Bendy

Кукла — Почему ты оставил меня?   Слова застряли в его глотке ошметками гноя. Этот гной, эта гниль — они были причиной?.. С острым вдохом он сгорбился, прижимая к себе рыдающую жену, как если бы пытаясь укрыть, защитить её собственным телом. Мягкая, маленькая, с невыразимо тёплыми руками и энергией как у небольшого солнышка. Солнышка, которое он потушил. Она всегда держала всё в себе, глубоко внутри своего сердца: все переживания, все тревоги и всю мучительную боль, выедавшую её изнутри. Она была сильной; куда сильнее его самого. Но даже сильный человек не может выдержать то горе, что свалилось на неё, в одиночку. И, из-за его трусости и страха, ей пришлось выдержать его в одиночку. Эта трусость и страх — они были причиной?.. Он хотел сказать ей, как сильно он её любит; как сильно хочет, чтобы она была счастлива. Но его слова никак ей не помогут. Он не смог, не сумел помочь ей тогда — кто же дал ему право считать, что он сможет сейчас? Что он был достаточно силён, чтобы помочь ей сейчас?   «Почему ты ушёл, Алекс?»   Почему же?   Я... не хотел уходить.   Он дождался, когда она уснёт. Сам уложил её спать, убедившись, что она примет свои таблетки и подождав, прежде чем... Он планировал это с того самого дня, когда нашёл её в ванной, когда со слезами на глазах, воя до саднящего горла, пытался вытащить её с того света обратно сюда, обратно к холоду, пустоте и боли. Кому он?..   Я... не хотел умирать.   Ампула в кармане и заполненный воздухом шприц, который он... Пентобарбитал. Не то средство, которое можно легко отыскать в аптеке. Он выкрал его из госпиталя, в котором работал, во время ночной смены, отключив камеры и подрезав проводок электрозамка. Для того, чтобы остаться, чтобы идти вперед и быть опорой, нужна сила, которой у него никогда не было. Для того, чтобы лишить себя жизни, нужна храбрость, которую он потерял. Лицемер, трус и подлец. Кому он лгал? Себе?   Такова жизнь. И та, которую я столь небрежно отбросил, была моей.   Кэрри, съежившаяся в позе эмбриона на пустой кровати, обнимающая себя за живот. Ричмонд, медленно извлекающий из альбома фотографию и спрятавший лицо в ладонях. Кому же он лгал?.. Себе? Или им?   Кэ...рри...   Он сделал то, что должен был. Он лишь хотел, чтобы она была счастлива. Чтобы вновь улыбнулась. Чтобы вновь взошло Солнце. Это было невозможно, пока он ещё дышал.   Я люблю тебя.

Кукла Ты не задавал себе таких вопросов.   Потому что не существовало ответов, которые теперь стоили хоть чего-то.   Сосущая, ледяная пустота шевелилась в животе стоящего в кромешной тьме человека, медленно извиваясь, пуская корни в его внутренности, пронизывая насквозь кости и переплетаясь с венами, кровь в которых застыла. Рассудок, притупившийся от всей этой боли, поражал кристальной ясностью и чистотой в этот момент: сырое, неогранённое горе, в котором он не мог сознаться даже самому себе, похоронив себя в рутине и бесплодных попытках исправить неисправимое, вернуть времена, что сгнили и разложились в его ладонях. Он не должен был, не должен был творить эту бесчеловечность, собственными руками, собственными пальцами сплетая копившуюся боль и горечь в жизни тех, кто не достоин жить, и агонию тех, кто заслуживал лучшего. В это мгновение, в этот миг за пределами времени, он узрел забрезжившую и погасшую перед глазами жестокую правду жизни. Кожа, мышцы, ткани, кровь и кость... он видел лишь их, слишком слепой, слишком зациклившийся на собственных прогнивших чувствах и собственном тошнотворном страхе. Сейчас, в эту крошечную песчинку времени, он осознал весь грандиозный размах ничтожности и важности. Сколь много, много раз он корил себя за свои ошибки, с упрямым постоянством продолжая делать их, спотыкаться о те же тела, что он укладывал на своём пути. Тела людей, чья кровь была на его руках. Тела людей, чьи слёзы засохли на его щеках. Страх. Всё это долгое, долгое время, все эти месяцы. В этот момент, во всепожирающей пустоте в своей груди, он не чувствовал ничего: ни вгрызающегося в его кости страха, ни ослепляющего, бездумного гнева. Впервые за долгое время, впервые за эти месяцы...   Он по-настоящему думал о ком-то, кроме себя.   Каждый её всхлип, каждая дрожь щуплых плеч отзывалась глубоко внутри щемящей, мучительной тоской. Она не должна была плакать, не должна была страдать так, как страдала сейчас; всё остальное не имело значения. Он содрал бы с себя кожу, вырвал бы глаза и срезал плоть с костей, если бы это сделало её счастливой. Один лишь миг: миг лицемерной жертвенности, которую он никогда не сможет осознать после. Он хотел потянуться к ней, хотел обнять и успокоить, сделать то, что должен был сделать с самого начала, но не нашёл в себе храбрости, закутавшись в кокон, словно гусеница, в собственную боль и трусость. Но прикосновение не принесёт ей тепла. Сосущий, пустивший корни холод, хрустящий инеем на его зубах. Что-то зашевелилось внутри него. Лишь кокон из трусости и боли. Куколка.   Он сделал шаг, другой, третий; она не становилась ближе. Глухие, сдавленные рыдания становились всё тише, всё горше: боль в глазах становилась всё невыносимее. Он хотел коснуться её, согреть собственной кровью, если понадобится. Миг лицемерной жертвенности: он устремился к ней изо всех своих сил, протянув ладонь, почти каясь кончиками пальцев её плеча.   Он не задумывался о том, что случится, когда переключатель щёлкнет вновь.

