Бремя старого Юга

[Gonchar]

Первый этажи магической конторы был приспособлен под лавку, о чём гласила деревянная табличка над входом. Всё вокруг было сделано из тёмного дерева и почти все полки и стойки были завалены многочисленной шарлатанской требухой. Куклы вуду, стеклянные шары, ловцы снов, самые разнообразные фетиши из трав и частей тел животных, защитные амулеты и кольца, кристаллы, маски и миниатюрные тотемы. Забористая смесь из луизианского вуду и нью-эйджа, вобравшего в себя самые разные смеси магических течений из разных уголков света. Конечно же ни в чём из этого не было и грамма настоящей магии. Не более чем пустышки для простаков, призванные бросать пыль в глаза и вытягивать из их карманов нажитые честным трудом деньги.

Внутри царил полумрак, разгоняемый жёлтой лампой под самым потолком, вокруг которой вращались лопасти вентилятора. В это время суток лавка начинала постепенно закрываться, самой негритянки уже не было и та доверила своей «помощнице» подготовить место работы к ночи. Однако тот ореол суеверий, который окружал двух ведьм, казалось, отгонял излишне охочие до добычи руки воров. Далеко не все верили в магию, однако сковывающие веками это общество суеверия и страхи не давали быть до конца уверенным в своей безопасности, особенно когда это касалось продавших свою душу Сатане.

 

Спустя пару минут после того, как Джон окликнул Крис, дверь за стойкой распахнулась и из подсобки вышла сама девушка. В её наряде произошли некоторые изменения — она осталась в одной расшитой рубашке, поверх которой была накинута тяжёлая шаль, а вместо штанов натянула бахромчатую юбку, закрывающую ноги по самые щиколотки. В руках она сжимала свёрток тёмной ткани и деревянную маску в виде клыкастой оскаленной пасти, которую завершали раскидистые оленьи рога на лбу.

Звякнув браслетами на запястьях, Кристина положила на стойку свою ношу и помахала ладонью Джону с тихим позвякиванием украшений на руках.

— Привет-привет. — пропела Сирена и чуть улыбнулась. — Что тебя привело в такой поздний час? Явно не необходимость погадать на полицейское расследование.

Фальтз окинула взглядом насыщенных синих глаз помятую фигуру детектива и чуть изогнула рыжую бровь.

[Leo-ranger]

— Привет-привет. — пропела Сирена и чуть улыбнулась. — Что тебя привело в такой поздний час? Явно не необходимость погадать на полицейское расследование.

 

Мне бы хотелось сказать, что Крис неправа, и я зашел сюда просто поговорить за чашечкой кофе. Мне много чего хотелось сейчас, если честно, но желание разобраться с поставленной передо мной задачей не давало отвлечься на что-либо ещё. Поэтому и времени прохлаждаться за праздными разговорами с сестричкой у меня не было - не стоило забывать и о старике Якобсе, который держал свою семью в заключении. Подумав об этом, я не стал ходить вокруг да около м сказал прямо:

- Не совсем, но близко. Есть информация о расследовании, и она достаточно... необычна  в своей сути. А ты хорошо соображаешь, когда дело касается чего-то необычного, - на моем лице появилась полуулыбка. - Так что я пришел за советом, и может быть помощью. Если не занята - пройдем куда-нибудь в более уединенное место?

[Gonchar]

— Значит, всё-таки погадать. — рассмеялась Крис, озорно посмотрев на Джона. — Ладно, пойдём наверх в мой кабинет.

Она взмахнула рукой и зашагала в сторону скрытой в полутьме деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. Ступеньки мерно поскрипывали под шагами, выдавая старину окружающего места. Возможно, кто-то нашёл бы в этом всём нечто мистичное и жутковатое, но никак не пара Хищников, чей стихией с самого пробуждения был страх. Для Крис же окружающий полумрак было совершенно естественным, в нём она видела так же хорошо, как при ярком солнечном дне. Сирена как дикий цветок проросла в полутьме своих чертогов, разбитых на глубине океана и освещённых только причудливыми люминисцирующими растениями и рыбами.

На втором этаже был небольшой коридор с закрытыми деревянными дверьми, ведущими в кабинеты и подсобные помещения. Здание конторы было довольно небольшим и уютным, хотя, на вкус Кристины, не хватало водяных источников. Аспекты душ Хищников всегда тяготели к родным стихиям, для которых они были рождены Тёмной Матерью. Горы и скалы для великанов, места смерти и разложения для горгон, бурные реки и моря для левиафанов, небеса для рапторов, непроглядная тьма для…теней.

Один знакомый Кристины из Библиотеки исповедовал более научный подход к их собственной природе и считал это своеобразной естественной защитной реакцией, выработанной для выживания. В резонирующих местах Хищникам было банально проще обороняться и обрушивать всю мощь Грезы на своих соперников. И Сирена не могла не признать определённой логики за его словами, пусть и не разделяла настолько сухой подход.

 

Дверь поддалась под рукой Кристины и беззвучно провернулась на хорошо смазанных петлях, впуская её вместе с гостем в небольшой кабинет, заставленный разнообразными статуэтками и фетишами. Тяжёлые шторы закрывали окно и только тонкая полоска открывала вид на соседнее здание и затянутую опустившейся тьмой улицу. Широкий стол стоял как раз у самого окна, а перед ним было выставлено низко и глубокое сиденье для посетителей.

Девушка уселась на край стола и скрестила руки перед собой, чуть вздёрнув подбородок и устремляя взгляд на Джона.

— Ну, и с чем нужно помочь? — она чуть сощурила глаза. — Неужели посвятишь меня в какое-то загадочное дело? Случайно не те пропажи, о которых мы слышали ещё до поездки в Ханаан?

Она не очень переваривала тягу своего собрата к закону, так как выросла и жила по ту сторону от него. Не было дня чтобы она зарабатывала чем-то одобренным обществом себе на жизнь и испытывала от этого своеобразную уличную гордость. Становиться законником или клерком среди её друзей считалось чем-то весьма зазорным, а вот вертеть общество и выдавливать из него все соки наоборот — почётным. Однако деятельность детектива была всегда интригующей, у них всегда была возможность прикоснуться к тайнам и загадкам, к которым так тяготели Макара.

[Leo-ranger]

- Тысяча девятьсот тридцать пятый, шестьдесят пятый - в обоих случаях пятеро детей, в примерно одно и то же время, едва ли не в один и тот же день, - я достал пачку документов из внутренних карманов своего пиджака и стал поочередно выкладывать их на стол рядом с Сиреной, дабы она могла оценить весь объем проделанной мной за день работы. - С начала шестидесятых начинаются более регулярные пропажи, и тела находят на болотах. Сейчас пик этих находок - то ли убийцы стали действовать менее осторожно, то ли просто количество убитых увеличилось. Связано ли это с рождественскими пропажами? Не думаю. Я предполагаю, что кто бы этим ни занимался, это не один человек. Культ, вероятнее всего. После осмотра тела рейнджера, труп которого нашли на болоте последним в ранении на его шее я нашел кусок серебра, - я вытащил ещё одну бумажку с результатами вскрытия тела и положил поверх остальных. - Следы от ударов выглядят так, будто их делал либо кто-то, после каждого удара меняющий руку, либо несколько человек. Второе, в общем, более вероятно. Подозреваю что убийцы имели дело с оборотнем и прекрасно знали об этом - но, к сожалению, до следующей их жертвы никаких подтверждений, что они не используют оружие схожего рода со всеми своими жертвами. Тем не менее, это косвенно указывает на то, что преступники, - я вдохнул, собираясь с мыслями. - Действительно охотятся не за простыми людьми. Но даже если допустить что это действительно так - я не могу предположить ни одного существа, и ни один из известных мне культов не сосредотачивался на конкретно убийстве не-людей. 

 

Я ещё раз глубоко вдохнул и опустился в сидение, позволяя нывшим из-за беготни по городу - от архива в библиотеку, а оттуда сюда - немного отдохнуть и бросил взгляд на Кристину. в глазах которых уже должен был плескаться нешуточный интерес. Между тайной и секретом была не столь большая разница, что в некотором роде объединяло нас. Может быть, именно поэтому меня от Крис не отделяла та гигантская пропасть, что возникала между Угаллу и Макара, высотой неба и дном океана.

- Тут мне и нужна твоя помощь. Если ты знаешь о ком-нибудь, кто мог бы заниматься чем-то подобным - или вдруг находила какую-нибудь информацию, которая указала бы меня на верный путь - я был бы благодарен, - мои губы растянуло в улыбке, гораздо менее беззаботной, чем хотелось бы. Что я, что Крис понимали, что если она что-то знает, то соврать или отмолчаться мне не получится - Грифон остро чувствовал любую ложь и на любую попытку соврать мне реагировал предложением выклевать лжецу язык. До такого ещё не доходило, по счастью.

[Gonchar]

Кристина задумчиво пробежалась взглядом по выложенным на стол документам и стала неторопливо их перелистывать, скользя длинными тонкими пальцами в разнообразных кольцах по убористым печатным строкам, повествующим сухим бюрократическим языком о преступлениях. Только слепец не рассмотрел бы в этом определённую закономерность, не входящую в рамки обыденности загадку. Но проблема и состояла в том, что большинство людей в этом городе были зашоренными и ленивыми глупцами, которые предпочитали вариться в собственном дерьме и захлёбываться им, но никак не пытаться найти выход из устоявшегося уютного, но чертовски опасного воображаемого мира.

— Пять…не думаю, что тут завязана нумерология. — задумчиво протянула девушка, потирая подбородок. — И я не знаю каких-либо религий и культов, которые строили бы свои сакральные постулаты вокруг этого числа. Но последовательность есть…возможно, нам придётся просто подождать. Если догадка верна — до нового похищения осталось не так много. — Сирена чуть пожала плечами. Её не очень заботила судьба неизвестной кучки недорослей. — Возможно, стоит поискать семьи пропавших детей. В Ханаане все чтят собственные корни, а из сакральности рода проистекает огромное количество практик. Какая-то нить, которая может их всех связывать. Но если взять во внимание рогатого бога и эти местные легенды о Владыке Мира Сего — это могут быть следы какого-то инкарната, который пытался создать здесь свою легенду, возможно концептуальный дух из Тени или вообще истинная фея, любящая развлекаться в своеобразной манере.

Девушка отодвинула в сторону документы по пропавшим детям и принялась за более насущные дела, вникая в пока что немногочисленные и разрозненные улики.

— Странно, что они смогли убить оборотня, очень странно. — Крис чуть нахмурилась. — Яд, проклятие, серебряные пули — всё это ещё можно понять. Но заколоть как свинью, причём только завершающий удар сделать серебром — это всё равно что пытаться выйти с мечом против танка. Когда они действительно в ярости — тут даже самым закалённым из Детей стоит уносить к чёрту ноги. Я даже не говорю о смертных.

Кристина на мгновение задумалась, словно решая что-то для себя. Однако Сирена не привыкла долго размышлять над своими действиями, а потому обернулась к Джону и посмотрела ему прямо в глаза.

— Но недавно я узнала о каком-то культе, который собирается на болотах. Они чтут Тёмного Отца, кто бы ни стоял за этим именем. Он любит коллекционировать человеческих медиумов и кормить их байками о вознесении на новый уровень существования. Сатанинский клуб для избранных семей или что-то в таком духе. — Крис развела руками. — Не могу до конца быть уверенной, но мне кажется, что за всем этим стоит Апекс этого города. На болотах я ощущала какое-то…присутствие. Опасное и древнее, древнее чем первые поселенцы на этой земле. Кому как не ему будут отдавать честь в этих самых болотах? И так получилось, что сегодня в полночь у меня назначена встреча в трейлерном парке. Мой новый знакомый пообещал отвести меня туда.

[Leo-ranger]

- Проблема в том, что мы не можем знать, был ли это действительно оборотень, это лишь мои догадки, не без оснований, конечно. Но есть и косвенные доказательства, указывающие на обратное - он не был в форме Гару, хотя причин не перекидываться у него не было. Его могли оглушить, но зачем тогда наностть множество ударов, а не сразу связатб и перерезать горло? Разве что это обязательная часть ритуала, - я откинулся на спику сидения и почесал свою щетину, задумчивым взглядом скользя по помещению, хотя мои мысли были далеки от текущего окружения. Дело было сложным, и постоянные сомнения не делали его легче. Но когда дело доходило до оккультных ситуаций. Теперь же у меня хотя бы была возможность разузнать больше. Культ этот наверняка и стоял за убийствами. Осталось только найти доказательства.

- Значит, полуночный визит на болота? Я, как ответственный старший брат, не могу позволить тебе пойти туда одной, - я усмехнулся и посмотрел на Крис. - Я тебе не помешаю, не волнуйся. Можно сказать, ты даже меня не заметишь.

На миг меня посетило ощущение тревоги, на котором я в тот же миг сосредоточился. Несколько мгновений спустя до меня дошло, в чем дело - Серб и Джейми. Из местоположение казалось весьма странным. Доктор находился, судя по ощущениям, в полицейском участке, Анаким же…
Я на миг прикрыл глаза и перенес разум в тело Серба. Практически тут же вернув себе восприятие, встревоженно посмотрел на сидящую передо мной Макару:
- Серб в больнице и он тяжело ранен. Джейми - в полицейском участке, без сознания. И если я не ошибаюсь… - вспомнить о своих ощущениях за последние пару часов было несколько сложнее, чем вспомнить что было на завтрак, но мне это удалось. - Твою мать! Я слишком увлекся расследованием и совсем не следил за ними в течение дня, а зря. Серб был на краю леса, практически на болотах. Похоже, там ему и досталось. Джейми же… хм, что-то случилось, если его увезли в больницу, - шестеренки в моей голове стали крутиться даже быстрее, чем обычно, но предположить, что же с ними произошло, я не мог. Сам не заметив этого, подскакиваю.
- Я пойду готовиться к ночной вылазке. А ты, если не затруднит, проведай Серба. Надеюсь, за ближайшие пару часов Джей не натворит глупостей.
Усилием воли я оставил на Крис пометку, не смотря на то, что оголодавший Грифон недовольно закричал по-птичьи.

[Gonchar]

— Значит, полуночный визит на болота? Я, как ответственный старший брат, не могу позволить тебе пойти туда одной, — я усмехнулся и посмотрел на Крис. — Я тебе не помешаю, не волнуйся. Можно сказать, ты даже меня не заметишь.

 

— Я не против, если ты решишь прикрыть мне спину. — не стала противиться Крис, криво усмехнувшись. — Если уж эти культисты как-то связаны с пропажами Детей, — она явно выделила это слово, давая понять что речь идёт вовсе не о человеческих личинках, — то придётся сохранять осторожность. Тем более это, вероятней всего, сборище медиумов и моя природа может им многое сказать. И это, кстати, объясняет как они находили своих жертв среди множества жителей Ханаана.

Девушка хмыкнула и опять потёрла подбородок. Соваться в логово культа уже не казалось такой хорошей идеей, так что крылатое присутствие готового растерзать кого угодно грифона немного успокаивало. Однако Сирена всё же сохраняла надежду, что едва что-то пойдёт не так — у неё получится тут же махнуть хвостом и сбежать в своё Логово подальше от кровожадных фанатиков. Она не питала особых иллюзий касательно своей способности постоять за себя в настоящей драке, полагаясь больше на естественное обаяние и прыткость.

 

— Я пойду готовиться к ночной вылазке. А ты, если не затруднит, проведай Серба. Надеюсь, за ближайшие пару часов Джей не натворит глупостей.
Усилием воли я оставил на Крис пометку, не смотря на то, что оголодавший Грифон недовольно закричал по-птичьи.

 

— Как они умудрились вляпаться в очередное дерьмо? — девушка тяжело вздохнула, возводя очи горе в безмолвной мольбе к Тёмной Матери. — Это за гранью моего понимания. Ясно ещё Серб, он вечно с судьбой играет в русскую рулетку, но Джейми?

Крис поморщилась и тряхнула головой, давая волосам взмыть в воздух рыжими всполохами.

— Ладно, проверю его. Если он не умер — то оклемается. На нём всё вечно как на собаке заживает. В полночь на въезде в трейлерный парк, не забудь.

И быстрым шагом девушка направилась к выходу, увлекая за собой Джона, удерживая того за руку, одновременно обдавая странным морским запахом, сквозь который ощущались чуть терпкие ноты. Казалось, её Тварь никогда до конца не покидала тела, оставляя печать своей неземной красоты на облике своего смертного воплощения.

[Тaб]

Серб & Кристина

Темнота, бездонная, как яма, куда суждено упасть каждому телу, Серб погружается в неё, не в силах пробормотать отчаянное «нет». Она обволакивает его изорванную кожу, точно липкая смола, забивает рот, уши, ноздри, пока у него не остаётся сил трепыхаться и даже дышать. Теперь Серб понимает, что узрит каждый, когда нить его жизни оборвётся чьей-то небрежной рукой: тьму, царившую прежде первого всполоха, подарившего жизнь всему; тьму, что заполнит мир, когда погаснут последние огни, вернув вселенной её предвечный облик. Серб понимает: у тьмы было имя, не то, которым нарекают ребёнка, когда он появляется на свет; она не рождалась, она была всегда. Скорее прозвище, попытка описать её сущность этим убогим человеческим умом, неспособным постичь ни одной её грани. О да, у тьмы было имя, и когда-то Серб его знал; но не сейчас, точно не сейчас. Сейчас нет ничего кроме падения…

Темнота разверзается, точно чья-то пасть, и Серб начинает лететь вниз, туда, где нет ничего, кроме вечного забытья. Туда, где конец времён и его начало сливаются воедино символом бесконечности. Туда, где он обретёт последний покой, как и все, с кем он разделил плоть и кровь. Одна судьба на всех: исторгнутые из бренного чрева смертной женщины и пережившие рождение встретившись с лицом к лицу с тварями, рыскавшими в кромешной тьме. Осознавшие отсутствие границ между сном и явью, между я и оно, между человеком и зверем. Один конец на каждого: все они закончат свой путь здесь, в бесконечном полёте в бездонную яму. Пока челюсти не сомкнутся.

Темнота смыкает челюсти, и измученное тело Серба наполняет агония. Она отвергает его точно нерадивого сына, не оправдавшего тяжкое бремя, возложенное на его плечи. Она не даёт ему обрести покой в своём чреве, выталкивая наружу, обратно в бренный мир нескончаемой суеты, лишённой глубинной подноготной и хоть какого-то смысла. Она жалеет его, точно заботливая мать — блудного сына, вновь, оказавшегося в её крепких объятиях. Серб вспоминает имя, которым бесконечную тьму наделили такие, как он, они называли её…

Свет, слишком яркий, чтобы поднять веки, тяжёлые под слоем запёкшейся крови. Серб слышит, как всё вокруг заливает воплями: кто-то кричит от боли, кто-то молит о помощи, кто-то просто пытается не умереть. Сегодня это он, но он не кричит, он чувствует, как его катят. Поверхность неровная, и его подбрасывает, снова и снова обрывая что-то внутри, заставляя порванное в клочья тело истекать кровью и сукровицей, наполняться нестерпимой болью. Серб больше не может терпеть, он пытается застонать, но изо рта не вырывается ничего кроме нечленораздельного бульканья. Тогда он пытается вырваться, но осознаёт, что связан по рукам и ногами тугими ремнями. Он обречён, Боже правый, он чувствует себя слабым и беспомощным, как никогда, разве что в тот самый день…

Они говорят, что доктор сошёл с ума, и Серб невольно смеётся, делая ещё хуже. Он чувствует, как рот заполняет чем-то тёплым и медным на вкус. Они замолкают, эти ублюдки наконец-то обращают на него внимание, Серб чувствует их испуганные взгляды, хоть и не видит их. Он хочет харкнуть им кровью в лицо, прохрипеть что-то вроде: «и это всё, на что вы способны, сосунки?» Но сил нет. Нет ничего кроме бесконечного бессилия, опустившегося на его тело тяжёлым крестом надгробной плиты. Серб умирает, и в этот раз, похоже, навсегда.

