиков пальцев. Со рваным, всхлипывающим вдохом он оцепенел, уставившись на отражение в зеркале: хрупкая, съёжившаяся на кровати девушка взирала на него оттуда, в ужасе расширив потемневшие от боли глаза; её приоткрытые губы предательски дрожали.   Он не мог вспомнить собственное имя.   Из нагой, белой груди девушки в зеркале вырвался сдавленный, жалкий всхлип — и когда она быстро зажмурилась, мир погрузился во мрак.   Возможно, в этом кошмаре ещё было хоть какое-то милосердие. Подобие его, если быть точным: ведь, когда он распахнул глаза, он был уже не в этой кошмарной комнате. То, где он оказался… сложно было описать словами. Он очнулся на исполинском, мягком цветке с мясистыми лепестками, чем-то напоминающими человеческие губы: подслеповато, точно прозревший слепец, впервые увидевший мир, он огляделся по сторонам. Место, в котором он очутился, напоминало гилею, дождевой лес — если все растения были сшиты из плоти рукой неведомого безумца. Обтянувшая хрящи кожа была их листьями, покрытые кровавой плёнкой кости были их корой, жилами были их лианы, пульсирующая плоть — лепестками, а зубы — почками. Когда он осторожно, с опаской — точно не веря в своё счастье, не веря даже в сиюминутную надежду на свободу — попытался опуститься на землю, светлая, покрытая складками кожистая почва влажно чавкнула под его миниатюрной лодыжкой. Дряблая земля заходила ходуном, зашевелилась под ним — и медленно, лениво, складки начали собираться. Он в благоговейном ужасе уставился на жёсткие, длинные волоски, мелькнувшие перед его носом — и в следующий миг он смотрел в помутневший, раздутый и пронизанный красными капиллярами глаз, уставившийся на него в ответ из-за полуприкрытых век. Моргнув, больше от удивления, чем от чего-либо ещё, он завороженно следил за тем, как око синхронно моргнуло вслед за ним — и резко, внезапно зажмурилось, будто от пронзительной боли. От необъяснимого, неосмысленного сочувствия у него скрутило живот, засосало под ложечкой — и, когда он уже хотел протянуть ладонь в сторону странного глаза, тот распахнулся вновь. От увиденного мурашки пробежались по его коже. Из зрачка, поражённого мутной плёнкой катаракты, на него уставилась россыпь звёздного неба: густая, непроницаемая чернота, усеянная переливающимися бриллиантами драгоценных звёзд. С приоткрытым ртом он смотрел, как поверхность глазного яблока покрывалась рябью, распухала и подрагивала — пока, наконец, не лопнула с глухим, омерзительным хлопком.   Когда он очнулся в старой, ненавистной комнате, чувствуя за спиной движение и слыша хриплое, разгорячённое бормотание истязавшего его безумца, он не смог более сдерживаться, не смог держать горделивую презрительность пожиравшей его ненависти. Поджав ноги к груди, девушка в отражении зеркала глухо, сдавленно заплакала — и продолжала ещё долго после того, как он ушёл, продолжала до тех пор, пока не высохли слёзы.   Алекс. Он… Алекс. Эту малость тот ужасный мир помог ему вспомнить.   Лишь после того как он сумел повторить это, смог выбраться в этот поразительный, тошнотворный и чудесный мир, он смог уцепиться за ускользающий рассудок. Если бы не этот мир, если бы не эти сны, он сломался бы окончательно. Бескрайние пустыни, где каждой песчинкой был крошечный крабик с белоснежным панцирем, острыми клешнями цепляющийся за подошву ног с каждым шагом, пока они не начинали кровоточить; тёмные шпили, оплетённые бутонами пульсирующих стеклянных роз с бумажными стеблями, которые были исписаны выдержками из анатомических атласов; океаны крови с плавающими в них полуразложившимися трупами китов, всплывших брюхом к небу — брюхом, на котором возвышались ужасающие крепости, на которые ему было жутко даже смотреть. Этот мир был опасным и жестоким, но он был — как и был он сам, странствующий по нему всё доступное ему время, пока бесчеловечная реальность грубо не вырывала его обратно.   