Кукл* А зачем?   Он не задавался такими вопросами.   Во рту, заполненному вязкой и липкой слюной, был гадкий, кисловато-горький привкус рвоты и чего-то металлического. Судорожно сглотнув, мужчина с хриплым, рваным вздохом схватился за металлические поручни, помогая себе подняться. Его руки словно охватил тремор: пальцы судорожно вцепились в старое железо, уже подъедаемое пятнышками ржавчины. Сырой, затхлый воздух отозвался в лёгких новой волной тошноты. Тело едва слушалось его.   Неважно. Неважно. Прочь отсюда – неважно куда, неважно зачем. Из его глотки вырвался жалкий, дрожащий стон, когда Морроу заставил себя сесть, свесив ноги с операционного стола. Его чем-то закачали? Симптомы напоминали морфий… или лошадиную дозу наркоза. Это объясняло то, почему перед невыносимо болящими глазами всё плыло, как на американских горках. По крайней мере ощущения были такими, словно в него на полной скорости врезалась вагонетка.   Как я тут оказался? Это шутка? Чья-то дурная шутка?   Нельзя тут оставаться. Нельзя. Когда Кэрри проснётся, он уже должен быть дома. Господи, как же крутит всё внутри; он не чувствует всю нижнюю половину тела. Он должен… Должен быть…   С глухим звуком он рухнул на бирюзовый кафель, согнувшись пополам: даже не почувствовал боль в коленях, которая в другое время была бы просто одуряющей. Вместо этого он, лихорадочно хватая ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба, и обнимая себя за плечи, начал буквально ползти в сторону двери. Всё тело казалось точно чужим. Какой дурью его обкололи?   Я… был в другом месте. Я…   Как он уснул здесь? Почему…   Из приоткрытых губ на кафель медленно спустилась струйка розовато-жёлтой слюны. Тошнота подкатила с новой силой, стены закружились вокруг, смыкаясь над головой; он натужно сглотнул, зажмурившись и стиснув зубы. Александр Морроу. Он – Александр Морроу. Это лишь сон, дурной сон на почве стресса. Кость, кожа, мышцы, мясо, мясо, мясо… Страх сомкнулся на его горле. От морозного сквозняка кожа покрылась мурашками – там, где он чувствовал ещё хоть что-то. С почти нечеловеческим усилием поднявшись на ноги, которые с таким же успехом могли быть деревянными обрубками, он пошатывающимся, неровным шагом устремился к распахнутой стальной двери, подслеповато щурясь в попытке разглядеть хоть что-то и стараясь не смотреть на усыпавшие пол, впивающиеся в подошву его ног осколки костей и желтовато-бурую жидкость, стекающую по стенам. Александр чувствовал себя неопытным кукловодом; тело, ставшее словно чужим, слушалось из рук вон плохо.   Лишь галлюцинации. Лишь галлюцинации.   Руки трясутся так, что и скальпель держать не могу. Где же те деньги, которыми мной расплатились за операцию? У меня мог родиться сын… Кому я лгу? Себе? Им? Кэрри, Ричмонд... Неудачное же я выбрал время для того, чтобы захотеть жить. Что ползло по моим ногам, и откуда эта боль в глазах?   Резать вдоль, не поперёк.

Эм. Мне казалось, что у этой игры и сеттинга в частности достаточно красноречиво проставлен рейтинг "графичности" происходящего. хД Но может, это лишь я.   В принципе, если мастер решит, то могу убирать подобные посты под спойлер.

Хмф. Никаких обид. Прошу прощения, если поёжило, однако мне нравится пытаться красиво описать такие вещи. :sweat: Не знаю даже, что посоветовать.