Они кричат, снова, это начинает раздражать, но сил нет даже поморщиться. Серб чувствует, как его плечи вдавливают в каталку, точно хотят оттрахать прямо на этом столе. Потом что-то острое прошивает ему шею, точно армейская пуля. Они просят, чтобы он успокоился; Серб не хочет, он был бы рад разорвать прочные ремни, а затем их глотки, но у него не выходит. Они пустили ему что-то в кровь, какой-то яд, обжигающий вены, лишающий сил, заволакивающий сознание тугой пеленой. Он не хочет умирать! Проклятье, проклятье, проклятье…

Последнее, о чём думает Серб — это волки. Они не стали его доедать. Он не знает почему, может их кто-то спугнул, или они сочли его слишком жилистым. Но, скорее всего, причина в том, что все они — одна большая семья.

А затем его рассекают, точно свиную тушку, подвешенную на острый крюк. Собирают по частям, будто причудливую человеческую мозаику. Они спасут ему жизнь, но он никогда не будет прежним.

Никогда.

Свет, слишком яркий, чтобы поднять опухшие веки, но Серб поднимает. Он точно не в раю, рай не может быть таким серым, безжизненным и ободранным. Скорее старый особняк, одну из бесчисленных комнат которого превратили в импровизированную палату. Серб смотрит на собственное тело, обмотанное окровавленными бинтами, скованное по рукам и ногам бесчисленными датчиками, проводами и капельницами. Оглядывает заплесневелый потолок, облупленные стены и угасающее солнце за окном. В рту сухо, он уже не хочет задерживаться здесь ни днём больше.

Потом появляется медсестра, она боится даже подойти к Сербу, держась чуть поодаль от кровати, точно перед ней лежит закоренелый психопат, вскрывший не один десяток людей, прежде чем его притащили сюда, изрешечённого пулями копов. Она не разрешает ему пить, даёт какую-то мокрую тряпку. Серб едва сдерживается от того, чтобы не послать её на хер, но всё-таки зажимает тряпку между зубов. Медсестра обещает позвать доктор, Серб ей кивает, а потом вырубается.

Так повторяется не раз и не два. То ли кто-то переборщил с наркозом. То ли раны оказались слишком серьёзными. Так или иначе, Серб снова и снова погружается в искажённые воспоминания о былых деньках, пока время безжалостно утекает песком сквозь пальцы.

Он смеётся и называет себя доктором Веласкезом, невысокий и лысеющий, с дурацкой козлиной бородкой. Его экстренно вызвали из дома, после того, как с другим хирургом что-то случилось, но доктор Веласкез не в обиде, он даже рад, ведь оперируй Серба тот, другой, он мог бы так и остаться на операционном столе. Он называет Серба крепышом, не всякий может пережить нападение лесных волков; в это время года они особенно злые. Доктор Веласкез говорит, что Сербу повезло, им поступил анонимный вызов; вовремя, чтобы успеть спасти ему жизнь. Скорее всего это был рейнджер. Скорее всего. А теперь Сербу нужно отдыхать; ничего не поможет ему лучше, чем постельный режим.

Проклятье.

Серб пытается занять себя хоть чем: считает пятна ободранной штукатурки на стенах, старается заметить момент, когда солнце скроется за горизонтом, вслушивается в возню по ту сторону двери. Всё тщетно. Нет ничего мучительней бесплодных ожиданий

Когда за окном темнеет с концами, краем уха, Серб слышит в коридоре знакомый голос. Она называет себя его сестрой. Справляется о его состоянии. Требует пропустить. Сначала они сопротивляются, но никто не может выстоять под её напором. Скрипит дверь, и она появляется на пороге его палаты.

Кристина Фальтз.
 

https://youtu.be/cLoytewvn0g

Тех. инфа

Здоровье Серба - 3 агграрвы и 6 летала из 10 Здоровья

[Leo-ranger]

"Чужак!" - кричат на меня пустые переулки, пока беспризорник идет метрах в пяти передо мной, держась теней, как и весь его сиротский род. - "Чужак…" - шепчут щели между заколоченных окон домов, заброшенных столь давно, что они сами и не помнили, были ли когда-то заселены, или с начала вечности были никому не нужны.
"Да, я здесь чужой," - отвечает городу мой спокойный взгляд и моя уверенная походка. Чем дальше мы отходили от центра Ханаана, тем больше он напоминал один из городов-призраков, про которые рассказывают пугающие легенды. Только вот истории, что говорили про это место оказывались правдой гораздо чаще, и все равно город еще не умер. Словно раненный солдат, у которого остались считанные часы, прежде чем загноившиеся порезы и наполненные свинцом пулевые отверстия его добью, город извивался от боли и болезней, но отказывался испускать, словно уверенный, что пораженная некрозом конечность - это так, мелочь и раньше жили с вещами и похуже. Сколько у Земли Обетованной оставалось лет до конца? Узкие улицы, низенькие дома, полумертвые деревья и затянутое тучами небо не отвечали на вопрос - они знали ответ, просто боялись его больше, чем чего-либо еще. И сильнее боязни признаться себе была лишь паранойя к чужакам. Так смотрел бы, наверное, средневековый человек на современные лекарства: со смесью страха, подозрения и ненависти.
"Ты пришел нас убить, чужак? Ты пришел вырезать нас, сжечь и втоптать?" - истеричным визгом вопрошает мертвая лоза, которая оплетала стену одноэтажного домика. Как только я прошел мимо, свет в здании потух. Подозрительность фигуры, на миг мелькнувшей в окне, оказалась сильнее любопытства
"Я здесь чтобы принести милосердие тем, кого судьба безвозвратно изувечила, не оставив шансов на выживание," - таким ответом служит мое легкое движение, с которым я запахнул свой плащ, и кивок словно самому себе.
"Лжец! Лжец! Лжец! Лже…" - читается на вывеске места, которое когда-то могло быть магазином, но теперь было лишь еще одним зданием, единственной отличительной чертой которого было наличие этой самой вывески, с которой много лет стерся и краска, и текст.

Что же, иного ответа я не ожидал. Порой нужно скормить лекарство больному насильно, чтобы спасти его жизнь. Порой нужно усыпить больное животное, как бы ни хотелось поступить иначе. Просто из жалости.

***

Дом оказался на самом краю город, практически в трех шагах от леса и болот. Несколько сирот растянулись по периметру соседних зданий и внимательно наблюдали за жилищем Якобса. Оно было, откровенно говоря, небольшим, как и почти все жилые дома в городе. Вряд ли там могло жить с комфортом больше трех-четырех человек. И "комфорт" - это с большой натяжкой.
Завидев "нанимателя", беспризорники стали почти синхронно сваливать, но я поймал одного из них за руку, сунул пятерку в чумазую ладонь и указал пальцем на окно дома.

Потребовалось две минуты, чтобы он, пользуясь своими грубыми инструментами, открыл окно, и в этот раз я не стал задерживать ребенка. Легко перемахнув через низенький забор, я подбежал к окну и заглянул внутрь.
Это могла быть гостиная, судя по тому, что комната была просторной и здесь была мебель, но… она была захламлена. Количество грязных, поломанных или просто брошенных и забытых вещей было неприлично большим. В противоположном от меня конце комнаты слышались какие-то звуки. Я залез в комнату и огляделся. Ничего полезного.
Дверь приоткрылась без скрипа. Слева по коридору была кухня, справа же… после пары закрытых дверей, в самом конце, перед алтарем склонился мужчина. Он не был похож на дряхлого старика, наоборот: рослый, мускулистый. Почтенный возраст в фигуре выдавали лишь седые волосы, заплетенные в две косы. Мужчина - это и был Якобс, как я подозревал, стоял на коленях и шептал молитвы. Полностью сосредоточенный на своем религиозном ритуале, старик не услышал мягких шагов позади себя. А когда осознал, что сзади кто-то есть - было уже слишком поздно. Ладонь легла на его затылок, а мой голос, необычайно грозный для столь интеллигентного человека как я, зазвучал:
– Неужели ты думал, что никто не узнает о твоих грехах? - сила над кошмарами, которой владел каждый Зверь, ринулась из глубин Логова Отродья, к кончикам моих пальцев, запуская корни страха в сознание старика.
В тот же миг видения его грехов ринулись в мое сознание:

Старик хотел спасти их от неминуемого конца, но они не слушали. Собственная семья отказалась внимать словам того, кто знал правду, и тогда старику пришлось их *заставить*. Они думали, что он полоумный и немощный, но это было не так. Старик забаррикадировался в доме и не позволил им сбежать, а затем морил их голодом и избавил, пока они не согласились с тем, что он прав. Тогда он совершил величайшую милость, и запер их в подвале, где они смогут переждать Конец света

– П-почему ты пришел? - старик обернулся и едва не упал, стал медленно ползти назад, переступив через лежащий между ним и алтарём топор. - Тысяча лет еще не прошла! - он смотрел на меня, но видел явно кого-то другого.
– Имя, червь. Назови мое имя, - все столь же мрачным голосом обратился я к старику.
– Я-я не знаю! Один из Его слуг!
– Именно. Твой господин послал меня, дабы я передал наказание за твои грехи. Так поди мне в колени и моли о пощаде, ибо слово мое передает Его волю.
– Прошу, пусть господин будет милостив ко мне! - старик действительно пал мне в ноги и схватился ха мои лодыжки. Хватка у него была необычайно крепкой, но я не выдал своей нервозности.
– Тише, червь. Прежде чем я оглашу наказание - освободи и приведи сюда свою семью.
– Нет! - в странной смеси из страха и твердости воскликнул старик. - Они единственное что у меня есть! Оставь хотя бы их!
– Ты смеешь ослушаться?! - я поднял голос и пронзил старика яростным взглядом. - Замолкни и веди их сейчас. Мой хозяин милосерден - им ничего не угрожает, наказан будешь лишь ты.

Старик послушно встал и пошел в сторону кухни. Некоторое время царила тишина, а потом под ногами раздался громкий шум. Я не стал терять время зря и вызвал по полицейской рации патрульную машину и скорую помощь. Получив положительный ответ, я отыскал в захламленной комнате кусок веревки и черную ткань. Когда я вышел и подошел обратно к алтарю - сзади послышались шаги. Прежде чем психованный фанатик показался, я схватил с алтаря маленькую деревянную фигурку и засунул в карман.

Его жена и две дочки выглядели… плохо. За многочисленными следами побоев едва можно было различить черты их лиц. Но вместо того, чтобы с ужасом смотреть на своего пленителя, они смотрели так на меня. Стокгольмский синдром? Видимо так.
– Десят лет и десять месяцев, десять дней и десять ночей проведешь ты в темнице, пока не получишь шанс на искупление, - я сделал Якобсу знак встать на колени и стал завязывать ему глаза. - Баньши Ада будут разрывать твой слух на пути туда, а взгляд будет сокрыт тьмой, ибо иначе твой смертный разум не переживет дороги в Ад и умрет слишком быстро. Твоя семья же останется здесь - они смогут вернутся в безопасность когда твое наказание начнется.

Дальше все прошло тихо-мирно. Копы приехали минуты через три, старика упаковали. С семьей оставили разбираться медиков - они не особо были способны сопротивляться, так что жену и обоих детей должны были доставить в больницу безо всяких проблем.
По пути назад я узнал больше о том, за что повязали Джейми. В общем "недавно приехавшего хирурга" едва удалось усыпить прежде, чем он окончательно разорвал врачу лицо. Зубами.

Я тяжело вздохнул. Как бы мне ни хотелось помочь Джейми, я вряд ли мог сделать что-либо, особенно не подставив себя, а значит и свое расследование, под угрозу. Оставалось надеяться, что расследование и слушание по делу затянется. Или что Джейми свалит сам.

Так или иначе, у меня были более срочные дела.

[OZYNOMANDIAS]

Свет.

 

Тонкие, бритвенно-острые лезвия лучей залезают под веки, впиваясь в покрывшую их толстую корку запекшейся крови. Будто резвящийся на улице ребенок с куском ржавой арматуры в тонких пальцах, юный Свет с любопытством ковыряется в лежащем на обочине быке, слушая его натужный хрип и стараясь оттянуть эту грязную складку кожи, под которой медленно и печально стекленели теряющие цвет глаза. Свет с мальчишечьим упорством будет тыкать острым концом своего оружия в голову изломанного аписа, надеясь проткнуть складку торчащим обрезком металлического заусенца и не повредить бурую радужку тяжелого животного, столкнувшегося в своей гордыне с чем-то куда более тяжелым, чем он сам. Чувствуя слабого, неуловимого противника, подначивающего сущность растерзанного быка, буйвол лишь поскрипывает зубами, надеясь расписаться в собственной беспомощности ради любого способа испустить дух и избежать тяжесть навалившихся на его плоть страданий: он уже смирился с неизбежным исходом скотской жизни, которую ему приходилось влачить все это время.

 

Жизнь подсказывала Сербу, что он – тот самый бык из не самой радостной истории, под которую отец любил убаюкивать мальца на сон грядущий. Все, что оставалось амбалу – это медленно и спокойно упасть на дно круговорота, пока куски его плоти будут разлетаться по округе.

 

Внутреннее упорство наёмника подсказывало, что перед этим принятием своей тяжелой судьбы он сначала возьмет длинноволосую голову Иисуса и, согнув преступника «лодочкой», засунет башку ему же в задницу, чтобы затем облить дегтем, вывалять в перьях и толкать по дороге, словно старое колесо, прямо до того сраного болота. Именно так, мать вашу. Кто-то назовет это безумием: амбал же, повидав жизнь не с самой лучшей стороны, назовет это амбициозностью.

 

Сквозь накатывающие волны свирепой, непостижимой боли Серб чувствует, как напрягаются мышцы на распухшем от потасовки лице, как с треском скрипит его недавно заштопанная кожа. Глаза, которые еще пару мгновений назад буквально резали леской для сыра, тяжело распахнулись со звуком лопнувшего гнойника: посеревший хрусталик смотрел на мир вокруг так, будто глядел на него из-за предсмертной завесы савана, оглядывая те небольшие угодья, что оставил ему Господь. Если же посмотреть со стороны, то раскрывшийся белому свету взгляд Серба выглядел совмещением двух картин, на одной из которых был изображен пробужденный чувством всепроникающей, неудержимой мести изорванный мертвец, готовый свершить свое правосудие, а на другой – обнаруженное людьми на краю планеты чудовище, сошедшее со страниц древних фольклорных преданий и второсортных бульварных журналов одновременно.

 

Как и всегда, открывшийся мир внешне кажется ему невзрачным и уродливым, а на вкус отдает ссаной тряпкой – вроде той, которую ему предложила эта трясущаяся от страха молодая медсестра. Когда он держит глаза открытыми, то время будто бы замирает, а картина грязной палаты превращается в невыносимую пытку, на которую он обречен смотреть вечно; когда же его взгляд размывает выделениями слёз, собирающимися на глазном яблоке для того, чтобы хоть как-то разбавить всю эту срань и отвлечь амбала от сырых пятен на потолке, он моргает – и затем, вновь открыв глаза, Серб замечает медленно уходящее за горизонт светило, бегущее туда, вниз, только тогда, когда анаким на него не смотрит. Время вновь останавливается, но он уже все понял: декорации меняются, когда их скрывает занавес, верно?..

 

Моргание.

 

Еще раз.

 

Еще.

 

— Я его сестра, — звонко возвещает возмущенный голос, проникая через щель под дверью.

 

Глаза замирают, двигаются в выделенной соленой влаге, разглядывают убогий проем сквозь просветы меж спелых гематом. Время бежит быстрее, чем пару минут назад, когда солнце было еще в зените, и через несколько мгновений створное полотно отходит в сторону, открывая продолжение уродливого мира палаты в виде уродливого мира больничного коридора. Ненадолго – буквально на несколько секунд, которые потребовались молодой девушке с горящими глазами, чтобы войти внутрь.

 

Кристина Фальтз.

 

— Чудно, — буквально выплюнул это слово Серб, разорвав запекшиеся губы. — Чудно, — прохрипел он снова, оскалив зубы и демонстрируя бордовый налет на них. — Это ты меня нашла? — с интересом протянул амбал, после чего прикрыл глаза и издал тихий стон.

 

Правая рука безжизненно выпала из-под покрывала. Ладонь, сначала сжатая в кулак, расслабила пятерню пальцев и нащупала деревянную тумбу, покрытую треснувшей белой эмалью. Оттянув ручку дверцы, Серб с выражением непередаваемой агонии начал быстро шарить по укрытому от его взора содержимому тумбочки, надеясь на то, что тактильные ощущения его не подведут.

 

Не подвели.

 

— Будешь? — быстро спросил амбал, демонстрируя девушке мятую пачку. — Только не говори мне, что тут курить нельзя, — тихо гоготнул он, зажимая папиросу меж зубов. — Я видел сегодня такое дерьмо, что теперь у меня е@#%ый абонемент на любой вид психотропных, в любом месте и в любое время, — Серб натужно ухмыльнулся, пытаясь преодолеть болезненный вид.

 

Неудачно.

[Gonchar]

— Ты выбрал не того собеседника, который каждые пять минут тебе будет напоминать вести себя хорошо за столом и курить только в отведённых местах.

Кристина фыркнула и вытянула сигарету из помятой пачки. Порывшись в перекинутой через плечо сумке, она извлекла зажигалку и, вопреки всем правилам пожарной безопасности, закурила прямо в помещении, передав источник огня в руки Сербу.

Выпустив облако дыма, она привалилась спиной к старой обшарпанной стене. Стены этого госпиталя повидали и прожили слишком много, чтобы тщетные попытки нищающего города смогли скрыть за редкими ремонтами облупившуюся краску, потрескавшиеся стены и потолки, на которых расцветали зелёные и жёлтые пятна плесени. Как ни странно, но именно святилище здоровья в Ханаане гнило и расползалось по швами, обнажая всю застойную суть этого места. Тут Крис ощущала себя почти что как дома.

— И нет, это не я тебя нашла. — девушка скрестила руки на груди, выгнув запястье с сигаретой и иногда беспардонно стряхивая пепел на пол палаты. — Джон следит за всеми нами как заботливый Большой Брат, однако нашёл он тебя только когда ты уже валялся в больнице.

Она пожала плечами и дёрнула уголком рта, как бы отмечая собственную незаинтересованность в слежке за каждым членом выводка. В конце-концов они уже были большими детишками.

— Кто тебя вообще так отделал? Выглядишь почти так же паршиво, как мёртвый Бойл. Только ты ещё немного шевелишься.

В действительности Бойл с Сербом были похожи как разлучённые в детстве братья. Такие же непрошибаемые великаны, которых не остановит даже шестиметровая стальная дверь национального хранилища. С той только разницей, что Серб пока ещё не встретил свой конец. Хотя явно не откладывал надежд с ним побеседовать с глазу на глаз

 

Однако сейчас, лежа в полубессознательном состоянии где-то на перекрестке загаженных, поросших бурьяном размытых дорог, под столбом с отсыревшими картонными табличками «Мухосранск» и «Городское кладбище им. св. Ванессы, покровительницы буйствующего феминизма и непорочного зачатия», бритоголовый амбал мог обменяться парой-тройкой предложений только с тем, кого любезно предоставила в качестве сиделки хромая судьба. Он хмыкнул, пару раз щелкнул кремниевым колесиком потертой долларовой зажигалки «Cricket», едва удерживая в ослабших пальцах скользкий нейлонный корпус чикфаера: незаметно мелькнула искра, едкий газ обратился в покорное пламя. Амбал с нетерпением прикурил.

