Вольфрам Вольфрамович Вульфилла, называемый прочими Володя для простоты, сидел и смиренно переписывал свои мысли. В руке было перо, или перьевая принадлежность, которая вызывала усталость в руке и приходилось дальше писать уже указательным пальцем, а когда же и тот сдавался, приходилось уже перебирать другие, а когда же и они заканчивались в своей пользе, приходилось мазать себе нос и водить им по бумаге, что могло показаться довольно-таки трудноосуществимо, однако Володя уже приспособил свою узкую и достаточно небольшую комнату для того, чтобы соорудить подобие гамака или лежака на стропах, которые он выменял на кусок консервной банки у пьяного кучера в ночь, когда тот вышел справить малую нужду - тогда же Вольфрам накинулся на него с просьбой продать вервь покрепче. Пожалуй, оставим теперь этого кучера и вернёмся к нашему Володе, а он тем временем водил уже носом, свесившись со своего гамака.

Так вот пока до иссякания последних сил оставались считанные моменты, Вольфрам Вольфрамович уже завершал очередной абзац излитых чувств и мыслей и уже готовился к отправке в царство Морфея, но тут вдруг услышал: "Шлёп-шлёп-шлёп-шлёп".
"Где это?",- подумал Вольфрам. Но он так и не смог найти источник странного шума, окинув взором всю свою непродолжительную комнатку. Он поднял голову и пошевелился так, чтобы раскачать скрипучие стропы гамака и развернуться вокруг для полноценного обзора. Потом покачался, повертелся ещё то в одну сторону, то в другую: "Не видать!", - константировал Фольфрам Фольфрамович.
Тем временем, на перекладине прямо над его головой сидел маленький человек в котелке и пришлепывал губами, как бы перелистывая одну об другую, как бы облизывая одной полугубкой другую полугубку, как бы прищелкиваясь, обгубливал одно полугубие об другое полугубие, как бы держась за другие доски под потолком, складывая губы то домиком, то ладони, сложенные домиком в форме губ, то, подобно бабочке, складывал губы полубантиком одну об другую и другую об одну, подгубливая своими губами и подхлопывая ими "бяк-бяк-бяк-бяк"; он как бы то ни было был больше, чем все его губы, избитые беспрестанным уже губошлепством его, совершаемым этими двумя губами по другим этим своим губам. Со стороны все это могло бы выглядеть для него губительно, но он, однако, продолжал. 
И с тем Вольфрам Вольфрамович Вульфилла не мог уже сконцентрироваться на своем обыкновенном занятии и пару раз мастерски́ водя носом и выводя свой почерк похлеще немецкого куррента, встряхнулся, и скрипя стропами, он попытался опять было провернуть свой вертолётообразный манёвр и огибнуть всю комнату в поисках губошлёпного шлепства́. "Да что же ты за дьявол!",- воскликнул в сердцах Володя. И услышав очередной "Шлёп-шлёп-шлёп" догадался запрокинуть голову наверх, под самый потолок, да так весьма сильно, что почти было ударился о притолоку. И увидел наконец всамделишного лилипута, расположившегося прямо под потолком его ущербной комнатушеньки, ютящейся под самоею крышей, что вечно норовила протечь или и вовсе обвалиться. Чем и не преминула и бахнулась с великим грохотом и треском от избыточных вертифлюшек за авторством Володи. Он бахнулся со всего размаху об пол, словно неведомый червяк в своем гамаке, почти что перебинтованный, как заправская кубинская сигара. На него последовала притолока, крюки и прочие приспособы для укрепления его гамако-писательной конструкции. Обнаружив себя под скромной грудою досок и прочих обломков, в компании с продырявленной крышей и шифером, он поймал на себе взгляд нежно гоготящего леприкона в котелке.
"Ах тыж-но сатана-то!", - взревел Володя, - "Сгинь нечистый, прочь пошёл, брысь!" На что леприкон, в полосатом костюмчике и с курительной трубкой ответствовал: "Аахаххахаа, какой конфуз Вольфрам Вольфрамович, какой конфуз! Ах-ха-ха-ха-ха-ха!" И задался опять по обыкновению своему раздражительным шле́пствованием: "Шлеп-шлёп-шлёп-шлёп-шлёп". И поскакал по мокрым крышам.
А Вольфрам Вольфрамыч так и остался лежать под обломками. Немного отвоевав себе пространство под шифером и крышей он свернулся как червяк и решил успокоится и наконец передохнуть во сне.