клянусь всем святым, если оно ОПЯТЬ начнет чудить...   Coolness: +1  

Ку*** Кто-то щелкает тумблером и свет загорается снова.   Александр глубоко, со свистом втянул воздух, успокаивая шалящие нервы. Он всегда делал так, перед операцией: помогало успокоиться, настроиться на нужный лад. Ребекка всегда посмеивалась над ним, когда он делал так; поначалу его расстраивало то, что его ассистентка над ним же и смеётся, но вскоре он сам начал посмеиваться над собой и своими привычками. Хирург окинул инструменты повторным, опасливым взглядом, с глубоким выходом протянув руку. Общий наркоз, местный наркоз, дезинфекция... Все необходимые инъекции он сделал с необычайной лёгкостью – его руки выполняли знакомую рутину с блестящей точностью. Поразительно, с учетом того, как сильно всё плыло перед глазами. Дыхание доктора Морроу, прежде рваное и лихорадочное, ныне было ровным и размеренным, выверенным почти до миллисекунды.   Разве… он не был где-то ещё? Разве он…   Кожа и мышцы. Скальпель. Кровь и ткани. Зажим. Кость. Первым делом удалялись гонады: уж это-то он прекрасно понимал. Разрезать, отделить от кровеносных сосудов и протока, избавиться от излишков кожи, зашить. Он всегда гордился своими швами и своей хирургической точностью, и имел право на эту гордость. Он знал, что нужно было делать – хирург от рождения, если бы это не было оксюмороном. Словосочетание «врач от рождения» всегда было лишь дурной шуткой. Быть врачом – это неблагодарный труд. Бессонные ночи, проведенные над атласами и собственными корявыми записями. Фармакология, патофиз, топанат – ему снились кошмары о них некоторое время, пока им на смену не пришли кошмары о произошедшем с Кэрри. Он... находился здесь ради неё. Верно?   Сколько времени прошло?   Это чувство… оно возвращалось. Такое случалось иногда, во время операций. Резь в глазах, перераставшая в тягучую пульсацию. Его взгляд притупился. Медный привкус на губах… желудок скрутило. Александр повторно втянул воздух. Ноздри защипало от сладковато-кислого запаха.   Что ползло по моим ногам?   Александр заморгал, чуть склонив голову набок; его перчатки уже были перепачканы в крови. Правая рука его пациента разжалась, до побелевших фаланг впившись ногтями в поверхность операционного стола; чудно. После той дозы наркоза, которую он ему вколол, бедолага не должен был даже дёргаться. Неважно – с орхиэктомией он закончил. Теперь… самое сложное. Следующий этап считался сложной инвазией, и затрагивал внутреннюю целостность тела: мистер Морроу чуть пошатнулся. То, что ему следовало сделать дальше, самую малость нервировало; жаль, что его ассистентки не было поблизости. Как её звали?..   Резать вдоль, не поперёк…   Доктор Морроу выдохнул воздух, который и не помнил, что удерживал в груди. Что-то словно давило на его плечи, извивалось внутри: игра воображения, не больше.   Ткани… нет, плоть.   Кожа и кость. Надрез. Зажим. Что-то вцепилось за краешек его белого халата; он предпочитал свой обычный, иссиня-зелёный медицинский костюм, но беднякам не суждено выбирать. Поразительно, но операция, которую он прежде никогда не проводил, проведение которой изучал весьма поверхностно, проходила без каких-либо осложнений в принципе: его руки словно сами знали, что следовало делать. Рассудок едва поспевал за пальцами. Скальпель. Пинцет. Кюретка.   Я чувствую привкус крови и рвоты. Откуда эта резь в глазах?   Кожа. Мышцы. Плоть. Кость.   Ампутационный нож.   Я был в другом месте… как я тут оказался?   Мясо. Мясо. Мясо.   Надрезать. Прижать. Зашить. Разорвать. Ему было дурно. Его время почти истекло.   …   Это – и есть красота.

Я не вставляю бросок в существующий пост. Он в изначальном. -__- ахалай-махалай   Оооо, другое дело!

одна ошибка - и ты ошибся   [dice=2d10] ...

heeeere we are [Fortitude 0] booorn to bee kings [Harm 0 но ненадолго]   [dice=2d10] ... что-то пошло не так?

  Engage in combat? Сек-сек. Violence -1 (ha-ha what a story Mark). У меня абсолютный, незамутнённый НОЛЬ хороших ожиданий на этот счет. И я бы не хотела любого иного расклада.   14! Если нет других штрафов, то есть.

***** — Отнюдь нет, мистер Морроу, мы здесь чтобы помочь вам.   Он слушал — спокойно, не перебивая и не вырываясь, лишь едва заметно пошатываясь. А был ли толк вырываться? Он не в том состоянии, чтобы оказывать хоть какое-либо сопротивление; руки хирурга тряслись так, словно его лихорадило. Неизменный человеческий инстинкт «бей или беги» вяло барахтался на дне спиртного болота, лишь изредка выныривая на поверхность — сделать рваный, судорожный вздох, перед тем как вновь, отчаянно извиваясь, погрузиться в тягучий ил сожалений и горечи. Но, вместе с сосущей пустотой и обречённостью, было ещё кое-что: кое-что унизительное и постыдное; то, что выгрызало его изнутри.   То, что он соскрёб со своих костей крупицу храбрости для того, чтобы покончить с собой, отнюдь не значило, что он был готов к боли. Смерть от инъекции пентобарбитала и смерть от болевого шока после того, как из тебя вытягивали жилы в затхлом подвале, загнав ржавые иглы под ногти, переломав конечности и оставив на пир крысам… Эти смерти были разительно отличались друг от друга. Он повидал много смерти на своём веку, он знал, о чём говорит. Но... разве через некоторое время ему не было бы безразлично в любом случае? Труп не тревожит, каким именно образом он достиг своего состояния. Страх — лишь механизм организма, пытающегося выжить. Пытался ли он, Александр? Если нет, так откуда взялся пробивший его озноб? Лечь и подохнуть. Именно этого он и желал, нет? Именно это и хотел совершить, выкрав из госпиталя ампулу и шприц с иглой.   Именно это и чувствуют самоубийцы в самый последний момент. Желание жить... неудачное я выбрал время для этого желания.   Он всё ещё держал шприц в своей руке. Загнать его в шею тому приятелю, который ещё держал одну руку на его плече, не вынимая из кармана другой, было лишь вопросом реакции и сноровки. Той самой, что у него не было сейчас, пьяным и разбитым. Но ставить уколы он ещё умел; никогда прежде не впрыскивал таким образом воздух, но и конченный идиот знал, чем заканчивались подобные инъекции. Что он терял? Он и так уже ходячий труп.   «Мы здесь чтобы помочь вам». Он чуть не подавился хриплым, обречённым смешком.   Ему ничто уже не поможет.   Вопрос сноровки и реакции. Посмотрим, осталось ли у него, даже в таком виде, хоть что-то из ответов.