 

— Отлично, — выдохнул он облачко дыма и растянул рот, насколько это вообще позволяла раскрашенная синяками физиономия, в довольной ухмылке.

 

Отлично. Доза никотина, которая гарантировала полторы-три минуты живительной обезболивающей гипоксии, расползалась по легким и всасывалась в кровь.

Стрелка на личном тахометре сердечного двигателя Серба чувствительно поползла вверх, разгоняя жидкость по изломанным сосудам наёмника. Руки вдруг напряглись, и угольный фильтр расплющился между указательным и большим пальцем, теперь напоминая детскую свистульку. Амбал раздраженно поморщился.

Отлично, Серб. Теперь ты гроза всех фильтров.

— Малыш Джонни так и не избавился от своей паранойи? Похвально, — устало проговорил амбал и, сделав еще пару затяжек, с расстроенным видом смял испорченную сигарету в ладони. — Однако, — он с некоторым усилием упер могучие руки в металлические перекладины койки и приподнялся, принимая сидячее положение, — пользы от этого пока что ровным счетом вообще нихера.

Крис выглядела задумчиво. То есть, она всегда была у себя на уме, но в этот раз её витание в облаках было заметно даже слепому – посещение больницы, куда приволокли Серба, явно сегодня не входило в её планы. Он не видел девушку около месяца и уже порядком отвык от её эффектного вида: среди камышей дерьмово-серых оттенков она выглядела яркой и глубокой сапфировой розой на тонком хрустальном стебле, гордо возвышавшейся над склочным полем грязных ханаанских сорняков. То, что она пришла сюда, означало, что малыш Джонни, их маленький вундеркинд, не теряет хватку.

То, что она пришла сюда, означало, что малыш Джонни, их маленький вундеркинд, все еще может влезть в шахматную партию с той хренью, которая грубо обыграла Серба на болотах, приложив его лицом о грубую сырую землю.

— Кто меня так отделал? Ха, Крис... — бугай натянул на лицо новую вымученную улыбку, и Крис почувствовала холодок. — Ты хотела спросить «что меня так отделало?», верно? Я слышал, тут говорят, что это волки, — амбал оскалился и сплюнул на пол, обтирая губы рукавом больничной пижамы, — только вот настолько ах@#%ших волков в природе не существует.

Серб кивнул на покрытый пылью стул, который стоял в углу, за дверью, и провел рукой по бритой голове.

— Будь так добра, возьми его и подопри дверь, — амбал бесцеремонно вытащил из набухших вен иглы катетеров, сбросил отекшие ноги с койки и сел на краю, опустив плечи и медленно распрямляясь. — Иначе я выйду из этого термитника еще более херовым, чем поступал.

 

— Да уж. — хмыкнула Крис, окидывая критичным взглядом положение Серба. — Тебе явно пора сваливать отсюда, пока местные врачи-палачи не залечили тебя до состояния овоща.

Девушка тут же поняла план сородича и без лишних промедлений со скрипом протянула металлический стул с рваной седушкой к двери, подпирая им дверь так, чтобы наверняка заблокировать выход. За время жизни бок о бок Сирена тщательно изучила все особенности и подробности природы своей приёмной семьи. Она видела в этом своё глубинное увлечение — накапливать, сохранять, скрывать крупицы знаний и эмоций в тёмных глубинах своего логова.

Равно как и её человеческая часть была неравнодушной к тайнам и секретам потустороннего мира.

Так — простыми движениями, манипуляцией понятий и символов она создавала определённый резонанс, отражающийся многократно через вездесущее подсознательное человечества. Первым всегда был образ, символ. Не слово, как говориться в потёртых библиях. Чтобы сказать что-то нужно это сперва вообразить, запечатлеть картину в собственном сознании. И именно в символах черпала свою силу Греза и её обитатели. Которыми, по стечению обстоятельств, была их семья.

И лишь стоило образу обречённости, замкнутости и изоляции принять форму и проявление в физическом мире — как тут же потоки сырой и первобытной реальности Грезы хлынули со всех сторон, начиная неумолимо преображать пространство.

Старый потрескавшийся потолок стал постепенно спускаться вниз, со стен слущивалась последняя краска, опадая призрачными хлопьями на темнеющий и зарастающий слоями грязи пол. Окна стали ужиматься до миниатюрных бойниц до тех пор, пока полностью на растворились в серых с потёками влаги стенах. Сквозь бетон прорастали проржавевшие трубы, с металлическим скрежетом сплетающиеся в искорёженный комок стали. Из многочисленных прогнивших швов на пол оглушительно капала вода, распространяя по тёмному подвалу ощущение холода и одуряющей влаги.

Крис хмыкнула и поскребла ставшую металлической дверь ногтём, извлекая глухой и отдающийся эхом противный звук. Растерев между подушечками пальцев налёт из ржавчины, она медленно обернулась, безразлично пиная прочь попавшийся под ногу детский череп.

— Уютно у тебя тут, ничего не скажешь. — протянула Сирена, криво усмехаясь и переводя взгляд на Серба.

[OZYNOMANDIAS]

— Уютно у тебя тут, ничего не скажешь. — протянула Сирена, криво усмехаясь и переводя взгляд на Серба.
 
С налетом саркастичной улыбки на губах, притягательной и мистической, Кристин перевела взгляд глубоких синих глаз на амбала, грациозным движением разбрасывая свои тонкие рыжие локоны: они заиграли среди треска бетонных коробок, будто внезапно взметнувшиеся на ветру язычки дьявольского пламени, игриво мелькающие под сводами арматурных куполов грома. Здесь, в Предвечной Грезе потомка анаким, сотканной из обрушивающегося молельного дома над некропольскими яслями, где уродливое таинство евхаристии заставляет тебя преломить сухую плоть бренных воспоминаний и испить ржавый багрянец сомнения, сам вид этой легкой, буквально воздушной девушки на фоне отсыревших стен казался чем-то странным и неестественным – как капля голубой крови на льне вымазанной в грязи крестьянской рубахи. Если бы эту службу посетил хоть кто-то из обитателей чертога рдеющей святости, то старание его было бы вознаграждено явлением самого ангела, увлеченного сюда не иначе, как бесконечным смирением избранного их безглазым богом несокрушимого, гигантообразного пророка. 
 
Её взгляд прошелся по трещине в бетоне, споткнулся на выжженных в стене следах от пуль и скользнул по алым брызгам запекшейся крови, прежде чем наконец узрел хозяина этих выскобленных досуха человеческой алчностью коридоров жизни. 
 
В распоряжении девушки было лишь смутное, едва различимое мгновение, чтобы запечатлеть эту картину – картину того, как человеческий облик её собрата буквально лопается на части, разрывается под давлением существа куда большего, чем можно себе представить. За это мгновение она увидела, как трескается сначала одежда, а затем и толстая плоть амбала, расходясь по замысловатым швам и впиваясь в скользкое тело твари, разрывающее Серба, будто перезрелый кокон, в котором была потеряна всякая необходимость. Крис стояла поодаль и с замиранием своего ледяного сердца следила за расправляющим плечи слепым атлантом, который будто поглотил наёмника целиком, впитав его в свое циклопически раздувшееся естество. Наблюдая это преобразование, это перерождение бога в сосуде из смертного, она теперь совершенно не чувствовала себя красивой безделушкой, притягивающей чужое внимание: теперь она была безупречной, идеальной кобылицей, зажатой в ущелье со стадом разъяренных буйволов, рвущихся сквозь горизонт со своей необузданной силой. 
 
Она вновь бросила быстрый взгляд на детский череп. Тот насмешливо раскрыл пасть в кривой ухмылке.
 
— Уют – это выдумка слабых, чтобы оправдать свою неспособность покинуть дом, — громогласно прохрипел Баалор, не оборачиваясь к застывшей за его спиной Сирене. Зацепившись огромной ладонью за обваливающуюся колонну, он опустился на пол, присаживаясь и облокачиваясь на стену, испещренную глубокими трещинами. — А тот, кто не способен покинуть дом, не сыщет услады.
 
Существо растянулось посреди коридора, поднимая давно осевшую пыль. Теперь Сирена заметила, что раны на нем точь-в-точь повторяли те, что оставались на теле Серба, когда тот решил забраться в логово – однако сейчас некоторые из них зарастали прямо на глазах, словно лопнувшую бронзовую плоть статуи сшивал обратно умелый сварщик.
 
— Твари, которые оставили это... — протянула Тварь, дотрагиваясь кончиками пальцев до рваных рубцов. — Я таких ни разу в жизни не видел. Это были огромные призрачные волки, со смоляной шерстью и красными глазами. Явно не обычные животные, — зарычал анаким, — как и тот, кто послал их встретить меня – явно не обычный хер с горы. То, что обитает на болотах, явно настроено недружелюбно.
 
Баалор захрипел; огромный рубец на его спине, на который в обычных условиях следовало нанести не менее десятка швов, с шипением исчез.
 
— За нами здесь будто что-то охотится, — с нотками гнева в голосе проговорил гигант, — и теперь мне нужно понять, соответствует ли этот мой параноидальный бред тому, что происходит в вашей жизни. Крис, — он обернулся; кровоточащая глазница уставилась на девушку уродливой бездной, — мне чертовски нужно поквитаться со всем этим, и если ты расскажешь, чем вы – ты, Джон, Джей – занимаетесь, то это может помочь мне.

Рядом с анакимом девушка казалась особенно тонкой и воздушной. Казалось, что хватит одного движения мощных рук гиганта чтобы обратить её в изломанную груду плоти и костей. По правде…это действительно было так. Хорошо, что их связывали семейные узы.

Преображение стало постепенно охватывать и саму Кристину. Но не так резко и разрушительно, как это было с Сербом. Словно набегающая водная рябь охватила её тело, мелкими штрихами наслаивая изменения на её смертное тело, сплетая причудливую картину всё проступающего облика её Твари.
На этот раз Сирена избрала свою вторую двуногую ипостась. Её кожа в струях стекающей на пол воды становилась всё более бледной, её рост стал больше, а фигура под складками полупрозрачной ткани обретала всё более идеальные формы. Глаза Сирены превратились в два непроницаемых омута океанской черноты, а влажные от воды насыщенные рыжие волосы спустились до самых ягодиц.

— Я ничем, до недавнего времени, не занималась с Джоном. — белозубо улыбнулась Сирена Баалору и такие улыбки, исходящие от неё, всегда казались облачены в многочисленные слои двусмысленности. — Однако сегодня вечером он пришёл ко мне и выложил своё расследование. Он роет по пропажам Детей Тёмной Матери в городе. Недавно на болотах нашли труп рейнджера и, судя по всему, это был оборотень.

Крис развела руками, окропив стекающими с кончиков пальцев каплями воды пространство вокруг себя.

— Скорей всего это дело рук Апекса этого города. Я была ещё давно на болотах и ощущала там очень сильное…присутствие. — её полные губы сжались в тонкую линию. — И ушла оттуда только потому, что он это позволил. Не знаю кто это или что это. Но я собираюсь этой ночью наведаться на вечеринку местных культистов, которые почитают какого-то Тёмного Отца на болотах. Готова поспорить на двадцатку, что это наш парень.

Разорванная плоть на массивном теле Баалора стягивалась и с шипением срасталась, оставляя от ужасных ран лишь пунцовые, пульсирующие в полумраке рубцы – не менее отвратительные на вид, чем сами раны. Через десяток секунд они теряли свой яркий оттенок, меркли и бледнели, терялись среди обилия других шрамов: через несколько минут с момента прибытия в логово Серб чувствовал себя куда лучше. Единственное, что его теперь жгло, рождалось внутри, пробиваясь из почвы уязвленной гордости. Он чувствовал себя разменной монетой, которую разменяли. Сложно сказать, кто был большим идиотом – тот, кто его разменял, или тот, кто не вывел из оборота.

В любом случае, стоить обоим это будет теперь п@#%ц дорого.

Крис, взиравшая на тварь-побратима со взглядом, не выражавшим ничего, выглядела теперь пластиковой куклой с вылепленным из воска блестящим лицом, натянутым на огромную глыбу нечеловеческой безразличностью. Серб научился бесстрастно относится к её холодному женскому лицемерию, которое подкреплялось тщеславным эгоизмом – анаким никогда не питал теплых чувств к неискренним людям, а Кристину, как персону с аурой таинственной загадочности, он всегда бессознательно подозревал во лжи. Однако, если закрыть глаза на этот сущий пустяк, который на фоне фанатичного педантизма Джона и ворчливой угрюмости вечно раздраженного папы Джея, не считая уж пугающей замкнутости и неудержимого садизма самого Серба, вообще не казался чем-то существенным для их «семьи американской мечты», то отношения между амбалом и хрупкой бестией были вполне сносными – чего нельзя было сказать об отношении Баалора к членам их маленькой банды.

Баалор не сводил эти отношения к сложной перипетии взаимной ненависти, не возводил гневом преграды осуждения. В отличие от наёмника, слепой Гигант всегда старался сблизиться с людьми – чтобы затем задушить жгутами их собственных кишок в качестве превентивной меры осторожности.

— Лучше уйти отсюда, Крис, — произнес Серб наперекор пожирающему желанию превратить подругу в кровавую кашу. — Думаю, теперь мы оба торопимся.

О да. Серб торопился. Серб чувствовал себя лучше, и теперь следовало прибавить ходу – чтобы блюдо, которое следует подавать холодным, не успело остыть.

***

Улица встретила его промозглым сумраком вечера. От холода, вдруг пробившего его до костей, усталый бритоголовый амбал поежился и взбодрился, когда все его тело передернуло мышечным спазмом. В глазах сначала потемнело; затем руки пробило едва сдерживаемой дрожью гнева, а пустые темные пейзажи вспыхнули багровым оттенком. Пачка, зажигалка, тлеющий уголек сигареты в зубах: рецепт был единовременным и верным, и сырая улица Ханаана снова размазалась тонким слоем дерьма по черствому куску бедного ландшафта, не впиваясь в подкорку Серба с гулким зовом обезумевшей от голода твари – «убей их всех».

Амбал поморщился, снова затянулся, выпустил вьющийся дым навстречу пронизывающему ветру. Спокойно, сволочь. Лежи смирно. Пытаясь составить в голове какой-то портрет из собравшихся вокруг теней, чтобы отвлечься, Серб перебирал лица из альбома сохранившихся воспоминаний, которым обычно пренебрегал. Тупая сука-медсестра, пытавшаяся преградить ему путь из больницы. Идиоты в гардеробной приемного покоя, которые заявили ему о потере и бензопилы, и свертка, переданный Иисусом для доставки. Мысли мелькнули к утру, и перед глазами возникла рожа ублюдка, в которой амбал с ненавистью насчитывал слишком много целых зубов.

Блик света от фар проезжающей машины выхватил уродливую гримасу неудержимого гнева.

Убей их всех.

Новая затяжка не помогла, как и вторая сигарета. Он знал, что в таком состоянии нельзя искать встречи с Иисусом – если этот ублюдок замешан, то прожить он должен больше, чем достаточно для выжигания глаз сигаретой, отрезания языка и прикладывания к члену раскаленного паяльника под убаюкивающее Серба агонизирующее мычание. Сербу была нужна не просто его смерть, как отдушина за хрень, которую против него выкинули на болотах – ему нужны были ответы.

Всех.

Мимо проехал новый автомобиль, разбросав комья мокрой грязи вдоль обочины. Во рту тлела третья папироса, сердце стучало бешено, на пределе человеческих возможностей, голова предательски шла кругом. Голос не умолкал.

— Б@#%дь! — крикнул амбал в темноту, выплевывая бычок и теряя его в темноте под ногами. — Что ты от меня хочешь?! Что?! Мне нужно успокоиться, сука, ус-по-ко-ить-ся! Дай мне, бл@#%, хоть немного передохнуть!

Он ревел в темноту, не глядя, куда шагает. Ноги вели его от дороги; он и сам не заметил, как свернул с обочины и теперь плелся по полю, пока его ботинки вновь вымокали насквозь. В глаза будто вставили красные линзы, и теперь во взоре отчаянно кричащего Серба целый мир был в огне.

— Кого?! Кого ты хочешь... — он плевался, во рту пересохло. Крик сорвал голос, и в горле предательски запершило, когда наемник попытался завершить фразу. — Кого ты, мать твою, хочешь, чтобы я...

И тут до его ушей, сквозь гул поднявшегося ветра, донесся натужный скрип. Тяжелый, натужный скрип старых проводов, висящих на «рогах» небольшого деревянного столба, изъеденного оспой прошедшего времени. Он был таким неожиданным, что Серб тут же умолк и поднял взгляд вверх, рассматривая слезящимися от ветра глазами тонкие качающиеся полоски кабеля на фоне ночного октябрьского неба, едва различимые во всей этой темноте.

Голос в голове тоже умолк.

Серб не шевелился, не сводя глаз со столба. Его мысли уже пронзила ужасная идея, которая тут же согрела грудь, словно чьи-то теплые ладони, но он стоял, будто вкопанное в эту сырую почву пугало, забытое здесь до следующего урожайного года; однако идея эта была кощунственной и поистине жестокой, нечеловечески жестокой даже для амбала, который, кажется, в своей жизни не чувствовал вообще ничего. Он помялся с ноги на ногу, потянулся за сигаретами и остановил руку за мгновение до того, как опустил её в карман.

Глаза скользнули вдоль по натянутым проводам, он обернулся – обернулся к тому старому кирпичному зданию, в котором он оставил обескураженную медсестру и потерявшего своего пациента доктора Веласкеза. Затем, будто во сне, мощные руки обхватили столб, а пальцы грубых ладоней впились в щербатое дерево, словно проверяя его на прочность. Амбал колебался. Колебался на пять, десять, пятнадцать секунд больше, чем обычно, когда принимал какое-то решение. За спиной оставались десятки человек, жизнь которых зависела от текущего по проводам электрического тока: старики, дети, инвалиды, те, кто перенес тяжелые операции и теперь поддерживал свое существование только за счет гудящих коробок аппаратов жизнеобеспечения. Куча народу зависела от одного сраного столба посреди голого поля, пока смотанные жгуты кабелей наверху хлестали неугомонный ветер, свисая и держась на одних лишь соплях.

Амбал колебался. Пять, десять, пятнадцать.

А затем резко, по-звериному зарычал и вырвал столб из земли, отбрасывая его в сторону и наблюдая, как с громкими хлопками рвется толстая резина, оголяя свое искрящееся содержимое.

В конце концов, он мог поступить еще хуже. Он мог поджечь больницу, но он этого не сделал. Мог разрушить несущую стену, пройдя её насквозь по праву рождения. Мог распять кого-нибудь на дверях, снова. С этим уродливым миром, загнивающим под плотью бумажной волокиты, пропахшим медицинским спиртом и содержимым мочеприемников, он поступил куда гуманнее, чем мог поступить, хотя имел все основания отказаться от такого милосердия. Поэтому он и колебался – решал, достойны ли они этого шанса. Это была проверка мира на прочность, укол в отвисшие бока скупых бюрократов, которые не могли обеспечить объекты социального значения должным образом – и теперь смерти этих бедных людей ложились тяжким грузом на плечи тех, кто должен был все сделать иначе.

Сербу же, бредущему вдоль трассы с непроницаемым лицом, оставалось только одно – чувствовать, как клокочет довольный Баалор, наслаждаясь криками безудержной паники. Чувствовать и надеяться, что блюдо, которое он собирается занести Иисусу, останется достаточно холодным перед тем, как байкер разведет руки в стороны, желая обнять своего нового «брата».

