Сколько уже лет там прошло?..
Сто девяносто семь, да? Все двести близятся? Срок, вроде бы, приличный.
Тогда почему Память так не считает? Тогда почему, едрить ее даэдровым гуаром да сажать на морового силт страйдера вместе с корпрусным погонщиком, глупая Память отказывается стирать эти страницы его сознания, не оставляет места чему-то новому? Почему же он, словно наяву, так часто видит…

Он прижимает ее к груди в надежде защитить от всего сразу: от полного пепла ветра, который способны породить, наверное, лишь необъятные просторы Алик’р и это странное место, так близкое, оказывается, к их дому; от обжигающего даже данмерскую кожу пепла, который льется из недр Красной Горы там, далеко, на севере, но долетает без видимого труда; от свистящих со всех сторон стрел разъяренных аргониан. Зачем они нападают? Только что закончился Кризис Обливиона. Только что Хелсет отменил рабство как прецедент скамповых Телванни – так что такое?
Хорошо, уже пять лет назад, но это не повод…
Очередная стрела вонзается в дюйме от его левой ноги – и он вновь увлекает ее вперед, за собой. Шансы спастись остаются, пока последователи Хист ослеплены, дезориентированы песком и пеплом, пляшущим по округе. Но шелест чешуи авангарда слышен все ближе – а значит…
- Оставь меня, - вдруг шепчет она.
Он даже не замедляет бега.
Зато замедляется она, дышит тяжело, спотыкается, почти что роняя их драгоценную ношу…
- Оставь, - снова раздается позади, и тонкое запястье пытается выскользнуть из его вспотевшей от волнения и жара руки. – Ты же знаешь, я… не выдержу.
И, Азура и еще двое возьмите его, он знает, что это именно так.
Но пусть лучше они уйдут вместе, вдвоем, чем…
Она как будто бы читает мысли и отвечает на невысказанное тихо, шепчет лихорадочно, полуплача и жмуря глаза – он знает, хотя и не видит:
- Но нас не двое, Фетис, открой тебе глаза Боэтия, нас больше не двое!..
Дитя, молчащее до этого момента, будто подтверждая ее правоту, начинает плакать с надрывом. Фетис хочет зажать своей дочери рот, потому что так чешуйчатые убийцы найдут их только быстрее.
Но этого не требуется: ее мать кастует Успокоение, и ребенок послушно затихает, тихонько сопит в своих обмотках-пеленках.
Фетис смотрит на свою жену и с ужасом понимает, что она хочет сделать. У нее не осталось сил – но осталась магия.
Она останавливается совсем, ее дыхание лихорадочное, как скрежет близкого к поломке двемерского паука:
- Фетис, оставь же меня уже! Пожалуйста. Я не хочу… видеть смерть вас двоих.
И он подчиняется. Если бы знал, сколько лет будет преследовать его этот кошмар, ни за что бы не подчинился, остался бы истекающим кровью трупом на пепельной земле. Но Фетис не знает, и потому забирает из рук жены живой сверток, ловит с ее губ имя новорожденной – Дрейла – и припускает вперед, на север, туда, где от телваннийской или редоранской гавани могли не отплыть еще корабли.
Краем глаза он видит, как позади распускается огненный цветок. Данмеры обычно холодны и надменны – но у порога смерти могут ожечь до безумного больно, и ящеры явно это запомнят.
Сколько сегодня исполняется его дочурке, а?.. Сто девяносто семь или восемь или даже девять – но не двести, никак не двести, это бы он точно запомнил.
Здесь, на Солтсхейме, он попытался начать новую жизнь. Накупил товаров, занялся исследованием эбонитовой шахты… Да только чего толку, когда сон не может перестать сниться целую вечность?
Раньше, когда Мираак был жив, было терпимо. Ночью не было сна – ночью в уши закрадывались чуждые пророчества, которые было не разобрать. И хорошо. И прекрасно.
Но Довакин, кто же его просил…
А управитель этого противного Телванни с востока советует ему жениться. Опять. Азура простит, Боэтия позволит, Мефала благословит…
Да только невдомек никому, что для Фетиса на свете осталось лишь одно имя, которое не затереть изранившему сердце пеплу. Ни сейчас, ни еще через двести лет.
И имя это – Дрейла.