***** – Мистер Морроу?   Он быстро моргнул раз, другой, опустив взгляд на блестящую в отсветах света уличных ламп иглу шприца, которому уже не грозило наполниться, и подняв его обратно на парочку. Это те двое, что обсуждали биржу?.. Сложно вспомнить. Голова пульсировала размеренной, тупой мигренью и кружилась от алкогольных паров, отдающих внутри горькой смеси разочарования и облегчения. Это всегда просто – когда тебе не нужно делать выбор. Слишком просто. Раздражающе просто. Унизительно просто. Он бы почувствовал раздражение, не чувствуй он такую сосущую пустоту.   Впрочем, одного лишь взгляда на этих двоих было достаточно, чтобы Александр тускло, печально улыбнулся, чуть пошатнувшись. Хирург никогда не отличался прозорливостью, но тут и слепец бы догадался, что к чему. Они знали его имя – а он помнил, что не представлялся никому в том баре. По крайней мере… ему казалось, что помнил? Возможно, лишь помутнение рассудка. С учётом того, сколько он выпил и какого рода мысли вертелись в его голове, это было возможно.   «Мистер Морроу». У меня мог родиться сын, который унёс бы эту фамилию вперёд, в туманное и мрачное будущее. Но может… я просто не заслуживал своего ребёнка. Как я не заслужил и Кэрри.   Да, это было возможно. Как и то, что их послали прикончить его в тёмном переулке, дабы заткнуть ставшего ненужным хирурга. Если ты знал слишком много, ты с таким же успехом был гуляющим мертвецом, который всё ещё дышал исключительно по чистой случайности. Но... так уж ли это плохо?   В хорошей книге говорится, что самоубийство – ужасный грех. Если это сделает кто-то за тебя, то и грех будет на них. Александр никогда не был истово верующим, но он иногда ходил в церковь по воскресеньям – когда его просила Кэрри. Она ни разу не ходила в церковь, после… после. Да и разве же она могла?..   Ей без меня будет только лучше. Мои руки по локоть в крови. Взгляни в глаза этим двум, Александр – это смотрит на тебя единственная возможность уйти с каплей достоинства.   Может, то, что он счёл за страх смерти, было лишь эгоистичным желанием – желанием быть нужным. Желание того, чтобы его жизнь была для кого-то важна. Беспочвенное и гнусное желание. Отвращение вцепилось в его глотку, как челюсти бешеного пса – или, может, это была рука человека напротив, без показной деликатности встряхнувшая пьяного врача-убийцу. Александр криво улыбнулся.   – Да. Да… Я… Александр Морроу. Могу чем-нибудь… помочь?..   Я самому близкому человеку не смог помочь. Кому я лгу? Себе? Им?

*****   Нужно пойти прогуляться. Куда-нибудь, где не так много людей. Рука в кармане нащупывает пустой шприц и небольшую ампулу. Туда, где тебя никто не заметит.   Если бы только он не был таким поганым трусом.   Его пальцы дрожали, поглаживая гладкое стекло небольшой ампулы, запоминая каждый изгиб. Алкоголь, в котором он надеялся утопить одуряющую боль и горечь, в котором пытался отыскать ту крошечную толику храбрости, что поможет ему покончить со всем этим, не помог; напротив, он лишь усугубил. Голоса вокруг мужчины вихрились, пульсируя в ушах оглушительной какофонией; кто-то прошёл за его спиной, слегка задев локтем ткань пиджака – и это лёгкое касание отозвалось во всём теле электрическим разрядом. Он же лишь вздрогнул, хрипло втянув запах дешёвого виски, старого дерева, пыли и пота. Желудок скрутило от омерзения, но не к его окружению; ему надо идти, это правда. Если он останется, ко всем этим запахам прибавится тот, что по тошнотворности пересилит их все: запах ничтожества.   Посмотрите на нашего хирурга. Руки трясутся так, что и укол поставить не смогу. Как же я скальпель-то буду держать?   Александр сделал глубокий, судорожный вдох, отозвавшийся покалыванием в солнечном сплетении – как каждый раз перед операцией. Помогало успокоиться, настроиться на нужный лад. Ребекка всегда посмеивалась над ним, когда он делал так; поначалу его расстраивало то, что его ассистентка над ним же и смеётся, но вскоре он сам начал посмеиваться над собой и своими привычками. Она не была старой, но на её лице уже было полно морщинок, особенно в уголках рта и глаз. Всегда сравнивала Александра с её собственным сыном; обожала упоминать, какие же они оба были балбесами. Пьяный хирург медленно, со свистом выдохнул.     Вдыхал ли я так же, когда латал преступников? Когда вырезал органы из тех, кого ко мне волокли, с синяками на бёдрах и расширившимися зрачками, зрачками, которые словно смотрят на меня изнутри?   Сила, чтобы собрать хрупкие осколки воедино и исправить всё. Храбрость, чтобы покончить со всем и отпустить, позволив им идти вперёд без него. Сила и храбрость… У него не было ни того, ни другого. Был ли он всегда настолько жалким?   Морроу сморгнул, резко тряхнув головой; мозг, затуманенный алкоголем, жеста не оценил и ответил болезненным уколом зарождающейся мигрени, но Александра это не заботило. Не хватало лишь разрыдаться на глазах у всего бара. Нет, такой слабости он не покажет, не может показать. Посмотрите на него – сидит, пьяный, в баре, со шприцем и ампулой пентобарбитала в кармане, утопая в жалости к самому себе, в то время как дорогой ему человек – человек, которому действительно плохо – тихо спит в их апартаментах, с притуплённым снотворным и антидепрессантами рассудком. Отрицание. Следовало ожидать. Он сделал свой выбор тогда. Жалел ли он, что поступал так, пусть и ради Кэролайн? Действительно ли он творил эти зверства лишь ради неё, ради её благополучия? Так почему же он нашёл её в ванной, с изрезанными запястьями? Что если он делал всё это не ради неё, но из-за… из-за собственной слабости.   Она резала вдоль, не поперёк. Моя бедная девочка. Ей было бы не так больно, найди она кого-нибудь получше.   Когда Кэрри нуждалась в его помощи и поддержке, он латал преступников в помещениях без окон. Когда она кричала в пустоту, рыдая в смятую подушку, он потрошил людей со стеклянными глазами, повинных лишь в том, что они перешли дорогу не тем людям. Чем же он лучше этих самых преступников, о которых думает сейчас с таким осуждением? Ричмонд, этим утром записывая ему номер хорошего психиатра – женщины, за которую ручался чуть ли не головой – на мгновение заколебался, неуверенно и напряжённо разглядывая осунувшееся лицо своего лучшего друга, прежде чем с тяжелым вздохом наконец отдать бумажку с номером. Тот, наверное, почуял тогда неладное; Рич всегда любил похвастаться, что умеет видеть горе в людях, дремлющее под обтянутой мясом и кожей костяной клеткой. Александр никогда не понимал, что тот имел в виду; начинал понимать теперь. Его рука, как по собственному желанию, поднялась с барной стойки, потянувшись к карману с ампулой и шприцем. Может, теперь у него хватит если не силы, то храбрости.   Бармен сказал ему что-то, что он не вполне расслышал в гуле людских голосов. Александр медленно моргнул – и рука, приподнявшаяся со стойки, тихонько устремилась к нагрудному карману. Если он и впрямь собирался вколоть себе смертельную инъекцию в каком-то тёмном переулке, было бы честно расплатиться. Туда он деньги с собой не унесёт – никто не уносил.   Интересно. Это те, которыми со мной расплатились за последнюю операцию? Сложная. Едва-едва вытащил… его с того света; я бы гордился собой за такой успех, при других обстоятельствах.   Александр поднялся со своего стула и нетвёрдой походкой побрёл к выходу, огибая других посетителей и погрузив руки в карманы. Времени на окончательный свой выбор у него было столько, сколько занимала прогулка до дома; шприц и ампула терпеливо ждали, никуда не подгоняя. Крохотная, неприметная почти мысль робко предположила, что это было лишь временным эпизодом – что, если потерпеть, всё наладится, так или иначе. Кэрри всё ещё нуждалась в нём, говорила эта мысль. Он не мог покинуть её опять.   В его груди что-то судорожно сжалось. Может, в этом была своя правда. Возможно, через какое-то время, вновь будет Солнце. Возможно, через какое-то время, он вновь увидит её улыбку.   «Хуже, – думал Александр Морроу, перешагивая за порог тяжёлой двери, ведущий в тёмный переулок, – всё равно хуже не будет».