Ибо чем шире твои объятья, тем легче тебя распять. Изменено 30 марта, 2018 пользователем OZYNOMANDIAS

[Тaб]

Кристина & Джон

Обетованная земля не была святой, не была дарована тем, кто не отвернулся от Божьего лика вопреки всем трудностям, что им пришлось пережить. Она медленно умирала у него на глазах, вот что осознал Джон, бессильно бредя по окраинам городам. Земля обетованная была на грани, оставалось лишь нажать на метафорический спусковой крючок, подведя закономерный итог всему их существованию. Он не знал, что случится, как только наступит этот роковой миг: развернутся ли небеса, прольётся ли огненный дождь, сотрёт ли он последние следы их жизни, оставив вместо людей один лишь чистый лист. Однако Джон понимал: когда земля умрёт, она заберёт в ад всех, кого только сможет…

Серые небеса, точно небрежно заляпанные придорожной грязью, скалились в лицо детектива очертаниями рваных облаков. Тяжесть туч давила на плечи, втаптывая в вечную слякоть, чавкающую под подошвами ботинок, и мечтавшую затянуть каждого жителя этих земель на невообразимые глубины морального падения. Он был бы рад сдаться, стать ещё одним подонком, оказавшемся на самом дне ямы, глубиной в целую жизнь. Он был не прочь повторить путь его названых братьев и сестёр, превратившись в бесчеловечного монстра, позабывшего про мораль и нравственность. Он был бы счастлив избавиться от этого груза, давившего на плечи, точно Иисусов крест; груза возложенных обязательств, гложущей вины, неоправданных надежд.

Проклятье, наверное, это был бы лучший выход; один неловкий шаг по замшелым ступеням, прямиком в предвечную тьму, где жизнь расцветает другими красками. Оставить позади прежние ошибки, и начать сначала. По-настоящему, принять свою истинную природу, и жить полном согласии с ней, не прислушиваясь к зову совести и лживому учению Тёмной матери.

Жаль, что Джон не мог. Там, где-то глубоко внутри, он продолжал оставаться человеком. Существом, что неизменно погружалось в грязь, но отчего-то тянулось к свету. Тварью, что могла обагрить руки кровью невинных, но не искало себе оправдания, идя к искуплению. Существом, что ставило на кон всё во имя чужого блага.

Смешно, он был даже лучшим человеком, чем иные люди. Возможно, не зря говорили, что свет начинает ценить лишь тот, кто познал тьму. А быть может всё это было одной большой шуткой.

В конце концов, что жизнь — если не шутка? Старая добрая шутка. Убийственная шутка.

Джон и сам не заметил, как добрёл до трейлерного парка. Он так устал, чертовски устал, но продолжал цепляться за каждую ниточку, что могла привести его к источнику бед, что обрушились на Землю обетованную. Его ноги гудели, заляпанные толстым слоем грязи, и Джон был бы счастлив завалиться в ближайший бар, и просто передохнуть. Но не стал. Он мог бы упустить его цель, а это стало бы непоправимой ошибкой.

Вдалеке, свет в трейлерах походил на загадочные болотные огни, воспетые в легендах и страшилках. Они заманивали людей в болотную глушь, играли с их судьбами, заставляя плутать по топкому могильнику. А когда им надоедало — обрывали жизни несчастных, позволяя им упокоиться на самом дне. Это было хорошей метафорой для жизни в этом болезненном месте. А быть может и нет, метафоры здесь слишком часто переплетались с кристальной истиной.

Люди проходили мимо, не обращая на Джона внимания. Он мог бы сойти за пьяницу, торчка, или обычного доходягу, которыми полнился парк. А Джон слышал обрывки фраз, брошенных на ветер: что-то об урагане, вырвавшем хлипкий столб и погубившем с полдюжины жизней. Он не знал, было ли сказанное правдой, но понимал, что это был не ураган.

А потом появился он: худой парень, с курткой болотного цвета, накинутой на голое тело. Он нервно расхаживал туда-сюда; не хватало только букета полевых цветов, чтобы принять его за незадачливого кавалера, ждавшего свою даму…
 

***
 

Там, наверху, не было даже звёзд, лишь всепожирающая чернота промозглой октябрьской ночи. Погасло солнце, но так и не загорелась луна, точно пряча свой серебряный лик за вуалью довлеющих туч. Самые страшные вещи всегда свершались под покровом ночи и с благословения среброликой богини. Одни называли её Гекатой, другие — Тёмной матерью, третьи просто обагряли серебряный нож ещё тёплой кровью, под экстатическое биение взволнованных сердец; им не нужны были имена, символы и заученные фразы, только желание, расцветавшее внутри в назначенный срок. Они сами не знали, кому отдают чужие жизни; но она знала. И вознаграждала их сполна.

Сегодняшняя ночь не была озарена лунным светом, а значит коли уж прольётся кровь, то не во имя Матери. Она прольётся во имя Отца, кем бы ни была эта загадочная фигура, чьё присутствие здесь, на окраине лживой цивилизации, становилась явным, как никогда. Сползали клочьями декорации, обнажая неприглядную изнанку мира. Она оставалась неизменной с того мига, как возникла первая жизнь. Люди играли на освещённой сцене, пока чудовища дёргали за нити в полумраке закулисья…

Шагая по безжизненным полям, Кристина чувствует, как мир погружается в томительную тишину. Стихает шелест сухой травы. Больше не поют голодные птицы. Подростки, охочие до запретных плодов, что скрывает от них лицемерный мир, прячутся в своих домах. Отчего-то всё вокруг застыло в болезненном предвкушении, и даже Грёза замирает в ожидании того мига, как кто-то бросит тяжёлый камень, разбив на осколки зеркальную гладь.

Словно муха в сиропе, Кристина тонет в этом чувстве безвременья вместе с целой вселенной. Они связаны узами крепче пудовых цепей, все, каждый. Пусть понимают это единицы, но весь Ханаан замолкает, боясь разрушить очарование священного момента. Она не знает, что это будет: нож, промелькнувший в ночи, и, с хрустом, вонзившийся между рёбер; видение, что настигнет в лоне этой земли, и накроет с головой, пока она не захлебнётся, или…

Всякому монстру, возомнившему себя королём, суждено столкнуться с тварью ещё страшнее. Это закон мироздания, одна большая цепочка голодных ртов, на вершине которой суждено остаться лишь одному. Вторых мест не бывает, третьих тоже, только голодная пасть, окроплённая кровью. Или... или корона. Почему все считают, что чёрные и белые должны схлестнуться в кровавой схватке, пока на шахматной доске не останется кто-то один? Почему они видят друг в друге врагов, или не оба, а кто-то один? Почему они не могут слиться в экстазе и разделить королевский трон?

Полуночницы танцуют последний танец среди мёртвых колосьев, здесь им ещё есть место, но не сегодня, не сейчас. Кристина танцует с ними, но с каждым движением они ускользают, точно морок, точно сон. Они освобождают сцену, сходят с шахматной доски, исчезают в кромешной тьме. Свободных мест больше нет.

…кто-то зовёт её по имени.

— Эй, привет, — Алан, с показным безразличием поднимает ладонь. Он выглядит так, словно не спал добрые пару суток. И всё же лучше, чем с утра. — Ни секунды не сомневался, что ты придёшь, — врёт он, покусывая зубочистку, зажатую между зубов. Похоже, ему холодно, но он всё равно не изменяет своему дурацкому стилю.

Вдалеке слышится пьяный гогот. Кто-то избивает кого-то в кровь. Когда Ханаан засыпает, трейлерный парк просыпается. Это тоже своеобразная игра.

— Нам туда, — он указывает рукой в туманную даль, там где высятся вековые деревья. Там, где горят болотные огни и их рукотворные копии. — Транспорта нет, всех рейнджеров перебудим. Хотя, на самом деле его просто нет. Но лучше и правда не шуметь. Стоит поторопиться, пока лодки не разобрали.

[Leo-ranger]

Ночь холодна, и луна скрылась, боясь показать свой лик на небосводе. Ночь была временем тьмы, и даже столь любящий яркий, обезоруживающий свет зверь как Грифон понимал, что ночь - это отличное время для чудовища - во тьме не видно ни крови, стекающей со способного одним ударом пробить череп клюва; не видно львиных лап, заканчивающихся острыми словно кинжалы когтями; не видно двух гигантских крыльев, способных закрыть собой небо.

Но не Грифон сегодня был во власти. Не он стремился к темноте, а я сам скрывался среди теней. Не зверь, но человек. Не чудовище, но детектив. Сегодня я делал то, что отлично делал всегда - следовал, слушал и собирал информацию. Не тварь, чьи крылья укрыли собой небеса, но ищейка, что напала на след. Не охотник за чужим страхом, но борец за справедливость. Это то, кем я был и кем буду в эту ночь и все последующие. И никакой голод твари, что заменила мою душу не способен это изменить.

Это был хороший план. Солидный план. Продуманный план. В основном он заключался в том, что Крис идет впереди и отвлекает парня разговорами, а я иду сзади как можно менее заметно, пытаюсь уловить что-нибудь полезное и сделать как можно больше фотодоказательств. Если ситуация накаляется - мы просто вдвоем открываем Предвеяный Путь. Кто-то, разумеется, может сказать, что план не особо проработанный, но чем меньше в нем подробностей, тем сложнее его разрушить.

Сопровождающий Кристину медиум до того был очарован ее невероятным обаянием, что подкрастся поближе и сделать фото его симпатичного личика в свете едва ли не единственного на весь парк работающего фонаря. Учитывая, что ему разве что слюни подтирать не надо было - это оказалось не столь просто, и я вновь ступил назад, окутываемый тьмой трейлерного парка.

[Gonchar]

От Кристины не ускользало волнение и лёгкая дрожь, исходящая от Алана. Тщетные попытки скрыть его разбивались о долгие взгляды, которые он бросал на девушку, на её движения, лицо, наклон головы. Сирена постаралась втянуть в свою физическую оболочку как можно больше своей потусторонней сущности, едва ли не лучась от переполняющего её сверхъестественного шарма и магнетичности. Казалось, что даже эта тёмная безлунная ночь стала светлее в её присутствии.

— Пойдём. — мягко улыбнулась девушка, проскальзывая тонкой ладонью под локоть парня и опираясь на него. — Веди меня, храбрый рыцарь.

И он повёл, наивно полагая, что темнота скрыла прилившую к его лицу кровь. Однако Сирена родилась и жила в вечном полумраке, а потому всё в подлунном мире для неё было ясно как божий день. Только самые тёмные и чёрные уголки оставались недоступными для её взгляда, храня свои секреты и невидимые глаза, наблюдающие за странными в такой час путниками.

Лес стал постепенно сходиться над их головами, заслоняя кронами даже тот жалкий лунный свет, пробивавшийся сквозь густые чёрные тучи. Вездесущая влажность пронизывала воздух и запах мха перемешивался с гнилой древесиной. Обычно в это время всё вокруг кишило своей своеобразной ночной жизнью. Уханье полуночных птиц, копошение насекомых и зверей в подлеске, далёкий вой волков…но всего этого не было. Словно мир замер в ожидании чего-то пугающего, не в силах пошевелиться или издать хотя бы звук. Только шелест настила под ногами и влажное потрескивание опавших веток под ногами.

Мир замер, мир ждал, мир наблюдал за каждым их шагом и пристально следовал по пятам.

— Знаешь, что вся мистика и вера в паранормальное родилась с темнотой? — голос Крис потянулся мелодичным, но негромким ручейком в этой обители тьмы и старых искорёженных деревьев. — Как на заре времён были разделены тьма и свет — так и с осознанием тьмы и её загадочности в людях родился первородный страх.

Алан безмолвно воззрился на девушку и чуть было не наткнулся на спрятанную в темноте корягу, однако Кристина мягко потянула его в сторону, ловко перешагивая преграду.

— Люди не знали, что кроется там. — продолжала она, как ни в чём ни бывало, словно бросая вызов тягучей тишине и тьме вокруг. — Страх неизвестности стал порождать догадки, веру. Из них выросли первые обряды, ритуальные действия, которыми они подсознательно пытались оградиться от своего страха. Начиная от племени, сидящего ночью у затухающего костра до ритуалов под сводами церквей, совершаемых в темноте, разгоняемой свечами. И именно в момент осознания своего страха в мир людей вошла Тёмная Мать, её первые дети, которые были неразрывно связаны с человечеством. Конечно, были и предшествующие нам порождения Матери, но они настолько же непостижимы, насколько непостижима первородная стихия или безбрежная тьма космоса.

Слова продолжали литься потусторонней музыкой, странное звучание, рождавшее в голове вселенные и заставляющее струны души вибрировать в такт.

— Так была создана неразрывная связь наших миров. Тьма нашла место в душах и умах людей — и вместе с ней пришли чудовища. Они не могли жить без людей, а люди не могли исторгнуть из себя тёмное отражение мира, навеки застывшее внутри них. Но не спеши назвать нас паразитами, — лукаво сощурилась в темноте Кристина, — мы не только брали, но и давали. Мудрость, знания, новые возможности общаться с миром. Ведь твой дар — такое же наследие нашей духовной крови, которая течёт в проклятии вампира или превращениях оборотня. И каждая сила, каждое знание приходит за определённую цену. Таков закон мироздания и не нам его нарушать.

На мгновение заросли стали почти что неодолимой преградой. Деревья нависали слишком низко, их ветви начинали лезть в лицо, а кривые кусты так и норовили впиться чёрными шипастыми отростками в плоть, чтобы вырвать резким движением аппетитный кусок на пропитание обитающим в ночи тварям. Однако Алан смог найти извитую проторенную тропинку и увлёк Кристину за собой. Что было немалым подвигом с её стороны, так как он больше времени уделял тому, чтобы зачарованно смотреть на свою спутницу и слушать её голос. Казалось, что вело его к нужному месту какое-то иное чувство, направляющее движения в заданном неведомом направлении.

— А вот мы и пришли…

Проглотив комок в горле, немного наигранно улыбнулся Алан, когда заросли внезапно расступились и обнажили берег затянутого полупрозрачной дымкой болота. Вода была чёрной и неподвижной и прямо к ней пристал точно жаждущий влаги зверь небольшой домик на старых прогнивших сваях с отходящим от него небольшим досчатым пирсом. К одному из брёвен была привязана одна единственная лодка.

Непонятно кому и зачем могло понадобиться строить причал здесь, однако выцветшая и покошенная табличка на стене почерневшего от времени здания обещала увлекательные прогулки по болоту.

Мило, ничего не скажешь.

<strong>Тех</strong>

Опыт: 2.3

[Тaб]

Кристина & Джон

Лодка одиноко покачивается на смолянистой глади болотных вод. Старая, истрёпанная, с дырами, наскоро залатанными абы чем, лишь чудом она до сих пор не провалилось на дно. Туда, где гаснет последний свет, и свой приют нашло множество заплутавших путников, или отчаянных душ, искавших ответы на вопросы, что не стоило задавать. Таких, как Кристина и Джон, всегда тянуло к этому месту; они видели сны, и отблески откровений, сокрытые в них, точно в вуали. Они, кожей, чуяли присутствие загадочных сил, что избрали это гиблое место своей вотчиной. Они слышали старые байки, запретные истории и пересуды родни. И никто из них не знал, когда стоит остановиться. Так похожи, они так похожи, оставалось лишь надеяться, что Кристина и Джон не повторят судьбу своих предшественников.

Сам воздух здесь был другим: тяжёлым, плотным, кружащим голову. Он щекотал ноздри ароматом чего-то неясного, сырого, затхлого, похожего на землю после дождя; заплесневелый подвал, где ютились полуживые отбросы, или смертельно опасный газ, выпущенный из незажжённой конфорки. С каждым вдохом, он становился всё привычней, оседая в измученных лёгких, разносясь по сосудам с каждым сокращением сердечной мышцы, прорастая где-то там, глубоко внутри, словно семена, брошенные в рыхлую почву. Тяжёлый болотный воздух становился неотъемлемой частью тебя, а ты — его, точно загадочный гриб, выросший на разлагающемся трупе, и выжимавший из него последние соки; вот только гости этих болот были живыми. Впрочем, надолго ли?

Слова тонули в этом воздухе, силуэты — в непроглядном тумане, стелившемся над водной гладью. Словно трупы со вскрытыми глотками, что погружались в топкие пучины, где никому нет дела до былых обид, пылких страстей и отчаянных желаний; только бы протянуть подольше, да вздохнуть ещё хоть раз; они никогда не вздыхали. Слова, мысли, образы, здесь, на этой зыбкой границы между миром людей и землей, что оставалась неизменной с самого начала времён, они теряли всякое значение, превращаясь в туман, такой же завораживающе прекрасный, но бессмысленный и сбивающий с толку. Только одна константа продолжала оставаться незыблемой: необходимость действовать; вопить, разрывая глотку, трепыхаться, подобно рыбёшке, живьём брошенной на сковороду, барахтаться, из последних сил, пытаясь вырваться на спасительный берег. В противном случае, остаётся только смерть.

Скорее всего, именно поэтому Алан не стал отвечать Кристине. Он был здесь не в первый раз, наверное даже не во второй; и, гораздо лучше незваных гостей понимал чудную природу этих болот. Осознавал, что нужно делать, чтобы вернуться отсюда живым, и чего, всеми силами стоит избегать. Он был местным, возможно не настолько, какими были те, кто ждал их в лоне этих болот, но, всему своё время…

Он отвязал лодку от причала с шуршанием, столь неестественным для этой сакральной тишины. Верёвка была грязной и растрёпанной, но отнюдь не старой; не настолько старой, как этот причал. Стало быть, их кто-то менял, чтобы лодки, ненароком, не скрылись в пьянящем тумане. Личинки копошились в теле мёртвого зверя. Люди, снова и снова возвращались в давно заброшенные места…

Послышался плеск, точно скрежет когтём по гладкому стеклу; чернильная гладь, пожиравшая зрачок непроглядной темнотой, стала расходиться кругами, будто трещинами по разбитому зеркалу. Оказавшись в лодке, Алан махнул рукой. Потом протянул её, помогая Кристине спуститься с причала. Послышался протяжное воронье карканье, где-то там, в лесу, никто из животных не решался пересечь границу болот; он словно провожал их в последний путь.

Алан взялся за пару щербатых вёсел и начал грести.

Одинокие островки проплывали по обе стороны от лодки, на самой границе между светом и тьмой: туманом, белым, точно бельмо на слепом глазу, и водой, чёрной, как безлунная ночь. Там не было ни диких зверей, рыщущих в поисках добычи, ни людей, охочих до тайн, ни существ, подобных им самим. Лишь болезненная пустота, скрытая крючковатыми ветвями уродливых деревьев.

Пару раз Кристине казалось, что она, краем глаза, видела болотные огни, проглядывавшие сквозь пелену тумана, точно чьи-то ярко-алые глаза. Однако, они, неизменно, терялись из виду, стоило ей перевести взгляд.

Кристина не сразу поняла, что видит перед собой, когда среди тумана, стали проступать очертания какой-то постройки. Она выглядела столь неестественно для этого дикого и первобытного места, что разум отказывался это принимать. Словно краска, ненароком пролитая на законченное полотно, чёрное пятно расползалось на горизонте, а в его сердце, багровым, горел тусклый свет.

Они приблизились, и Кристина осознала, что посреди заболоченного острова высится старая часовня. Старая как мир, или первые белые люди, шагнувшие на эту землю. Она была построена из дерева, заплесневевшего, прогнившего насквозь и покрывшегося грибком. Само её основание утопло в вязкой земле, а дощатые стены грозили рухнуть в любую секунду. Однако, церковь продолжала стоять, а свет, лишившийся из приоткрытых ворот, манил, точно путеводный маяк.