Теперь он сидел, поджав ноги к груди и уставившись невидящим взглядом на поднос с пустыми тарелками. Смятение, боль, страх и ненависть… было ли это всем, что осталось от него? Та путешественница… единственная живая душа, с которой ему удалось поговорить за все эти месяцы. Он почти сошёл с ума — и теперь, прокручивая в голове сказанные ею слова, он начинал колебаться. А «почти» ли?..   «Единственный шанс — вновь дождаться, пока он закончит ритуал и перенесёт вас сюда».   Он отвёл взгляд, уставившись в напольное зеркало. Оттуда на него смотрела девушка, при встрече с которой на улице у него бы спёрло дыхание: отточенные, идеальные — кукольные почти черты лица, роскошные волосы с гладкостью отлитого золота, миниатюрный, чуть вздёрнутый нос и большие, печальные глаза, в которых уже с трудом можно было разглядеть прежнюю голубизну. Тонкие руки, которыми она обнимала свои колени, едва заметно дрожали, шелковый пеньюар едва держался на её щуплых плечах — дёрни она хоть одним, и он спадёт к её бедру.   Приступ тошноты подкатил к его горлу, сдавив удушающей хваткой ледяных пальцев. Алекс медленно отвернулся. Сколько раз он смотрел в это зеркало — сколько раз пытался убедить себя, что это была лишь шкура, в которой он мог спрятаться от кошмара, происходившего с ним наяву. Те ужасы, что происходили в этой комнате, происходили с этой девушкой — не с ним. Это не могло происходить с ним, ведь так?   Встреча с той женщиной во сне, на ветке гигантского платана с алыми листьями и белой корой. Жалость и сомнение в её глазах, сказанные ею слова. «Если ты готова рискнуть остаться здесь и душой, и телом…» Он не был готов. Но, быть может, она — эта девушка, смотрящая на него из отражения — могла. Может, она была достаточно храбра — может, она была достаточно сильна. Не выглядела таковой, но может…   …нет. Его ладонь сжалась в кулак, тонкие и острые ногти впились в его ладонь. Её не существовало — как не существовало и кого-либо, кто мог ему помочь, кроме него самого. Нет, достаточно. Он даст себе клятву — себе, а не этой кукле в зеркале, плаксиво скривившейся от боли. Нет. Нет.   Сегодня это всё кончится.   Так…   Солнце. Кэрри… это имя я не забуду, даже если от меня не останется ничего.   …или…   Алекс. Меня… звали Алекс — и я был, даже если этого никто больше не помнит.   …иначе.

По всей видимости. :sweat: Ничего страшного, может быть, ещё пересечемся!

Ох ну надо же. Я, конечно, понимала то, что будет жутко и дарково - рассчитывала даже, буду откровенна, но это просто восхитительно. Мой поклон, Лорд. Сейчас начну потихонечку царапать ответ, но стоит узнать - каким психическим состоянием сейчас отличается Алекс? С одной стороны, в вопросе движений и удержаний изменений вроде не было, но учитывая эту ситуацию... "Стабильностью" там пахнет лишь чуть, и то лишь от парня напротив.

Но ведь тогда бы и не было такого напряженного поворота!

Полагаю, финал пролога Инишиала.

Надо же, никто не умрёт в прологе! возможно, всё ещё может измениться   Тем временем отредактировала анкету. Сегодня уже поздно - ничего, если завтра напишу по поводу скипа, Лорд?

А? Что? Вы мне? Процитировали меня, но процитировано что-то... не в тему. <_< Брошу на всякий случай, если всё-таки мне. Если не мне, то не обращайте внимания. Харизма +2.   creeper oh man