Конечно, без проблем. Просто подумала, что в анкете эти детали будут выглядеть неуместно, в данный момент. Прошу прощения за путаницу.

Кхм. Мастеру, разумеется, скинули полную анкету, со всеми особенностями. :sweat: Лорд сам предложил раскрыть конкретную часть персонажа уже в прологе - а до этого части, помеченные как неактуальные, выглядели бы чужеродно и, чего уж там, неуместно.

Имя: Алекс Архетип: Кукла Деятельность: Бывший хирург Атрибуты: Пассивные: [+2 Сила воли, +1 Рефлексы, +0 Стойкость] Активные: [+1 Рассудительность, +3 Душа, -2 Интуиция, 0 Восприятие, +2 Харизма, +1 Самообладание, -1 Насилие] Тёмная тайна: Жертва медицинских экспериментов Вас подвергли медицинским экспериментам с неожиданным эффектом, с или без вашего согласия и понимания. Эти эксперименты возымели длительные ментальные и/или физические побочные эффекты; возможно, эксперименты также приоткрыли для вас пути в иные миры, в конце которых ждало безумие. Побочные эффекты ещё мучают вас, и дабы исправить то, что случилось с вами, вам нужно найти виновных. Возможные крючки: ◊ Отыскать виновных. ◊ Восстановить себя. ◊ Отомстить. ◊ Найти способ принять себя. ◊ Исследовать новые миры. ◊ Открыть правду миру. Недостатки: Преимущества: Показатели: Отношения: Биография:

Нижний город ⇾ Клуб «Tech-Noir» – Идём, – сухо бросил клон выбравшимся из лодки людям, приблизившись к Бэтани и передавая ей зонтик. Похоже, вопреки подозрениям Джонатана, он оказался не параноиком, но лишь джентльменом, пусть и весьма невежливым – протянутую Финном руку он лишь одарил спокойным, безучастным взглядом. Истина оказалась прозаичнее: им руководствовалась голая в своей честности практичность. Несмотря на почтенный для генетической фабрики возраста, Том не отличался особым ростом: Бэтани превосходила его на добрые полторы головы, да и общий его вид мог принадлежать скорее подростку. Тем не менее, он был одним из самых старших генетических конструктов, отслуживших и даже переслуживших своё предназначение. Он успел побывать в сотнях операций и послужил проектом психической матрицы для многих последующих поколений клонов, более совершенных, чем его линия. Что такого старожила сподвигло на бунт и побег с одной молодой «Бэтой»… было известно одному Тому. Вода растекалась под ногами, сливаясь в струящиеся ручьи по специальным желобкам, с плеском выливаясь обратно в канал. Из тёмной и слабоосвещенной улицы они перешли на мерцающие неоном и голограммами проулки «придонной» жизни нижнего города. В местных магазинчиках, барах, борделях и базарах можно было купить что угодно – от неизвестно где выращенных овощей до искусственных органов. Торговцы и зазывалы расхваливали свой товар, приглашая посмотреть поближе. Парящие контейнеры с подозрительным булькающим содержимым, дешёвые андроиды и гиноиды для эротических увеселений в закрытых стеклянных стендах и цветастой откровенной одежде, торговцы зелёной мерцающей рыбой и прочие, и прочие. В этой толпе мокнущая под дождём процессия не казалась чем-то необычным – скорее обычным… дополнением безумного цветастого рисунка нижнего города. Такая процессия не привлекала внимания. Такая процессия смешивалась с местными обитателями с той же лёгкостью, что дождевые капли – с водной массой мутного канала. Перед ними мелькали вывески магазинчиков, в каждом из которых можно было приметить небольшой алтарь с пузатым божком и воскуренными благовониями, а в более приличных примечались даже циновки из полимерного псевдобамбука вместо дешёвых резиновых ковриков, который в такой сырости неизбежно покрывались зеленовато-бурыми пятнами и оттого выглядели даже более жалко. Запах жжёных ароматных палочек, жареного мяса, пота и влаги пропитал сами стены, намертво въедаясь в одежду и кожу – но всё же с дождём неизбежно приходила относительная и очень относительная свежесть. Проблема была в том, что этот район был бедным. Не чистый дождь лился на них с затянутый чернильной пеленой небес; по крайней мере то был и не горючий кислотный ливень, что ожидал неподготовленного человека в Плешах. Проще говоря, воняло всё равно плохо. Просто запах был не тошнотворным, но всего лишь мерзким. Для того, чтобы миновать выросшее на их пути здание с зияющими жёлтыми глазищами грязных окон и увешанное вывесками сомнительной скромности, точно ютящиеся под козырьками уличные торговцы – амулетами и брелоками «на удачу», включая последний писк моды Нижнего города в виде плавающих в питательной жидкости живых рыбок и черепашек, срок годности которых исчислялся исключительно объёмом жидкости, им пришлось нырнуть под скат подземки и пройти через местный рынок. Сконструированное откровенно неудачно, это гнёздышко для торгашей пошустрее предлагало всё – начиная от подгнивших персиков и заканчивая собранными на коленке телефонами на развес. Из плюсов – дождь на миг перестал мочить их потрёпанные шкурки. Из минусов – эти же шкурки вот-вот были готовы повредить волны людского моря, толпящегося на рынке даже в столь поздний час. Нижний город – удивляться не стоило. Их уже третий по счету проводник не произнёс за всю дорогу ни слова, без труда огибая киоски с голографическими табличками и парящими над землёй столиками, лишь поверхностно заботясь о благополучии своих подопечных. Отомо, в теле которого действие вколотых стимуляторов начинало затухать со скоростью несущейся за дозой «чоха» спидозной шлюхи, грузно привалившись на плечо стоически прорывающегося вперёд Финна, определённо не выглядел с каждой минутой ни лучше, ни красивее, Герберта и вовсе пару раз чуть не сшибли с ног – будет чудом, если потом «мажорик» не обнаружит, что из его карманов стянули абсолютно всё без исключения – Джонатан же, время от времени морщась от излишне тесного контакта чужих тел с собственным, покрытым синяками разной степени мучительности, криво косился на перекошенного, но сохраняющего некое подобие непоколебимости японца, держащегося уже на одной лишь силе воли. Похоже, тот слегка расстроился из-за того, что ему отказались найти сигарету в грёбанной подводной лодке, плещущейся в дерьме этого славного городка. Ну что же. Дерьмово? Бетани, бережно сложив данный зонтик, хвостиком следовала за вышагивающей впереди грациозной женщиной в шлеме и невысоким парнем в дождевике с почти раболепным обожанием в глазах в сторону последнего – по крайней мере тогда, когда удавалось мельком глянуть под её капюшон и когда она сама думала, что это ничуть не заметно. Беглое предположение – они точно были знакомы. Более подробное предположение – знакомы даже очень хорошо. Замыкали же потрёпанную процессию мужчины, один из который отчего-то бросал заинтересованные взгляды в сторону испачканного в собственной крови японца. Когда они вновь поднялись по скользкому скату рынка, то очутились на импровизированной набережной канала, с этого участка пахнущего ничуть не менее ароматно. По воде, кажущейся блестящей нефтью в ночной темноте, рассекали как куце сбитые плоты и узкие гондолы, так и небольшие парусники с непрерывно меняющимися голографическими узорами на борту. Чёрная вода, «пестрящая» отблесками этого света, слепила и лишала всякого желания наблюдать за судёнышками не меньше запаха. Кое-что их могло всё же рассердить. К примеру, то, почему челнок не отвёз их к этому участку канала, вместо этого вынудив протащиться через весь подземный рынок. Опасались, что некто может сложить два и два? Быть может, заметали возможные следы? Смешно, учитывая, сколько крови того же Отомо они наследили по дороге. Ведущая вниз лестница с обсыпающимися прямо под ногами ступеньками и потрескивающей неоновыми трубками вывеской «…ech No…r» оказалась их пунктом их назначения. Дверь, задержавшись и с пронзительным скрипом протолкнувшись сквозь нагло брошенную каким-то вандалом прямо к миниатюрной эстакаде алюминиевую банку, дохнула на новых посетителей задымлённым воздухом и жужжащей, отдающей в ушах ноющим чувством раздражения музыкой. «Подросток» же кивнул в сторону мужчины в опрятном костюме, о чём-то тихонько переговаривающегося за барной стойкой со своей темноволосой спутницей. Местечко для встречи было выбрано довольно таки злачным – диванчики с пестрящей бежевыми стёртыми пятнами обивкой, запах дыма и алкоголя вперемешку с ароматами, доносящимися с пристани… Уже не «заведение», но всё же ещё не притон. Уже не люди, но всё же ещё не… что? Настало время узнать ответы на их вопросы.