Он был кроваво-красным.

— Будь осторожней, — сказал Алан, не переставая грести, когда они почти приблизились к берегу — Это место с долгой историей, — в его голосе не было ничего, только сухая констатация факта; скорее безрадостная, чем наоборот. — Если что-то пойдёт не так, я не смогу тебе помочь.

С полдюжины лодок виднелись у причала, ещё более старого, чем по ту сторону болот, они колыхались на иссиня-чёрной глади, но здесь она была не столь спокойной. Перед тем, как оставить свою лодку среди них, Алан достал что-то из свёртка, который принёс с собой. Это оказалась старая хэллоуинская маска, сделанная из резины. Жутковатая и гротескная, но не потому что её хотели сделать такой изначально, а потому что так получилось. Он водрузил её на лицо, и кусок выцветшей резины скрыл за собой всё кроме пары глаз.

Они, с чавканьем, ступили на землю острова. Помимо часовни, стоявший в самом центре, виднелось ещё несколько покосившихся пристроек, напоминавших то ли сараи, то ли амбары. Людей видно не было, можно было бы подумать, что Алан решил разыграть Кристину, если бы не этот свет, сочившийся из святая святых…

— Похоже, они начали без нас… — ещё безрадостней чем прежде сказал Алан, кивнув в сторону церкви.
 

[Gonchar]

Кристина немного передёрнула плечами от липнущей к коже сырости. Однако она не ощущала какого-либо дискомфорта от самой влаги — та была для неё желанна и естественна. С таким же чувством девушка встречала её, как люди опускаются на мягкий диван после тяжёлого рабочего дня. Однако было что-то леденящее саму её сверхъестественную душу, нечто забирающееся невидимым чёрными когтями между рёбрами и острыми наконечниками раздирая мышцы и лёгкие, превращая их в склизкую кашу, на которой пульсировало в каком-то безумном наваждении сердце.

Однако одним глубоким и спокойным вдохом Сирена привела себя в порядок, мысленно резко одёргивая себя и напоминая о своей истинной природе. Она была порождением Тёмной Матери, воплощением страха. А потому ей не пристало дрожать точно осиновый лист на осеннем ветру. Пройдясь тонкими пальцами, усыпанными разнообразными кольцами, по своей прямым рыжим волосам, Крис на мгновение прикрыла глаза и собралась с духом.

Стараясь занять свои мысли и тело действиями, она зарылась в перекинутую через плечо холщовую сумку, извлекая из неё длинный чёрный плащ с капюшоном и сняла привязанную с боку сумки рогатую маску. Такая вполне могла подойти для шаманских камланий вокруг костра. Психоделичны рисунок сплетался в безумную оскаленную пасть, а небольшие ветвистые рога были самыми настоящими и несли в себе отпечаток дикой природы.

 

Надвинув капюшон плаща и спрятав лицо за маской Кристина медленно обернулась к ожидающему её Алану и медленно кивнула. После чего ступая по мягкой болотной почве начала медленно приближаться в сопровождении парня к полураскрытым церковным дверям.

Что бы ни происходило за её порогом — очень скоро это станет явью. И Кристина очень надеялась, что ей не придётся уйти с этой тайной в могилу на дне глубокого-глубокого океана в объятьях болотной тины.

[Тaб]

Кристина & Джон

Старая церковь гнила у Кристины на глазах, грозя, в любую секунду, провалиться в вязкую болотную почву, и, во веки веков быть стёртой с лица Земли. Подобно другим реликтам давно ушедшей эпохи, когда на месте заболоченного леса стояли процветающие поселения, не знавшие слёз и горя. Она видела их, осколки прошлого, разбросанные тут и там: следы крыш и кованых наверший, торчащие из поеденной заразой травы, слепых стариков, хрипящих о былом величии, загубленном своими руками, воспоминания о войне, выжженные чернилами на пыльных рукописях, и калёным железом — на судьбах целых поколений.

Впрочем, здесь всё было иначе. Сама церковь, воздвигнутая в сердце болот, была реликтом другой эпохи. Она была воздвигнута раньше прочих, быть может, ещё первыми поселенцами из глубокого Юга, ступившими на обетованную землю. Они, наверняка, хотели почтить бога, позволившего им остаться, и не обрушившего гнев, как на их предшественниках, в чьих сердцах не хватало веры, а поступках — почтения. Однако, был ли он Богом, или его зеркальным отражением, что люди Земли обетованной стали считать подлинным хозяином мира сего в нынешние дни? Ответы на незаданные вопросы ускользали, словно промозглый осенний ветер от тех, кто пытался его поймать…

Она не рухнет, пока не наступит назначенный час, шальная мысль промелькнула в голове Кристины, стоило ей и Алану подойти в тяжёлым дверям; прогнившим, отсыревшим и полным выбоин, но всё ещё способным защитить это сакральное место от незваных гостей. Они не были незваными; двустворчатые двери были приоткрыты, самую малость, чтобы свет, лившийся изнутри мог стать маяком для тех, кто рискнул ступить на вязкую почву гиблых болот. Однако, увидеть, что творилось по ту сторону, не вышло бы, не отворив их настежь.

Она не рухнет, потому что она особенная; церковь ли, или сама земля — Кристина не знала ответа, но была достаточно чуткой, чтобы ощутить потусторонние колебания на смолянистой глади Предвечной грёзы. Она отражала всё, что было в силах терзать сердца и умы людей, и, когда-то здесь случилось нечто, что потревожило их сильнее, чем можно было себе представить. Предвечная грёза, многие годы хранила воспоминания, расходившиеся кругами по иссиня-чёрной поверхности болот, но, время шло, и они стали ускользать, точно сама вода, стоило набрать её в ладони. Теперь не осталось ничего кроме зыбкого эхо, в нём было мало проку, ещё меньше — истины; только благоговейный страх, застывший в чьих-то сердцах многие годы назад.

Кристина с Аланом постояли у дверей с полминуты, вслушиваясь в завывания ветра, и звуки, раздававшиеся по ту сторону. Там был голос, зычный и раскатистый, точно гром, но неизменно тонувший в глубинах церкви, становясь приглушённым и неразборчивым. Там были и другие, но они лишь изредка давали о себе знать, точно мелкие камушки, что дети бросали в озеро, желая посмотреть, кто забросит дальше, по сравнению с громовыми раскатами. Они стояли, надеясь подгадать удачный момент, но он никак не наступал; неразборчивая проповедь лишь набирала обороты, никак не достигая пика.

Они переглянулись, когда обоим стало ясно, что ожидания лишь оттягивают неизбежное. В глазах Алана читалось волнение, Кристина улыбнулась, желая его подбодрить, но напрочь позабыла про маску. Возможно, Алан улыбнулся ей в ответ, прочитав улыбку по глазам, быть может и нет: оскал резинового чёрта, чья красная кожа стала светло-розовой, пролежав на солнце слишком долго, оставался неизменным. Он глубоко вздохнул, точно шёл на плаху, а не в дом Божий, и, взявшись за ручки, распахнул двустворчатую дверь…

Они застыли на пороге, но никто не обернулся; множество фигур, стоявших в полумраке, не отрывали взгляда от дальнего конца часовня. Там было ярко; множество ламп стояло на полу, алтаре, и даже были закреплены на стенах, они светили неизменно красным, красным, как кровь, или солнце на закате, как терпкое вино и оборванный флаг. И, среди этого красного зарева, возвышалась одна единственная фигура, не носившая маску, её лицо было неразличимо среди алых отблесков, но руки были раскинуты, словно у распятого Христа. Позади неё, на стене за алтарём был выведен краской чей-то искривлённый, но величественный силуэт, его голову, словно корона, венчали оленьи рога. Силуэт и фигура у алтаря сливались воедино, стоило фигуре встать в правильную позу…

— Ты пришёл, мой мальчик, — раздался голос из того конца часовни. Теперь он был спокойным, даже отрешённым, точно у психопата, который и не пытался играть, или законченного наркомана, вколовшего себе вожделенную дозу. Следом за голосом, как по команде, повернулись и остальные, мужчины и женщины, юные и те, чья жизнь шла к закату, их лица были спрятаны за гротескными масками; одежда — предельно простой, неприметной и даже неряшливой. Только глаза выдавали правду: Кристина чувствовала, кто-то из них видит больше, чем должен, но не все, скорее даже немногие…

— Тёмный отец не ошибается, когда он привёл тебя сюда, я понял: грехи отцов не должны быть бременем их сыновей. Семья поддалась сомнениям, — фигура вытянула руки в сторону женщин и мужчин, обряженных в маски, — они страшились, что ты предашь нас, отдашь на корм псам, не ведающим истины. Сомнения — благо, но всякое благо может обернуться ядом, и я не позволил сомнению отравить их сердца и души. Тёмный отец учит нас храбрости, — неожиданно прокричала фигура, преисполнившись ярости, но спустя секунду стала столь же спокойной, как и прежде, — вот, что я сказал им тогда. Тёмный отец говорит: ступай во тьму, чтобы стать сильнее, отобрав у неё страх. Тёмный отец вторит: лишь преодолев себя ты перестанешь быть жалким червём. Ты станешь богом, — повисла тишина, кто-то закрыл двустворчатые двери за спинами Алана и Кристины. Никто из них не решился сказать ни слова, пока фигура у алтаря не продолжила проповедь.

— Тогда я спросил у семьи: вы готовы отказать брату, что пришёл к вам, из-за обуявшего вас страха? Вы готовы остаться среди света, слабыми и беспомощными, вместо того, чтобы шагнуть во тьму? Вы согласны отречься от уроков Тёмного отца, и до самой смерти оставаться жалкими и трусливыми червями?!

— Нет! — неожиданно прокричал кто-то из собравшейся толпы. — Нет! Нет! — поддержали его остальные, не отрывая взгляда от фигуры у алтаря, и лишь изредка оборачиваясь к самому Алану.

 — Так и есть, — с нескрываемым довольством сказал фигура среди алого зарева, — именно эти слова я услышал в тот день. Теперь ты с нами. И никогда не будешь один. — после этих слов, впервые за долгое время, Кристине стало не по себе, казалось проповедник, видит её насквозь. А она сама не видела даже его глаз, и никак не могла понять, кем он был на самом деле: на первый взгляд он казался человеком, но здесь явно было что-то нечисто.

— Т-точно, — Алан прочистил горло и шагнул вперёд, закрывшись рукой от яркого света. Его голос дрожал, но, непохоже, чтобы страх мог остановить парня. — Это Кристина, — он кивнул в её сторону, громко и отчётливо произнеся имя сирены. — Она видит больше, чем остальные, она слышит больше, чем остальные, она чувствует больше, чем остальные, и она тоже видела Тёмного отца.

Повисло молчание, прихожане не сводили с Кристины глаз, казалось, в их взорах, читается немой укор, недоверие, подозрения. Ох, стоило ли оно того, и сумеют ли они с Джоном выбраться отсюда живыми, если всё пойдёт не плану? Опасные мысли роились в голове, точно больно жалящие пчёлы.

— Теперь ты хочешь большего? — раздался громогласный голос фигуры, стоявшей среди кроваво-красного зарева. — Теперь ты хочешь знать, что же на самом деле тебе пришлось пережить? Теперь ты хочешь знать, кто же такой Тёмный отец? Да, Кристина? Ты же не веришь в совпадения? Ты же не думаешь, что случайности привели тебя сюда в этот самый час? Ты же не считаешь, что всё в этом мире подвластно уму?! — с каждым словом, его голос становился всё яростней, пока не сорвался на хрипящий рёв в самом конце. Вновь повисла тишина, это было похоже не волны. Сначала прилив, потом отлив, и так, пока миру не придёт конец…

Он снова развёл руки в стороны, и задрал голову, точно вслушивался в звуки чарующей музыки, подвластной ему одному. Силуэт, выведенной краской на дальней стене, стал неотличим от фигуры проповедника. Казалось, теперь это его коронуют оленьи рога.

— Тогда иди сюда, — фигура протянула Кристине руку, точно Иисус — тонущему апостолу на старой фреске. — Сними маску, предстань пред этим миром человеком. В последний раз.

Толпа стала расступаться, образуя проход в середине, краем глаза, Кристина видела, как кто-то из становится возле двустворчатой двери, своим телом, отрезая ей путь к отступлению. Она неуверенно шагнула вперёд, снимая маску, и позволяя себе вздохнуть полной грудью. В глазах прихожан, пропускавших её к алтарю, читался нездоровый блеск, а фигура вдали стала обретать очертания…

Он был высоким и жилистым, потные мускулы блестели в свете множества ламп. Торс был иссечён рубцами и шрамами, словно проповедник, день ото дня, полосовал себя ножом; и от и до, покрыта татуировками, начиная от знакомых символов: руна одал, Иггдрассиль, череп рогатого бога; заканчивая загадочными и непонятными образами. Спутанные волосы цвета смоли спадали на плечи, борода с одинокими седыми волосами была пострижена, а глаза… чёрт, было в них что-то нехорошее.

Проповедник смотрел на неё сверху вниз, яркий свет слепил глаза, дезориентируя и заставляя жмуриться, его лицо было бесстрастным и отстранённым. Он стоял с протянутой рукой, и Кристине не оставалось ничего, кроме как протянуть свою. В тот же миг, он вцепился в неё, точно голодный пёс — в кусок подгнившего мяса, отчего Кристина едва не вскрикнула. Его рука была холодной и липкой, скорее от пота, чем от крови или спермы, но приятного, всё равно, было мало. Всё это походило на старый больной сон, и больше всего Кристине хотелось проснуться.

— Теперь поведай нам, Кристина, — громогласно произнёс проповедник, обращаясь скорее к толпе, чем к ней самой, — что ты видела в своих снах. Скажи, зачем ты ступила под эти своды. И признайся, чего ты хочешь найти, ступая тропой Тёмного отца. А потом, пусть сам Тёмный отец решает, принимать ли тебя в свою семью!

— Точно! — послышалось откуда-то из толпы. — Да! Да будет так! — поддержали его остальные.

Это не предвещало ничего хорошего.

[OZYNOMANDIAS]

Темнота вздрагивала под редкими всполохами света, словно черная вуаль, прошитая дробью выстрела; темнота била в нос гнилым запахом стоячей воды, словно тебя ударили по лицу бейсбольной битой, отлитой из дерьма. Подошвы армейских ботинок привычно скользили по размытой обочине улиц, тонули в булькающей глине – так глубоко, что раздраженный амбал называл эту марку не иначе, как «Глиномесы».

Он морщится, прикрывает ладонью глаза, ослепленные новой вспышкой фар; сплевывает собравшийся во рту привкус блевоты, разбавленный металлическим вкусом собственной крови; скалится в ухмылке, обнажая желтые зубы, затем безудержно, гулко смеется в заасфальтированный мрак, пока из продырявленной кожаной накидки выходят под давлением тела бордовые капли, перемешанные с соленым потом.

Снова всполох автомобильных огней. В белой пелене проносятся линии образов, будто кто-то шелестит выцветшими фотографиями семейного альбома, от которых начинает до боли рябить в глазах. Он моргает, смачивая обожженную радужку. Помогает.

Плечо сдавлено широкой лямкой прохудившейся в нескольких местах потертой спортивной сумки, в которой едва угадывается что-то продолговатое. С дрожью в руках он достает еще одну сигарету – эта едкая привычка убьет его гораздо быстрее, чем свинцовая химиотерапия или иглоукалывание лезвием ножа. Он знает об этом. Может, он сам хочет лишить себя права на воздух, раз ничего более живительное из арсенала жизни не производит на его гигантскую тушу необходимый эффект.

В непослушных пальцах вспыхивает пламя. Мятая бумага сигареты, доверху набитая смесью из опилок и обрезков картона, шипит в первой глубокой затяжке, возвращая сбитое бегом дыхание. Сердце бешено стучит, рвется из груди, разгоняя дозу полученного никотина; глядя на тлеющий уголек, он вдруг понимает, что в этой пронизывающей, промозглой сырости надвигающегося утра ему жарко. Конечности пылают огнем, словно в октябре запустили магму по артериальному отоплению. Он чувствует себя извозчиком на колеснице, который только сейчас смог вернуть себе контроль над обезумевшей тройкой и теперь тянул вожжи на поворотах, скрипя зубами от злобы. Сумка с глухим звуком бьет по бедру – её приходится придерживать, чтобы молния заедающего замка вновь не разошлась, раскрывая зубья, вымазанные густой красной жидкостью. Лямка, за которую он держит её, натирает ладонь – точно так же, как натирают ладонь вожжи неопытному колесницегонителю.

Он знает, что там. И он знает, почему в сумку сейчас никому не стоит заглядывать.

Всполох.

Правило жизни номер один. Третий закон говорит, что у каждого действия есть противодействие. Парни в разноцветных рубашках с длинными светлыми волосами, раскуривающие марихуану на траве городских парков, больше предпочитали другой закон – закон крутящегося колеса, сансары. «Жизнь – это круг, друг!» — провожали они тебя с косяком в руках и стеклянным взглядом, добродушно бросая эту фразу напоследок. Получается, чем сильнее действие, тем больше будут палки в колеса.

Чем сильнее действие, тем больше палки в колеса. Серб сжал зубы, стоя на опустевшей улице и обдумывая эту мысль. Его огромная черная тень отражалась в стекле двери неразборчивым образом, поверх которой висела табличка «Закрыто». Под легкой кожаной накидкой, которую он забрал из гаражей Бобо, впивались в тело элементы собранной им брони – толстой и тяжелой, почти рыцарской, если бы панцири для благородных донов клепали на автомобильной свалке. Для амбала, в висках которого билась мысль о мести Иисусу, эта броня была фартуком в предстоящей подаче холодного блюда; сейчас, пока он смотрел и тупо смотрел на мерцающую лампочку сигнализационной системы магазина, в котором ему, как шеф-повару мести, нужно было взять кухонный нож, эта броня казалась охрененно толстой спицей в колесе последующих событий.

И для такого колеса, как известно, у судьбы припасена палка из нержавеющей стали.

Навыков разрядки сигнализации у него не было, времени изучить этот вопрос тоже, но нужно было рискнуть. Это не должно было быть сложнее снятия лески с чеки на растяжке, верно?

Пожалуй, нет. Сигнализация и растяжка для Серба имели много общего, да и запыленные горные тропы Афганистана явно были опаснее захолустной американской глубинки. Снять леску с чеки, не вызвав взрыв, и выдернуть нужный провод, не вызвав шум – разве это не одно и то же? Проблема была только в одном – несмотря на кажущуюся безопасность, от сигнализации здесь, в Луизиане, где у каждого поехавшего реднека есть ствол под подушкой, а копы забавляются стрельбой на поражение, е@#%ть может не хуже.

Пальцы скользнули по пластиковой крышке, нащупали связку проводов. Ноготь разодрал изолирующее покрытие одного из них. Поддел тонкую проволоку.

Лампочка мигнула в темноте, потухла – и затем загорелась ярким красным светом, сопровождаемая тут же поднявшимся ревом сигнализации.

Правило жизни номер два. Когда счет начинает идти на секунды, он становится обратным отсчетом.

Сигнализация оглушительно завывала, явно отказывая Серб в приглашении войти через дверь. Со стороны сигнализации это было неучтиво и невежливо – а неучтивое и невежливое отношение часто вызывает даже у самых сдержанных людей неконтролируемую вспышку гнева.