Нижний город   Она услышала его, когда тихо отключала наиболее энергозатратные системы челнока и настраивала режим глушения фона – таким образом субмарину можно будет обнаружить, лишь стоя на расстоянии вытянутой руки. К сожалению, работала эта глушилка в полной мере лишь при нахождении подлодки на поверхности – программный конфликт с системами регулировки балласта. Подавив желание прорваться к люку даже по головам доверенных ей людей, Бетани сдержанно наблюдала за тем, как они отстёгивали ремни и, чуть пошатываясь, направлялись к выходу, поддерживая своих раненых. Та грациозная женщина в шлеме выбралась первой, проигнорировав лестницу и выдвинутые Бетани поручни и просто рыбкой выпрыгнув, предусмотрительно накинув полупрозрачный плащ из нанополимеров. Когда системы оповестили о подключении глушилки радостным писком, беловолосая девушка извлекла карту своих идентификаторов из слота и мягко присела на колени, с неуверенной улыбкой кивнув сидящему на сидении пилота Инку. Чертёнок, всё это время с натянутой, более напоминающей оскал ухмылкой размахивающий хвостом, точно разозлённый кот, охотно поднялся. Согнув ноги в коленях, с лёгкостью запрыгнул на Бетани вместе с курткой, положив подбородок на её плечо и накидывая капюшон – так, чтобы он укрывал их двоих. Если она опустит подбородок и натянет капюшон ещё ниже, то и не подумаешь, что под курткой был кто-то ещё. Ну а гибкий, подвижный хвост, выглядывающий из-под краешка куртки, в этом городе не удивил бы, пожалуй, никого. Она выбралась наружу последней; задвинув поручни обратно, одна из провожатых этих потрёпанных бедолаг легко выскользнула наружу и аккуратно закрыла за собой люк, коснувшись покрытого плёнкой влаги дисплея извлечённой картой. С тихим писком зелёный огонёк загорелся багровым. Когда Бетани наконец спрыгнула на сушу, вся пёстрая компания в относительно вертикальном положении уже слушала невысокого юношу с зонтиком. Надвинув капюшон пониже и внутренне ёжась от звука бьющих по кожаной поверхности капель, она неуверенно потёрла между пальцами карту с идентификаторами. Нужно ли ей теперь отогнать транспорт в какое-то определённое место, или его сейчас должны забрать? Куда двигаться теперь? Но Бетани молчала. Вопросы лучше задавать другим.

Верхний город, трущобы Чайнатауна, каналы    – Обожаешь?.. Но ведь… это вредно, – ошалело заметила незнакомка, что-то подкручивая внутри субмарины. Наконец, когда звуки возни прекратились, рука в перчатке вновь выскользнула наружу, поманив топчущихся на месте людей внутрь. – Н-ну же! Когда они осторожно и по одному шагнули на чуть скользкую поверхность субмарины, предназначение поручней стало как никогда понятным – в противном случае они могли просто скользнуть прямо в мутную бурую жижу канала, и категорически неясно, с какими ужасающими мутациями они бы остались в таком случае. Одними рожками и копытцами от такой водицы точно не отделаешься. Уже внутри, остро встала проблема… дислокации. Места тут определённо кот наплакал, и в качестве бонуса – было до ужаса холодно. Металл отозвался глухим эхом, когда незнакомка – оказавшаяся на поверку достаточно легко одетой, в целом миловидной девушкой среднего роста с белоснежными волосами – закрыла за ними люк и включила системы герметизации. – Плавучесть затопленного объекта пропорциональна объёму жидкости, выталкиваемой объектом… – что-то бубнила она себе под нос, быстро щёлкнув небольшие переключатели на панели с радаром и поспешив к цистерне балласта, на которой лежала тёплая на вид куртка из чёрной кожи, – и для соизмерения… Словно опомнившись она быстро обернулась и потешно кивнула топчущимся магам. – Вы… вы устраивайтесь. Я… настрою, – пролепетала она, прежде чем отвернуться к цистерне и начав со скрипом вращать какой-то массивный вентиль. С переменным успехом, учитывая… не очень-то крепкое телосложение. Протяжно загудев, субмарина начала двигаться – видимо, под настройкой подразумевался подгон изменившийся «жидкости», выталкиваемой этим объектом. Или, проще говоря, изменение в количестве человек, находящихся теперь внутри. Принцип Архимеда в полном своём размахе. Отрегулировав вентиль на одной лишь ей ведомое значение, девушка поспешно поправила куртку, едва не соскользнувшую на обитый матовыми листьями металла пол, и со звучным эхом шагов направилась к приборной панели, жалобно всхлипнув, когда пришлось сесть на жёсткое сидение управляющего. Не заметить подозрительно зашевелившуюся при этом звуке куртку было… сложно. И очередную вибрацию спустя… субмарина наконец двинулась вперёд.  – Будем надеяться, что не придётся уклоняться от торпед, – тихонько промурлыкала так и не представившаяся девушка себе под нос, проводя ладонью по радарам и обновляя показатели. – Я ещё не маневрировала с таким количеством… пассажиров. Это прозвучало совершенно не ужасающе. Бетани прикусила нижнюю губу, жёстко прервав себя на попытке оглянуться и окинуть этих людей любопытствующим взглядом. Такая невообразимо пёстрая компания – на первый взгляд и не подумаешь, что между ними было хоть что-то общее. И все же... именно их безопасная транспортация и была первым заданием под юрисдикцией их нового нанимателя, предложившим защиту от агентства. И всё же тот человек мог показаться излишне... доверчивым. Он ведь их не знал даже для того, чтобы первым же заданием поручить нечто столь важное, как сохранение чьих-то жизней. Ей и Тому уже приходилось убивать, но защищать? Либо наниматель крайне нуждался в ком-то, чьё положение не позволит задавать лишних вопросов, либо Том оказался дьявольски убедительным. Либо же... она просто чего-то не знала. Но полно; ей требовалось сосредоточиться.