Серб же не был сдержанным. Он даже человеком не был в полном смысле этого слова. Хотя бы наполовину он был чудовищем, привыкшим разрушать города и повергать людей в панику монструозностью своей природы. Целые цивилизации выгорали под стопами тварей, которых они разгневали.

И сейчас Серб, раздраженный тем, что нихрена не идет так, как должно, по-настоящему загорелся вспышкой неудержимой ярости.

Он оскалился и закрыл глаза.

Помогло.

Когда амбал поднял веки, впереди уже виднелись огни трейлерпарка. В пляшущем пламени костров мелькали тени от упитых мужиков и не менее пьяных баб, которые провожали последние теплые дни наступившей осени запойными круглосуточными «вечеринками» до полного изнеможения. Они танцевали в расплесканном содержимом собственных желудков, снова и снова опрокидывая в себя бутылки несносного пойла и горланя песни в ядовитом дыме горящих покрышек: рядом с таким зрелищем нажравшихся отбросов даже княжеский пир во время чумы сосал с заглотом.

Нужно было пройти так, чтобы не ввязаться в очередную перепалку с местным контингентом, которая закончится горой избитых придурков и вновь порванной курткой Серба. В обычный день амбал не стал бы даже заморачиваться с этим: он был вроде ножа, который пудовыми кулаками мог размолотить пропитые насквозь рожи, чем отделял отравленных алкоголем идиотов от тех, кому еще хватало самообладания, чтобы благоразумно избежать драки.

Но сегодня был необычный день. Слишком необычный, чтобы тратить время и преподавать новый урок. Хотя бы потому, что новая кожаная куртка уже была порвана. Поэтому он, спотыкаясь на загаженной мусором земле, плелся в обход, огибая группу пирующих вокруг костра жертв нетрезвой фантасмагории. Пробираясь за стоявшими фургонами и поглядывая, не заметил ли его кто-то из этих пьянчуг, он снова бросил взгляд в их сторону, когда эти уроды загалдели особенно сильно.

И в этот момент один из них, тощий байкер в кожаном жилете поверх голого торса, бросил в огонь бутылку недопитого виски.

Всполох.

Какого хрена?

Какого хрена эти люди плюют на сраный инстинкт самосохранения и не сидят дома, зная о том, что происходит на улицах после заката? Жизнь груба и жестока, и ночная пелена тьмы не просто не скрывает эту уродливую изнанку, а еще и дает преимущество тем, кто выходит на охоту за скотом, скрываясь в темных переулках – какого хрена об этом так мало говорят по этим гребаным телеящикам? Правительство что, специально скармливает жителей хищникам разной породы, выдавливая их из безопасных стен дома призывами предотвратить преступление ради сохранения конституционных прав?

Серб ухмыльнулся в темноту, сидя за стеклянным прилавком и вслушиваясь в сгустившийся мрак, разрываемый воем сирены и чуть захлебывающимся дребезжанием маленького бензинового двигателя. Наверное, если знать, кто тянет за ниточки марионеточного правительства, то возгласы с телеэкранов, толкающие глупцов на убой в качестве блюда для ночных химер, не кажутся странными. Ведущие, политики, плакаты, гребаный стиль жизни ночной богемы и гнилой декаданс вкусов, которые людям хочется спрятать за ширмой опустившейся ночи – все это было масками одного и того же корифея, макабрическая пляска которого превратилась в грамотно пропиаренный бренд.

И пока они, быдло или интеллигенты, заливисто смеются над тем, как на телевизионном ток-шоу или страницах Воннегута кого-то трахают в дырку в заднице, их самих трахают в дырку в голове.

Сигнализация ревела и раздражала наемника, в котором пробуждалось неуютное чувство открытости, очевидного идиотизма его идеи, сдавленного железной волей и солдатской выдержкой. Но этот старый урод, выбравшийся из своего дома с ружьем наперевес, раздражал Серба куда больше. Во рту пересохло, хотелось курить, но амбал терпеливо ждал, пока не почувствует, что хрыщ, выдавленный на улицу гордостью за свою страну, не окажется от него на расстоянии удара.

Что за сумасшедший идиот последует за гигантской фигурой человека с бензопилой, который скрылся в разрушенной стене магазина? Серб сжал зубы крепче и презрительно поморщился: легализация оружия, которая в головах этих тараканов становилась гарантом безопасности против кого бы то ни было, явно не шла этой нации на пользу. Бог сделал людей слабыми и сильными не для того, чтобы какой-то полковник вроде Сэмюэля Кольта уравнял их права, и теперь амбал, застывший за прилавком строительного магазина, как сжатая под прессом пружина, намеревался преподать зарвавшемуся луизианскому деревенщине этот урок.

Сигнализация ревела, и в её реве Сербу вдруг послышались металлические нотки – будто она звучала теперь в стальной трубе, вибрируя внутри неё звенящим эхом.

Он слишком поздно понял, что это значит. Слишком поздно, чтобы отреагировать первым. Слишком поздно, чтобы пресечь это – и этой заминки оказалось достаточно, чтобы деревенщина с ружьем в руках схваченным, отработанным до мелочей движением поднял на него дуло и скользнул пальцем к спусковому крючку.

Пружина, в которую превратился хребет, распрямилась, выныривая из густого мрака и прыгая назад, за прилавок. Старик, целясь в огромную фигуру Серба, даже не вздрогнул: провожая стволом перепрыгнувшего препятствие анакима, он коротко выдохнул и нажал на крючок.

Темнота разорвалась вспышкой. Завывание сигнализации перебил грохот выстрела, выплескивающего свинцовые шарики в гигантскую, чудовищную тень человека, вломившегося в магазин без приглашения. Приклад, ведомый инерцией отдачи, с силой ударил в плечо пожилого мужчины с седой бородой, оставляя мятый след на безрукавке цвета хаки. Лицо осветилось огнем – сухое, старческое лицо с выпученными глазами, над которыми сошлись в презрительном взгляде густые брови. Он знал, что попал в этого урода, что выполнил свой гражданский долг: полицейским придется сказать, что этот распластавшийся в лужи крови ублюдок пытался зарубить его топором или что-то в этом роде. Копы наверняка примут его версию без лишних раздумий, особенно если делом займутся Милтон или кто-то из его подсосов: причин не доверять ветерану Вьетнама, сержанту Джиму Джозефу Хангеру, как уважаемому жителю периша и почетному гражданину Соединенных Штатов – таким, по крайней мере, считал себя сам Джим Джозеф Хангер, – ни у кого в Ханаане нет.

А то, что Хангер превысил свои гражданские полномочия с растянутой на лице ухмылкой, сбросив убийством этого жалкого бандита, не додумавшегося обзавестись нормальной пушкой, накопившийся за годы бытовой жизни напряжение, уже было лишь мелкой деталью его подвига.

Серб прикрыл глаза, когда удар свинцовой дроби нагнал его. В обычных условиях от его тела остались бы только нашпигованные металлом куски окровавленного мяса, часть из которых вместе с фаршем из органов выбросило бы на противоположную стенку. Однако сейчас он явно не походил на труп, не выдержавший прямое попадание из двустволки. Ладонь скользнула по горящему от удара боку, вляпавшись во что-то теплое и жидкое. Гадать здесь, разумеется, не приходилось, лился из него явно не забытый во внутреннем кармане куртки вишневый ликер.

И тут Серб зарычал. Зарычал, осознав, во что после выстрела превратилась очередная кожаная куртка.

Амбал выпрямился, нависая над стариком чудовищным гигантом, глаза которого пылали неукротимой злобой. Куртка стала последней каплей, которая перевесила в чаше весов: сначала Серб хотел просто уйти отсюда, несмотря на оставленного свидетеля вроде выжившего из ума ветерана. В нем вдруг заиграл гнев, который обуздать невозможно, и этот скрючившийся человек, решивший, что ружье в руках дает ему право голоса в делах, которые он не понимает, теперь должен был усвоить урок на практике.

Урок состоял из двух слов, и гласил он следующее: «Кольт – пи@#%бол».

Глаза заволокла красная пелена. Амбал тяжело дышал, лицо исказилось в ухмылке. Старик явно не был к этому готов. Старик явно не понял, против кого вышел со своим ружьем на улицу, и теперь, когда сюда мчится полиция, Сербу придется преподать ускоренный курс этой науки.

Сербу, в руках которого теперь была заведенная бензопила.

Он моргнул.

С глаз смыло брызги артериальной крови, давно стертые рукавом мокрой куртки. Дверь фургона громко хлопнула, закрываясь за его спиной. Выключатель, щелкнув, врубил свет, и Серб доплелся до холодильника, вытаскивая оттуда бутылку пива. Сумку с бензопилой пришлось бросить под трейлер, предварительно завернув её в черный полиэтиленовый мешок для мусора: куртку, прошитую свинцом, он бросил туда же. Стянув с себя броню, которая делала его похожим на члена команды по американскому футболу, и наспех стерев с неё и с пола капли крови, он залпом выпил бутылку пива и приложил её к боку.

Рана кровоточила. Пришлось наспех залепить её пластырями и перемотать скотчем, чтобы на простыне не осталось ненужных пятен. Он выпил еще, натянул на себя футболку, чтобы она, в случае чего, впитала в себя вытекающую кровь, и упал в кровать, поежившись от боли.

Полиция будет искать его. Не столько за грабеж, сколько за убийство. Они вряд ли найдут его, потому что они недоумки. Все недоумки – кроме чистюли Джона, мать его. Если он захочет, он узнает.

А если он узнает, то он явно будет дое@#%ться.

Во времени шел обратный отсчет, но нужно было отдохнуть. Он готов и уверен, что завтра Иисус будет платить по счетам. Все это стоило того, чтобы преподать этому ублюдку урок, чтобы вернуть должок за размен. И ни уроды в погонах, ни Джон Саммерс, ни сам мать его Господь Бог не имеют права ему препятствовать.

Это дерьмо, вызванное «вьетнамским синдромом», стало всплывать перед глазами все чаще. Он засиделся, и ему требовались новые впечатления, чтобы перебить это и не сесть на антидепрессанты или наркотики.

Его глаза сомкнулись.

Теперь всё не предвещало ничего хорошего. Изменено 7 апреля, 2018 пользователем OZYNOMANDIAS

[Gonchar]

Крис медленно обернулась на постаменте, дав полусгнившим древним половицам скрипнуть под подошвами сапог. Взгляд её синих глаз стал медленно скользить по оскалившимся маскам самых разнообразных воображаемых существ. Гротеск и уродство сплелись воедино, создавая плотную вуаль, покрывающую истинную сущность собравшихся тут людей. Только блестящие в прорезях человеческие глаза выдавали их настоящую природу. Овцы, которые обретали силу в единстве пришли слушать волка, который терзал их души так же, как терзал собственную плоть. В их глазах горело многое — насмешка, интерес, похоть, лень, жестокость, фанатизм, голод. Все они как один впились в возвышающуюся фигуру рыжей девушки. Яркий алый свет окутывал её закутанную в тёмный плащ фигуру, волосы свободно спадали по её плечам словно объятые внутренним неугасающим пламенем.

Словно античная статуэтка Сирена воплощала в себе хрупкость и внутреннюю гармоничную красоту ради которой короли готовы были преклонять колени и сжигать города один за одним. Либо от всеохватывающей любви-либо от снедающей их ревности к совершенству.

 

Адреналин пульсировал вместе с кровью под маской ледяной непоколебимости и спокойствия, которую Кристина опустила на себя. Ни одна лишняя эмоция, ни один лишний взгляд не выдавал её истинных чувств, кипевших в груди. Она зависла над гигантской пропастью и от того, что и как он скажет будет зависеть её жизнь. И такой накал не мог не вызвать на её лице слегка ошалевшую улыбку, которую усилием воли девушка обратила в более мягкую и очаровательную.

— С самого детства меня преследовало чувство, что с окружающим миром что-то не так.

Неторопливо и спокойно начала Крис, пока её голос лился мягкой мелодией по старой церкви. Он не был ни громким, ни тихим — казалось будто он льётся в уши каждого слушающего. Словно его обладательница стояла за плечом каждого, нашёптывая вибрирующие от внутренней силы слова.

— В нём не было того света и тепла, о котором говорили люди. Не было искренности и чистоты. Всё было запятнано лишь грязью, пороком, жестокостью и безразличием. Из раза в раз я убеждалась, что заявления, текущие рекой с порогов церквей и новостных служб — не больше чем уловка, ложь, чтобы скрыть от покорного стада что-то важное… — она прервалась на минуту, делая драматическую паузу и словно высматривая что-то в погрузившейся в гробовое молчание толпе. — И этой правдой оказалось то, что мир находится в руках Князя Тьмы. Бог отвернулся от всех нас, оставив прозябать в жестокости, боли и кознях демонов. Кто-то смирился, кто-то не замечал — все они шли покорно склонив голову навстречу разинутым пастям, готовым перемолоть их в мгновение ока.

Голос Сирены поднимался и опадал. То неотвратимо напирал — то стихал, словно накатывающие на берег волны. Однако она была неумолимой, она вела всё глубже и глубже в глубины истории, одновременно касаясь самых сокровенных и потайных уголков души.

— Но это не было осознанием из ужаса или страха, я не бросилась прочь от этого знания, нет. — Кристина изобразила полубезумную улыбку фанатички с одержимым огоньком, пляшущим внутри глаз. — Я приняла это как знак. Я нашла смысл в изучении дел Князя Мира Сего и его путей, годами я искала и накапливала разрозненные знания начиная их выстраивать в истинное знание. Многие его дела были открыты для меня, многие его порождения рыскали при свете дня так же свободно, как иные — под покровом ночи.

 

«Твою мать, Крис, как же высокопарно и мудрёно. Если ты слажаешь — они тебя изнасилуют и оставят подыхать в лесу в лучшем случае.« — лихорадочно подумала девушка про себя, внутренне обливаясь потом, однако внешне сохраняя маску высокопарной порочной одухотворённости. Чёрт побери, она верила в свою чушь, изрядно поливая её реальными фактами из своей жизни. В конце-концов нет складней лжи, чем взятой из реальной жизни.

— И в своих видениях я видела, как на Ханаан опускается Его поступь, а потому, ведомая наитием — я пришла сюда чтобы посвятить себя Его путям. — Кристина склонила голову в притворном покорстве судьбе.

Возможно, из всех присутствующих она была ближе всех к тому, чтобы величаться дочерью Отца Лжи. Как бы ни было это иронично.

 

Проповедник, всё это время стоявший подле девушки и держащий её за руку своей потной и крепкой, как древние корни, ладонью закрыл глаза и шумно втянул воздух через нос. Он покачивался на каких-то невидимых волнах и, кажется, слушал совершенно не её слова, которыми были так очарованы остальные, а несмолкаемый гомон внутри своей черепной коробки.

Наконец, он резко раскрыл глаза и обвёл горящим взглядом затихшую толпу.

— Верите ли вы ей?! Готовы ли вы принять её в семью?! — возвестил он громовым голосом, в котором сквозила болезненная и безумная хрипотца.

Толпа тут же взорвалась точно бочка с порохом. Вопли, возгласы — все сливались в громогласный одобрительный вопль. Но проповедник лишь цокнул языком, после чего все внезапно умолкли.

— Последнее слово всегда…всегда остаётся за Тёмным Отцом. Равно как и его испытание должен пройти каждый.

Мужчина ощерился желтозубой полубезумной ухмылкой и тени ещё глубже залегли под его глазами. Наконец, он выпустил уже ставшую затекать руку Кристины и обратился непосредственно к девушке.

— Это будет опасно. — прокаркал он ей. — Но только шагнув во тьму ты можешь стать чем-то большим, чем обычный тщедушный человек. Готова ли ты пойти на риск?

— Я с самого детства ощущала зов Тьмы и готова рискнуть всем для нового откровения.

Кристина смело и неумолимо кивнула, всем видом изображая готовность.

«Б&#дь, б&#дь, б&#дь, б&#дь, б&#дь»

 

Проповедник взял некий ящик, стоящий подле осквернённого алтаря, и уложил его на самом краю «подиума», на котором стоял. После чего протянул Кристине руку и позволил тоже залезть на него. Когда она поднялась, он, едва слышно прошептал ей на ухо:

— Теперь ты не можешь повернуть назад, только смерть или жизнь с благословением Тёмного отца
Он упал на колени перед этим ящиком, и обратился к Тёмному отцу, призывая его испытать Кристину, и принять решение: достойна ли она ступать его тропами и отречься от человечности во имя чего-то большего.
Проповедник медленно снял крышку с ящика, прихожане затягивают заунывную песню, которая, ещё больше, погрузила Кристину в липкую тревогу.
Под крышкой ящика оказываются три иссиня-чёрные змеи, они шипят на ярком свету, а проповедник смеётся. Кристина заметила на его теле множество следов от укусов.

— Укус одной может покалечить тебя, — смеётся он, — укус трёх — убьёт.

Он позволяет змеям оплести свои руки, а затем протягивает их Кристине.

— Прими этот дар, ибо в нём — воля Тёмного отца.

 

Кристина постаралась бережно взять змей из рук проповедника, они стали оплетать её кисти. Затем и остальное тело, словно почуяв в Кристине родственную душу. Она попыталась сохранить лицо, и не напугать их ещё сильнее, чем успел проповедник. Он улыбается, видя, как змеи реагируют на Кристину, но тут… одна из них шипит, и впивается своими клыками ей прямо в шею. Толпа охает, однако улыбка не исчезает с лица проповедника. Он шепчет, что это тоже часть испытания, так или иначе, Кристине хватило храбрости, чтобы встать на эту тропу, и она будет вознаграждена, здесь или в посмертии…
Она чувствует, как голову кружится и яд проникает в кровь, проповедник, снова, забирает змей, но никто и не думает помогать Кристине, а она чувствует, как, с каждым сокращением, сердечной мышцы, ей становится всё хуже и хуже…

 

Яд мерзкой патокой растекался по артериям, заставляя тело то бросаться в жар — то в озноб. Девушку залихорадило с невероятной силой, пока боль от укуса смешивалась с чистым огнём, заменившим ей кровь. Лицо Кристины стало бледным и почти что восковым с выступающими каплями пота, от чего веснушки на её коже очертились ещё более отчётливо. Обхватив себя за плечи, она рухнула на колени, изо всех сил колотя зубами и ощущая, как веки начинают тяжело опускаться, пока боль даже не думает отступать.

К горлу подошёл отвратительный липкий ком и Крис захотелось выблевать всё, что успела перехватить в кафе перед походом на эти трижды проклятые болота. Размытые тени людей дрожали на границе восприятия, однако они не думали смыкаться, сохраняя Кристину наедине с её мучением…или благословением?

Её дыхание стало тяжёлым и прерывистым, а на глаза стала постепенно наползать чёрная пелена. Конечности становятся всё более тяжёлыми, голову начинает заваливать на бок. И, наплевав на всё достоинство, Крис медленно рухнула на пол, царапая короткими ногтями гнилые половицы и ощущая во рту омерзительный привкус желчи и крови.

Однако полностью погрузиться в забытие ей не дал проповедник. Его жёсткая пятерня ухватила девушку за руку и потянула наверх, заставив усесться и зафиксироваться на одном месте, пусть это и было не легче чем переплыть весь тихий океан.

Он склонился перед ней и сказал повторять за ним, после чего забормотал горячую и исступлённую молитву Тёмному Отцу. Крис могла лишь пьяно смотреть по сторонам и вяло ворочать опухшим языком, издавая мычание и поддакивание в такт молитве.

Конечно же эффекта никакого это не дало, но хотя бы отвлекло от мыслях о боли и тошноте…

 

Но не в силах больше терпеть дальше, Кристина растянулась на дощатом полу, словно Иисус на своём кресте. Прихожане столпились вокруг, вторя какой-то заунывный госпел, они гасят ярко-алые лампы, но берут в руки по зажжённой свече. Всё это похоже на дурную шутку, и Кристине кажется, что её уже собираются хоронить — по старому обычаю, завернув в простынь и сбросив в болота. Перед глазами плывёт, ей кажется, что рисунок у алтаря обретает очертания, что он настоящий и живой, он где-то близко, но всё же не здесь. Всё это бред, конечно же бред.

Спать, спать хочется сильнее всего на свете…её дрожащие и потерявшие фокус глаза скользят по покошенному потолку. Больше всего ей сейчас хочется нырнуть в глубины океана своего сознания, скрыться в тёмном глубоководье от всего этого…подальше. И она почти проваливается туда, как лицо Проповедника внезапно нависает над ней и с безумным огнём в глазах он провозгласил:

— Тёмный отец принял тебя, и теперь ты никогда не будешь прежней! — его кислое зловонное дыхание обрушилось на лицо Крис. — Скоро будет Самайн, пока весь мир будет жечь костры, мы станем дикой охотой, как в старые добрые времена. Но перед этим мы встретятся ещё раз, в середине месяца. В то же время. На том же месте. Не вздумай опаздывать.

И с последними словами мужчины сознание Кристины просто отказалось бороться и моментально пало в пучину забытия.

Тех

СВ: 0

Здоровье: 4 летальных повреждений/7

+1 веха за разрешение состояния

+1 веха за добровольный провал

+1 веха за выполнение цели

Опыт: 3.1

[Тaб]

Серб

Серб не сразу понимает, что это за шум. Там, в лихорадочном похмельном полусне он слышит, как автоматная очередь ревёт над самым ухом, обжигая бритую голову раскалённым пламенем, вырвавшемся из оплавленного ствола. Он чувствует запах горелой плоти, собственной кожи, превратившейся в раскрасневшийся бифштекс. Он ощущает, как блевотный ком застывает в сорванной глотке вперемешку с воплем агонии. Он на грани, снова, снова и снова, грёбанный порочный круг из которого нет выхода, тугая петля, натирающая шею, кандалы, до шрамов на запястьях, сковавшие руки. Он будет на грани, пока кто-то не обрежет нить жизни ржавыми ножницами; будет тяжело дышать, пытаясь справиться с шоком, будет до боли стискивать крошащиеся зубы, будет ползти вперёд, оставляя за собой кровавый след. Он будет страдать, не на войне, так в пыточной камере, не в пыточной камере, так на болотах, не на болотах, так…

Старик смеётся, хрипло и паскудно, точно он прокурил последние лёгкие и готов выхаркать их ему на лицо. Старик смеётся, как делал это всегда, разве что чуть веселее. Но это веселье имеет болезненный оттенок, так смеётся приговорённый к смертной казни, доедая положенную перед смертью жратву. Он сделал всё, что хотел, теперь его ждёт дорога без возврата, зелёная миля, старая коптильня, всего лишь жирная точка в личном деле, поставленная уставшей рукой. Старик умирает, проклятый старый бес нашёл лазейку в круговороте боли, и теперь он разрывает подписанный кровью договор. Он смеётся, захлёбываясь этим смехом, точно фонтаном крови, вырвавшемся из горла, смеётся, глядя в зеркало, перемотавшее плёнку на добрые тридцать лет назад.

Серб больше не может продолжать этот путь, длиною в литры крови, часы хруста ломаемых костей, недели бесконечной боли и мучений, которые невозможно представить, не испытав самому. Он чувствует, как тело становится безвольным куском безжалостно раскроенного мяса, распластавшегося в луже собственной крови, блевоты и внутренностей. Он устал, чертовски устал, так сильно, как не уставал никогда. Он даже не может прохрипеть последние слова, суровую насмешку и отходную молитву по самому себе, потому что больше не кому. Он может только бессильно кричать, там, где его никто не услышит: у себя в голове. Пусть они изрешетят его тело раскалённым металлом и повесят на крюк, как жестокий трофей, пусть войдут в кровавый раж и забьют его до смерти содранными в кровь кулаками, пытаясь добиться признания, пусть они сожрут его живьём, рыча и прихрюкивая, пока сдирают скальп с бритой головы. Пусть всё это закончится. Пожалуйста.

Он просыпается, и, первым же делом, голову Серба пронзает похмельная боль, заставляя скривиться, и закрыть глаза ладонью он коварного солнечного света, сочащегося, сквозь немытое стекло. Серб хочет снова провалиться в сон, каким бы паскудным он не был, лишь бы, хоть ненадолго скрыться от этой мучительно безнадёжной реальности. Однако, сушняк, заставляет его отодрать голову от подушки, ненароком зазвенев бутылкой, в обнимку с которой Серб так и заснул. И, в тот же миг, в дверь раздаётся мощный, сотрясающий её стук; теперь понятно, что это был за шум. Серб морщится, проблемы подоспели, не успел начаться новый день.

Он оглядывает трейлер, но, кроме самого Серба, в нём нет ни души; если Джон и приходил ночевать, значит давно умчал по своим охренеть каким важным делам. Он бы не стал так стучать, ровно как и остальная семейка. Остальные варианты одинаково паскудны: грёбаные копы, нашедшие его по горячим следам, банда Иисуса, решившая живьём снять с него скальп, или что-то ещё более мерзкое, о чём думать не хотелось даже Сербу…

Серб, стараясь не засветиться ни в одном из окон, судорожно нащупывает бутылку минералки, по неведомой причине, валявшуюся прямо на полу. Скривившись, отпивает из неё; вода и не думает освежать: тёплая, с выветрившимся газом и мерзким привкусом, но, всё же, помогает, хоть немного, унять сушняк. В дверь продолжают стучать, и это начинает злить.

«Откройте, это рейнджер Джефферсон», слышится хриплый старческий голос с той стороны. Значит, всё-таки копы. Или, как минимум, их младшие братья, патрулирующие лес и окраину болот.

Срань.

[Тaб]

Джон & Кристина

Старая добрая паранойя должна будет свести его в могилу, рано или поздно. Это неписаное правило, вырезанное тупым ножом на нежной коже истории: ты просчитаешься и обосрёшься на мелочи, загубив тщательно выстроенной план, а вслед за ним и драгоценную жизнь. Или случится кое-что похуже — ты перемудришь, и запутаешься в собственных сетях, заботливо расставленных тут и там. Одно или другое, выбирай, а если не можешь — подбрось чёртову монетку, и молись всем возможным богам, чтобы она упала на ребро.

Он едва не тонет, открыв Предвечные тропы прямо в воде. Она мутная и тягучая, как нефть или смола; сначала это кажется шуткой, тупой и нелепой, он пытается зацепиться за берег, но он слишком высок. Он пытается не утонуть, но жидкость, непроглядная, как безлунная ночь, тянет его всё глубже и глубже. Он ведь слышал все эти легенды про утопленников, устилающих илистое дно, он ведь знает, отчего эти болота прозвали гиблыми, он ведь — чёрт подери! — всё просчитал. Жаль, что природе плевать на расчёты. Он не будет кричать, но крик, комом застревает в горле. Он не впадёт в отчаяние, но оно уже липнет к коже. Он не сдастся, но сил становится меньше с каждой секундой…

Он берёт себя в руки, как делал это добрую сотню раз: когда, бессонными ночами, пытался найти ответы на вопросы, что не принято задавать вслух; когда застывал на краю пахнущего мочой переулка, до боли в пальцах, вцепившись в тяжёлый ствол, когда…

А, к чёрту, это не время для воспоминаний! Существует один лишь крохотный миг, застывший на краю лезвия. Отделяющего жизнь от смерти. Судьбы людей — от неизбежного конца. Он возьмёт себя в руки, если не ради себя — то ради них. Он зарычит, как грёбаный зверь и вцепится пальцами в холодный камень, оставляя на нём кровавые разводы. Он стиснет зубы до боли в челюстях, и подтянет своё тело, высвободившись из плена гиблых болот. Он соврёт себе, да, наверняка соврёт: ведь всё, что он делает в своей жизни, он делает ради себя. Но он не сдастся — видит Бог — он не сдастся, пока не разгадает эту тайну…

Он встаёт с холодной земли, тяжело дыша. Одежда промокла насквозь, и теперь болотная жижа капает на траву. Он должен согреться, если не хочет сдохнуть от воспаления лёгких, но ему нужно проследить за тем, что творится в старой церкви. Там, внутри таятся вожделенные ответы, он знает это, и не сможет повернуть назад, даже если это будет сулить ему верную гибель. Словно героиновый торчок с почерневшими венами не сможет отказаться от очередной дозы. Он смеётся, стуча зубами от холода, это, и вправду, смешное сравнение, но, что печальней, — чертовски точное.

Он проверяет пушку, на ходу, нет ничего хуже, чем оказаться перед лицом полоумного ублюдка, готового вырвать твою жизнь зубами, оставшись без великого уравнителя. О да, славься чёртов полковник Кольт, ничто не сравнится с числом жизней, что тебе удалось спасти; кроме тех, кого ты загубил. Отлично, пушка всё ещё в норме, если им придётся отбиваться от толпы разгневанных фанатиков, будут хоть какие-то шансы на успех. Совсем крошечные, но лучше, чем ничего. Впрочем, расчёты подвели его, совсем недавно. Откуда ему знать, что всё не повторится снова?

Поганые ублюдки здорово позаботились о безопасности: забили окна, залатали дыры и захлопнули дверь. Он был бы рад всё обдумать, подсчитать шансы, построить планы у себя в голове, но Кристина там, в зеве дряхлой твари, по нелепой причине названой церковью. Он боится не успеть, он боится увидеть её труп, с губами, застывшими в немой мольбе, обращённой к нему. Нет, он не допустит этого, только не такой ценой! Он хватается за голову, скривившись от злобы и отчаяния: думай Саммер, думай, я знаю, что ты сможешь!

Стон, хриплый, как у заядлого курильщика, вырывается из груди, он качает головой, и, пошатываясь, ковыляет к заплесневелой стене, чтобы опереться на неё, и не упасть в лужу без сил. Он ненавидит время, оно всегда играло с ним злую шутку: ты или ждёшь чего-то, лихорадочно расхаживая по комнате, или хватаешься за каждую секунду, как за подарок Бога. Однажды ты проиграешь, оступишься и полетишь в пропасть, откуда не будет спасения. Но время, время никогда не проигрывает.

Сплюнув под ноги, он поднимает взгляд, и сердце ёкает в груди. О да, люди любят рассказывать о прозрениях, но никогда — о тяжёлых выборах, что перед ними встают. Особенно если они делают неправильный выбор. Он мог бы залезть на крышу, там виднеется дыра, прожжённая ядовитым дождём, или ещё бог знает чем. Однако, если он оступится, если крыша окажется слишком хлипкой, если…

Засучив рукава, он хватается за доску, выступившую впереди остальных. К чёрту все эти мысли, промедление может стоит Кристине жизни. В глубине души он знает, что делает это не ради Кристины.

Занозы впиваются в пальцы, орошая их свежей кровью, он морщится, не переставая искать удобный выступ. Шаг за шагом, сантиметр за сантиметр, он поднимается всё выше, уподобляясь своему второму я. Отсюда церковь кажется смотровой башней. С неё видно лишь водную гладь и удушливый туман, в которых тонет весь остальной мир. Он тоже утонет, если оступится, если ошибется, если допустит хоть малейшую промашку. Он качает головой, отгоняя дурные мысли, точно стаю голодных стервятников. Он не отдаст им свой труп, никогда.

Вот и вершина, он застывает над дырой с неровными краями и торчащими обломками балок. Отсюда видно всё: проповедника, возвышающегося посреди ярко-алого зарева; Кристину с испуганным взглядом, но, как и всегда, красивыми словами, трёх озлобленных змей, обвивших руки безумца… Он стискивает зубы, видя, как одна из этих тварей впивается в плоть Кристины. Он должен помочь ей, он должен спуститься, он должен вызвать грёбаную скорую. Но он этого не сделает. Вся чертова вылазка затевалась не ради Кристины, не ради её безопасности или любого другого дерьма, что он мог вообразить. Он не отступит от своих планов

Его названая сестра умирает, растянувшись на полу старой церкви, словно Иисус — на сраном кресте. А он не сходит с места, фиксируя происходящее на диктофон и фотокамеру с методичностью конченого психа. О да, наверное, он и вправду псих, или просто конченый ублюдок, отдалившийся от всего человеческого, сам того не заметив. Какая к чёрту разница? Если он не соберёт доказательства, если не сложит окровавленную мозаику у себя в голове и не обнажит истину с мастерством прирождённого хирурга — погибнет ещё множество людей. Он не знает сколько: десятки, сотни, может быть тысячи. Их всё равно будет больше, чем Кристины Фальтз.

Они начинают расходиться, теряясь в безлунной ночи; фанатичные ублюдки, обряженные в хэллоуниские маски. Они уносят с собой свечи, фонари, всё, кроме его сестры. Её мертвецки-бледное тело остаётся лежать у осквернённого алтаря. Подле неё садится тот парень, кажется его звали Аланом, но он не уверен. Память становится всё более зыбкой после бессонных ночей. Но он всё ещё помнит, что делает это не ради людей. В конце концов он просто наркоман, обычный торчок, готовый пожертвовать всем ради дозы.

Он спускается с шершавой крыши, когда фанатики начинают выходить наружу. Это проще, чем подниматься; так всегда. Осев на сырую землю, и прислонившись спиной к гниющей стене, он осторожно выглядывает из-за церкви. Они садятся на лодки и исчезают в неизменном тумане. Одинокий остров погружается в сладкую дрёму, пока не наступит урочный час и не зажгутся алым болотные огни. Он хочет верить, что и Кристина тоже: всего лишь спит, как принцесса из старой сказки. Она проснётся, как только наступит рассвет. А он…

Он превратится в пепел.

***
 

Тягучий сон отступает, медленно и неохотно. Он похож на воды гиблых болот, такой же коварный и цепкий. Сон не хочет выпускать Кристину из своих объятий. Он хочет укутать её сладкой дремотой. Он хочет обернуть её беззвёздной темнотой. Он хочет защитить её от грязи и подлости мира, спрятанного за пеленой опущенных век. Однако, кому, как ни сновидцу знать, сколь лживыми бывают сны? Сколь обманчивыми — их намерения? Сколь предательскими — желания и грёзы, вспыхнувшие и пережитые за эти короткие часы?

Она больше не может. Нет, хватит сладкого забытья. Пусть сгинет вуаль блаженных грёз. Довольно лжи! Прочь, прочь, прочь…

Пусть на их место придёт боль.

Вот, что чувствует Кристина, стоит ей разлепить глаза. Её ослабевшее тело ноет, отравленное змеиным ядом, проникшим в кровь. Её голова кружится, стоит приподнять её над холодными половицами старой церкви.

Впрочем, это не так: она лежит на чём-то мягком и тёплом. Точно не дерево, но и не подушка. Скорее покрывало, или чья-то куртка. Кристина поворачивает голову, осторожно, так, чтобы её не вывернуло сразу после пробуждения. Там, у подножья алтаря она видит Алана. Он сидит без куртки, одиноко смоля самокрутку, и глядя вдаль, где, за раскрытыми вратами церкви, безлунное небо начинает светлеть.

С трудом, она приподнимается на локтях, и Алан, тут же, поворачивает голову, услышав шорох. Он не удивлён и не испуган; он улыбается. Не та пустая и отстранённая улыбка, что она видела в конторе мадам Бриджит. Теперь на его лице застыло что-то подлинное, что-то настоящее.

— Отец любил говорить: всё, что не убивает нас, делает нас сильнее. Но мне всегда казалось, что это неправда. Что бы ему ни пришлось пережить, оно разрушало и его жизнь и его самого. Теперь он совсем плох; мне кажется, он скоро умрёт, но перед этим здорово подпортит нам жизнь. Как цепная реакция, да? — он усмехается, поднимаясь с пола и залезая на «подиум». — Прости, я это к тому, что тебе стоит быть осторожнее. По-моему, иногда, даже если мы не умираем, то становится только хуже. — Алан протягивает Кристине руку и помогает ей встать. С трудом, и не без помощи, ей удаётся удержаться на ногах и даже сделать несколько неловких шагов.

— Сейчас змеи должны спать, наверное дело в этом. Поэтому они такие злые. Тут мне повезло, всё обошлось без укусов, хоть и страшно было. Чертовски страшно. Я проверял твой пульс. Всё надеялся, что оклемаешься, но уже собирался сам тащить до лодки. А теперь… — он кивает в сторону выхода, помогая ей дойти до середины церковного зала. — Пора сваливать, пусть это место и дальше остаётся заброшенным.

[Gonchar]

Тяжёлое прогорклое дыхание срывалось с пересохших бледных губ Кристины, её и без того бледная кожа сейчас напоминала облик самого настоящего вампира, а тёмные круги под запавшими глазами придавали ей ещё больше схожести с восставшим из могилы мертвецом. Однако даже такой болезненный вид не лишал девушки сверхъестественной красоты, въевшейся в её существо каплей неугасающей предвечной Грезы. Просто её облик стал более…мрачным. Прекрасный лик увядания и упадка, который манил мотыльков не меньше сияющего солнца.

Тонкие руки с лёгкой дрожью обвивали предплечье Алана, используя парня в качестве прочной опоры. Крис не была до конца уверена, что сможет сама сейчас куда-то найти.по крайней мере без падений. Поэтому такая близость ей принесла такое желанное сейчас облегчение. С лёгкой болью в губах девушка улыбнулась парню и погладила его изящной ладонью по щеке.

— Спасибо тебе. Это было весьма мило с твоей стороны. — маска ироничной насмешливости легко упала обратно, однако невозможно было не ощутить и настоящее тепло, предназначенное Алану.

В конце-концов они все были одной большой семьёй. В мире полном лжи, жестокости и безразличие прочные узы были довольно редким явлением, а первенцы Тёмной Матери как никто другой были благословлены единством и любовью. Пусть даже каждый понимал это по-своему.

— Иногда чтобы сорвать большой куш приходится изрядно подставить свою задницу. Как тут ни крутись.

Обронив эти слова, Крис пристально всмотрелась в начинающий сливаться с деревом старый рисунок за алтарём. Сейчас, в первых лучах зарождающегося рассвета можно было куда лучше рассмотреть призрачный силуэт, который ночью словно наполнялся собственной жизнью. Неопытный глаз принял бы его за архетипическое изображение Сатаны, однако Кристина видела и знала куда больше даже среднестатистического мага. Века пропаганды давно слили два божества в одно, размыв их границы и нацепив гротескные маски на любое их действие. Но истина лежала в том, что это не было классическим изображением Сатаны. Не таким его представляли себе махровые христиане. Этот образ был обвит растениями, его рога больше напоминали раскидистые ветви векового дуба, его фигура должна была изображать идеальные природные пропорции, а не пугающе-плотские образы греха.

Рогатый бог, Керннун, Амон, Хатор, Пан — множество имён одного древнейшего архетипа мужского божества, тянущегося из верований первых людей, разнёсших его на все четыре стороны света. Кто-то считал его спутником Триединой Богини, кто-то — противником. Всё зависело от искажения вероучения.

В самом низу углём были выведены рубленные латинские буквы, напоминающие смесь с рунической вязью: «ибо алкал Я и вы накормили меня своей плотью, жаждал я и напоили вы меня своей кровью». Искажённая цитата Евангелия от Матфея…занятно.

 

— Кто-то очень хочет выдать себя за бога, являясь не больше чем сбитым с пути отпрыском Тёмной Матери. — чуть покачала головой Крис.