Верхний город, трущобы Чайнатауна, каналы   Приближение тех, кого ей и требовалось подобрать, Бетани приметила ещё до стука в люк – по входящим сигнатурам, которые к тому моменту успела выучить назубок и теперь лишь изредка сверяла с теми, что появлялись на приборной панели вдоль радаров; будь то чужеродные идентификаторы, она бы и не подняла субмарину со дна. Надо признать, своё время эти люди расходовали с неслыханной щедростью для тех, кого могут искать. Уж она-то знала. Тихонько зашипев от боли, она скользнула с сидения управляющего и поспешила к люку. Инка к тому моменту уже давно сморило; чертёнок беспокойно дремал на плотно изолированной цистерне балласта, беспокойно ёрзая и хмурясь во сне. Поколебавшись, Бетани быстро стянула с плеч чёрную кожаную куртку с подкладкой из короткого меха и накинула на него, аккуратно подоткнув рукава. Гладкая обсидиановая поверхность «капсулы», блестящая от мутной жижи, в которой она провела по меньшей мере несколько часов, завибрировала, когда люк с проворным скрипом начал открываться, и наружу повалил тёплый пар – герметизация. Вслед за паром наружу высунулась женская рука в белой перчатке, нащупавшая в полости между створками некий рычажок. – Пожалуйста, побыстрее, – тихонько попросил их женских голос, в гулком эхо каналов звучащий почти жутко. Лишь почти – настолько… неуверенным и мягким он казался за всем этим эхом. – Воздух… Девушка запнулась и не закончила предложение. Впрочем, гадать не пришлось – учитывалось тошнотворное амбре этого места. Вряд ли кому-нибудь было бы по душе провести остаток пути, вдыхая насыщенную метаном, аммиаком, сероводородом, и ещё чёрт знает чем отвратность, что звалась «воздухом». Судя по отголоску шагов внутри субмарины, она отошла в сторонку; раздался протяжный гул и в отверстии люка с глухим щелчком выдвинулись блестящие серебристые поручни.

Чайнатаун, каналы   Сидеть по-прежнему было немного больно. Но увы, стоять в тесном пространстве небольшой субмарины не представлялось возможным. Да и отвлекаться на ввинчивающуюся в мозг боль не приходилось: нужно было следить за показателями радаров и при первом признаке инородных сигнатур нырять на дно. По крайней мере вода ведущего к очистным сооружениям канала была достаточно мутной, чтобы не выдавать скрывающуюся в полужидкой толще небольшую реактивную субмарину. Управление подобным транспортом не было приоритетным умением из того, чему её обучали в агентстве, однако базу и немного деталей всё же ей раскрыли – на случай, если придётся покидать зону высадки в экстренном порядке. В целом, управлять подобными «капсулами» с довольно скудной вместительностью ей уже доводилось, и это навевало тоскливую ностальгию. – Сколько мы здесь уже сидим? Неделю? Две? – раздался за её спиной, чуть поодаль, хриплый шёпот. Бетани быстро моргнула, едва удержавшись от того, чтобы поёжиться. – Всего пару часов, – тихонько отозвалась она, в очередной раз сверившись с показателями. Вот уже в который раз за этот день она задумывалась об установке ViNCI – при наличии этого модуля она могла бы просто подключиться к интерфейсу субмарины и управлять ею напрямую. Не пришлось бы отвечать. Просто… сиди в кресле и надейся, что пока твоё сознание находится в сети, тебе не перережут глотку. …К счастью, тогда она очнулась задолго до возвращения своего друга, и успела… избавиться от всех следов чернил на кровати и её коже. Томас с беспокойством заметил лишь чуть припухшие веки, но её поспешно удалось списать это на недосып. Кажется, он ей все же не поверил. С Инком же Бетани после этого толком и не поговорила; не сколько из-за… произошедшего, сколько из-за незнания, каким образом об этом вообще разговаривать. Она услышала, как Инк заёрзал. Компаньон устроился на балансировочных баках и, собственно, никакого места не занимал, но находиться в тесном пространстве с ним лишь одним… Бетани не могла сказать, что она не чувствовала какой-то до нелепого животной опаски. – Так… сколько ещё ждать? – негромко пробормотал её компаньон. Бетани медленно обернулась, растерянно взглянув на поджавшего колени Инка, с виноватой физиономией раскачивающего хвостом из стороны в сторону. Масса наномашин, из которой было создано его тело, обыкновенно шероховато-тёплая на ощупь, сейчас казалась почти влажной. Почему-то она надеялась, что тонну стресса пережила не она одна. Эгоистично. Бетани неуверенно, опасливо улыбнулась. Почему-то, когда она приметила, как радостно после этого дернулся хвост компаньона, опасения самую малость поутихли. Совсем чуть-чуть.  – Сколько придётся?