И даже этот лёгкий жест заставил боль усилиться, а к горлу подступить сбитый ком. Скривив губы, девушка не без помощи Алана отвернулась от алтаря и нетвёрдой походкой направилась прочь — в сторону единственной оставшейся лодки.

Всё, чего ей хотелось сейчас — вернуться в свой номер в мотеле и отлежаться там как минимум неделю.

[OZYNOMANDIAS]

Срань.

Если пластиковая бутылка выветрившейся газировки – это последнее, что предоставила тебе судьба перед тем, как вдавить мордой в пол и приставить к голове пушку, поблескивая потертым полицейским значком, то ты действительно гребаный неудачник. От сушняка, из-за которого у тебя во рту будут пениться сухие белые слюни, ты вряд ли сможешь даже выдать пресловутое «Я требую своего адвоката», когда твою тушу прижмут к двери полицейской машины и, застегивая на руках браслеты наручников, будут монотонно зачитывать оставшиеся у тебя гражданские права: проблема в том, что сейчас тебе настолько херово, что ты согласился бы залить в рот бутылек уксуса, лишь бы обеспечить организму хоть немного влаги.

«Откройте, это рейнджер Джефферсон,» — доносится до тебя хриплое дребезжание старика, который долбит в дверь трейлера, словно дятел, уже с пять или десять минут. Тебе же настолько насрать на то, как зовут этого настырного барана, который гремит кулаком о тонкую металлическую перегородку между вами, что будь это хоть сам воскресший Авраам Линкольн, шестнадцатый президент Соединенных Штатов и победитель Гражданской войны, твоим первым же естественным желанием было бы послать этого мудака нахер и пригрозить ему насаживанием на бутылку, если подобное пробуждение повториться еще хотя бы раз. Ты, мать твою, гражданин США, и если в Конституции не написано «Не будить людей раньше, чем они того хотят», то пошла она, эта Конституция.

Сегодня ты должен был хорошо выспаться.

Потому что сегодня ты должен стать таким крестом, который Иисус х@% унесет.

Серб вылакал полбутылки, прежде чем охлажденное этой мерзопакостной водой сознание пришло в норму. Нашептывания, вещающие из подкорки прямо в мозг, наконец заглохли, и это не могло не радовать. Стук, напротив, никуда не исчез и даже усилился– старый хрен, затянувший свою дряблую фигуру в вычищенную форму полицейского, знал свое дело по доведению людей до бешенства на крепкую пятерку, – поэтому анакиму пришлось сжать пластиковую тару, чтобы сдержаться и не проломить копу голову ударом через дверь. Постояв немного и собравшись с силами, он решил не допивать это дерьмо, а освежиться несколько иным способом: чуть нагнувшись, чтобы не промочить одежду, наёмник вылил остатки жидкости себе на лысину.

Стало гораздо лучше.

Дверь скрипнула и раскрылась, демонстрируя Сербу полицейского, едва не просвечивающегося насквозь лучами яркого солнца. В мешках под глазами, при хорошей сноровке, можно было отыскать внешний долг Либерии – судя по всему, старик сидит на наркоте или страдает бессонницей с начала Холодной войны. В таком виде, в шляпе, с длинными седыми волосами и густыми усами, еще не до конца поглощенными сединой, ему можно было выступать с гитарой в стиле кантри, разъезжая по техасским Мухосранскам и развлекая тамошнюю поехавшую публику. Амбал, когда слышал голос рейнджера Джефферсона, представлял себе очередного любителя пончиков, чья задница более-менее умещается только в чехле из-под матраца: этот же выглядел так, будто зарплату ему ежемесячно выдавали целыми мешками них@#%я.

— Ну и хуле надо? — прямо поинтересовался анаким, усталым и раздраженным взглядом одаривая рейнджера Джефферсона. Сплюнув ему под ноги, он скрестил руки на груди и продолжил: — Если у вас есть какие-то вопросы, за ответом на которые вы приперлись в такую рань, то вы сегодня в пролете. Заходите вечером. Сейчас мне нужно собираться на работу.

Если полицейское управление действительно выслало за ним этого дрища, от которого за версту несет дерьмом мамонта, то для Серба это выглядело практически как личное оскорбление.

Если нет, то пошел он в задницу.

[Gonchar]

Сутки проходили в липкой лихорадке. Кристина не замечала, как ночь сменялась днём. Она не помнила даже собственных снов, в прохладу которых окуналась с каждым блаженным приступом беспамятства, вырывающего её разум из ломающей тело слабости и дрожи. Помнила лишь окутывающую прохладу бездна своего Логова, которое вибрировало от наполняющей его воды тревоги. Тревоги, которая проходила дрожащей серебряной нитью через грёзы всех, кто оказался заперт в топях и туманах этого забытого всеми богами места. Вспышки призрачных видений и образов, выбрасывающих её в необъятное ночное поле из чужих и собственных сновидений.

Чёрная луна, окутывающие тернии густого леса, вечный тёмный зов, исходивший из самых глубин топей. Всё это смешивалось и смывалось потоком мутной воды болот, оставляя после себя лишь призрачный прогорклый вкус на языке после пробуждения.

 

Её неизменным стражем в мире вещей и людей был Алан, следивший за ней и без конца смолившим самокрутку, высвечивающей его лицо короткими алыми вспышками в полутьме мотеля. Иногда приходил Джон, но он был слишком занят своим расследованием, чтобы его образ оставался чётким и неизменным в дрожащем и размывающемся разуме Крис.

Но даже после самой тёмной ночи всегда наступал рассвет. Не смотря на то, что её тело было всё ещё из плоти и крови, донельзя хрупким и смертным — печать предвечной Грезы никогда не покидала её, наделяя сверхъестественной тягой к жизни, превосходящей любую человеческую. День сменялся за днём и Кристина стала постепенно выкарабкиваться обратно из той ямы, куда её швырнул яд шипящих змей. У неё всё ещё были дела в этом мире и бросить их просто так девушка не собиралась.

 

Именно это она осознала, лёжа распростёршись на кровати со сбитыми в разные стороны простынями, подставив полуобнажённую кожу вечерней прохладе, заползавшей из раскрытого обветшалого окна.

Ей ещё нужно было донести правду, ей нужно было раскрыть то, что было запечатано туманами в сердцах и разумах других Детей. И ей было суждено достичь своего вознесения — так ей шептала сквозь сны и стрёкот сверчков Тёмная Мать. Она верила в свою дочь и та не собиралась разочаровать своего любящего родителя.

 

***

 

Полумрак колдовской конторы оставался неизменным при любом времени суток. Тяжёлые бархатные шторы плотно закрывали окно, удерживая яркий дневной свет за стеклом и отдавали свечам право быть скудными и подрагивающими источниками жёлтого огня. Тьма всегда была источником неизведанного, таинственного для человеческого разума. А где рождалась тайна — там неотступно следовала магия. Ложная или истинная — всё зависело от точки зрения наблюдателя.

Тот, кто оказался по ту сторону рациональной реальности обладал собственной правдой и прекрасно понимал, что, порой, истина настолько плотно переплетается с ложью, что рождает параллельную реальность. И именно в этой реальности разбила свои чертоги Сирена, с невесомой улыбкой дожидаясь подношений собственных очарованных жертв.

Но сегодня она не собиралась быть беспощадной королевой, не собиралась быть любящей матерью, не собиралась укутываться в ложь. Нет, сегодня она собиралась стать вратами, настоящим мостом, по которому смогут пройти плутающие в туманах души, чтобы прикоснуться к крупице Истины. Той искре, которая может вознести над серостью обыденной жизни…или сжечь дотла.

 

Дверь кабинета Кристины с тихим скрипом отворилась, пропуская внутрь Алана. Парень неизменно крутил в пальцах ещё не обрезанную самокрутку и слегка передёрнул носом. Запах благовоний пропитывал комнату, настраивая на расслабленный лад. Девушка, вопреки обыкновению, встречала его не сидя за собственным широким столом с разнообразной псевдомагической атрибутикой, а сидя на ковре.

— Присаживайся. — с полуулыбкой произнесла она, похлопав ладонью рядом с собой. — Между нами не должно быть недомолвок и расстояния.

— Звучит как начало серьёзного разговора. — с ленцой усмехнулся Алан, однако всё же последовал очень убедительной просьбе Крис.

Сейчас противостоять ей и её голосу было задачей настолько титанической, что едва ли кто-то не обладающий сверхъестественной стойкостью и неподвижным, точно камень, сердцем смог бы воспротивиться.

— Ты почти угадал. — без капли иронии кивнула Крис. — Нам действительно есть о чём серьёзно поговорить.

 

Её слова не горели дрожащей страстью фанатика, не окутывали в слои лжи. Мягким, уверенным давлением существа умеющего управляться со словами не хуже, чем опытный стрелок со своим оружием, Сирена погружала Алана в параллельный его собственным убеждениям и вере мир. Где нужно она была нежной и любящей, но иногда и обращалась в острый клинок, с болью отрезающий иллюзии и туманы.

Мир ложной веры и иллюзий неотступно распадался, глубокие корни, которые волей-неволей, но пустили ростки в душе парня усыхали и распадались под раскрывающимися слоями правды о Тёмной Матери, о её природе и делах, о её любви к абсолютно каждому своему отпрыску и о тех её Детях, которые сбились с пути, забыли её и сами возомнили себя богами, добровольно став глухими к Её словам. Кристина предлагала другой путь — не искусственные посулы какого-то туманного могущества, не слепую веру в кровавое и эгоистичное божество. Она предлагала путь раскрытия своего настоящего предназначения, своей настоящей сути и путь ко всему этому лежал только через признание Тёмной Матери.

 

Мало кто был способен устоять перед магнетизмом Сирены, перед касающейся самой глубины души искренностью слов. Это не были слова опьянённого безумного фанатика, скорее неуёмная жажда поиска и совершенствования мистика, которой он заражал всех окружающих людей — увлекая за собой на поиск чего-то большего, чем всё человечество вместе взятое.

Не устоял и Алан, неотвратимо заражаясь этой жаждой, этим неустанным огнём, пылающем в груди порождения самых тёмных глубин.

 

— Но ты можешь дать мне что-то материальное? — тихо и хрипло спросил он, неотрывно касаясь ладони Кристины, словно утопающий, впервые вырванный из глубины удушающих его вод. Впервые в болотного цвета глазах парня плескалось что-то кроме подёрнутого дымкой пассивного безразличия, преследовавшего его с того самого момента, как он впервые вошёл в кабинет Кристины. — Что-то, что я мог бы носить с собой…как символ.

Мягко улыбнувшись, девушка потянулась за шею и одним ловким движением пальцев расстегнула цепочку из чернёного серебра. С тихим перезвоном металла она извлекла покачивающийся медальон в виде перевёрнутой звезды с завёрнутыми лучами и пылающим глазом по середине.

— Вот, возьми… — с лёгким лукавством произнесла она, прикладывая звезду к губам парня и потянулась вперёд.

Внезапно она стала очень близко. Ещё ближе, чем была до этого. Тепло её тела стало ощутимым, полным и всеобъемлющим. Её длинные рыжие волосы скользнули по руке Алана и защекотали его шею, а запах соли и моря затмил все остальные. Её губы коснулись звезды с обратной стороны, даря пьянящий и разбавленный холодом металла поцелуй.

— Я получила его когда сама блуждала потерянной душой на тёмных улицах человеческого города. Теперь он твой. — тихо прошептала девушка, обдавая горячим дыханием лицо парня.

 

***

 

Крис как никто другой из её выводка знала, что материальный мир не является единственным узлом в бескрайнем полотно реальности. Он был лишь одним из перекрёстков в бесконечном узоре из переплетений полотна Вселенной. Тайные тропы и ходы пронизывали его словно пчелиные соты, оставляя бесчисленные потайные двери, ведущие в самые отдалённые границы существования.

Кто-то назвал бы это нематериальным миром, но это лишь от узости собственного мышления, никогда не выходящего за рамки привычной картины мира. Царство мёртвых было так же материально, как мир грёз и снов, а астральные пейзажи пусть и рисовали самые безумные картины перед глазами путешественника, но были не менее вещественными, чем окружающее простого человека пространство. Всё зависело лишь от перспективы наблюдателя.

И нельзя было недооценивать знание о местоположении проходов в иные измерения. Любой уважающий себя маг, оккультист, мистик или языческая ведьма обладала знаниями о таких местах в пределах собственных владений.

 

К таким себя относила и Кристина, пусть она и никогда не обладала истинной магией…но что такое истинная магия? Всё снова упиралось в перспективу. Начиная свои поиски как оторванный от насущных нужд план, едва ли она могла предсказать чем это всё обернётся. Но такова природа Тёмной Матери — её пути редко бывают просты и очевидны, а её речь часто состоит из переплетений неочевидных знаков и случайностей. Знающий мистик всегда держит раскрытым свой разум и душу для Её незримого руководства.

 

Утром следующего дня, покинув свой номер в мотеле, Крис погрузилась во влажное и пропахшее тиной прошлое Ханаана. Оно говорило с ней через пыльные страницы едва ли не рассыпающихся в руках древних томов. Никому не нужные, заброшенные в коробки архивов библиотеки. Размытые словесные обороты, оккультные знаки на полях. Через мифы, легенды и арканные изыскания оккультистов прошлого Сирена собирала с тщательностью и алчностью самые малые крупицы, добавляя их в обширный паззл своих поисков.

Не менее древними и рассыпающимися оказались люди, с которыми она вела разговоры как за столом посреди расползающихся от гнили домов, так и через подозрительный прищур глаз, наводящих на незваную гостью винтовку времён едва ли не гражданской войны. Болтливые старики и скупые на слова старухи — они несли в себе много раз искажённое, но всё же несущее в себе зерно правды изустное сказание, которое никогда не оседало на бумаге старых книг. Пронесённые сквозь десятилетия семейные традиции, сказки, суеверия — всё это неизменно накапливалось в голове Кристины как в самом надёжном хранилище.

Возьми бритву и отсеки три четверти — и лишь тогда получишь из всего этого хоть что-то стоящее. Загадкой лишь оставалось исчезновение Подменышей, которые не бежали столь же массово, как остальные Дети Ханаана, однако зарылись настолько глубоко, что на их поиски могли уйти недели.

 

И все дороги слов и тропинки шепотков неизменно вели лишь к одному единственному месту — к болотам. Словно бессознательное человеческое единство дрожало лишь от одной мысли об окружающих его густых лесах и непроходимых топях, где исчезнуть без следа было так же легко, как пройтись до магазина за свежей зерновой лепёшкой.

Всё сходилось к одному единственному решению, которое Крис оттягивала как могла. Но после очередной порции слухов и будто бы случайных совпадений она пришла к выводу — если она хочет найти что-то связанное с потусторонними вратами — её путь должен лежать в тёмные топи.

 

И лишь едва стала ночная прохлада опускаться на землю, утягивая за собой свинцовые небеса и заменяя их на покрывало звёздной ночи — Кристина приблизилась к границе леса настолько близко, насколько смогла. Ощущение, что за ней кто-то наблюдает из самой глубины чащи никак не покидало девушку, однако она пришла не за тем, чтобы снова окунуться в лоно запретных топей.

 

О, она не была классическим оккультистом, которых рисовало народное воображение. Её способ познания был более импульсивным, эмоциональным, полагающимся на наитие и связь с предвечными силами, пропитывающими всё её существо. От вампиров Круга с которыми она впервые пробудилась от долгого и тревожного сна она впитала в себя их первобытные и чувственные практики. Она не видела смысла в том, чтобы усмирять плоть и разум. Лишь дав им течь свободно и без границ можно было достичь настоящего соприкосновения с Высшим.

 

Бережно собирая сухие ветви в сумерках, Крис собрала конусообразный костёр. Бензиновая зажигалка легко справилась со свёрнутой комками бумагой и вскоре рыжее пламя с голодным треском пожирало ветки и более крупные куски древесины, взмывая почти что до самых чернильных небес.

Разогнувшись, Кристина выровнялась и несколькими движениями ослабила больше формальную одежду и плащ, давая им плавно скользнуть по изгибам её тела на поросшую серебристой в свете луны травой землю.

 

Отсветы пламени плясали на обнажённом теле застывшей девушки. Сейчас она избавилась от всех своих амулетов, колец и браслетов — её шею опоясывала только простая верёвка и в ложбинке между грудей лежала подвешенная капля застывшего янтаря с заключённой там стрекозой.

Взяв в руки обтянутый кожей бубен и колотушку, Крис стала медленно передвигаться вокруг костра, подминая босыми ногами поросль. Сначала медленно, неспешно, словно заигрывая с огнём — и так же неспешно отбивая ритм в такт своим движениям. Но затем с каждым кругом ускоряясь — сначала переходя сначала на ускоренный шаг, а затем и вовсе срываясь на бег.

 

С каждым кругом Крис усиливала бой, делала движения всё более сложными и пластичными. Извиваясь в первобытном танце, ощущая жжение огня на собственной коже и жжение мышц изнутри она изнуряла себя, но не думала останавливаться ни на секунду, не давая себе сбиться с выбиваемого ритма. Дикая музыка сплеталась в её разуме безумными узорами и дикими вспышками духовного огня, поднимающегося из живота до самой макушки. Это безумие передавалось движениям её тела, делая его продолжением начинающегося биться в экстазе сознания.

 

Казалось, прошла целая вечность…или одно мгновение? Понятие времени в охватившем душу первобытном экстазе было чем-то абсолютно бессмысленным и бесполезным. Имело смысл лишь растянувшееся во все времена и пространство «здесь и сейчас», только движение, только ритм, только горящее и охватывающее всё существо горячее и сладостное безумие.

Всё это закипало и бурлило до единственной критической точки. Красная отметка, дальше которой ни одно сознание не могло выдержать переполнявших эмоций, бьющих с силой тысячи бурь. Запнувшись на середине движения Крис поняла, что больше не ощущает собственного тела и медленно, невероятно медленно падает на траву точно сломанная идеальная фарфоровая фигурка с влажными каплями пота, устилающими всю кожу.

 

Она поняла, что наблюдает своё падение со стороны и невидимый ветер подхватывает её, закручивает в воздухе с неумолимой силой урагана, швыряя в самое тёмное сердце леса…

 

Она летела среди ветвей и те проходили сквозь неё, она проносилась сквозь чёрные стволы, она кружилась и танцевала в подлеске не заставив ни единую былинку пошевелиться. Она ощущала эту невероятно тонкую грань между грезой и явью в этом месте. Словно этот лес был не больше чем вырванным сном, который неведомая воля заставила проявиться в мире плоти.

Кристина летела всё дальше — до тех пор, пока не застыла невесомым духом над неподвижной гладью болота. Сквозь мутную воду, сквозь кувшинки и тину она протянула свою руку прямо к самому сердцу грезы, крывшуюся за призрачным фасадом материальности.

 

Она поняла…здесь не было врат, церковь не была точкой перехода, здесь не было каменного круга, не было дольмена. Болота, вода, деревья — всё это было одними огромными вратами, открывающими путь не в Грезу, но нечто родственное ей — в самое сердце Терний. А это значит…

 

Кристина очнулась и с судорожным вдохом перешла в положение сидя перед всё ещё пылающим костром. Тяжёлое дыхание срывалось с её губ и грудь ходила ходуном. Ощупав всё ещё отдающее немотой лицо девушка опять выдохнула.

Паззл наконец-то сложился. С призрачным хрустом всё становилось на свои места, все загадочные события, все домыслы и догадки.

— Никогда ты не был человеком, любишь похищать всех детей, обитаешь в Терниях и держишь в страхе целый двор Потерянных… — блестящие в отсветах синие глаза перешли на казавшуюся сейчас ещё более зловещей чащу. — Срррань…