OZYNOMANDIAS

Вы спросите меня: «Номад, а это правда, что Лерой научился мастерить серьезные стильные игры?», а я прошепчу: «Нет.»   Но копирование стиля великих и плагиат у (М)астеров сделали свое дело!   Я прикалываюсь, конечно. Игра даже получилась круче, чем я ожидал от абхазского князя, который не любит «Лыхны» и предпочитает газировку. Если вы следили за игрой и чего-то не поняли, или не прочувствовали стиля в постах каждого игрока, это конкретно ваши проблемы. Эйджраннеринг, который происходил в войсе дискорда, перевоплотился в шедевры изложения, полные отсылок, стиля и экспериментов – и этим выделяется вся суть сеттинга и атмосферы Киберпанка 2020.   Если к началу игры мы старались действовать в рамках, которых мы придерживаемся в обычных ролевых, то уже на середине изложение стало заметно прогрессировать, ударяясь в постмодернизм с куда большим успехом, и в первую очередь это заметно по мастер-постам Лероя – золотце, ты действительно проникся духом двадцатых, и я очень рад, что ты воспользовался моим советом по внедрению большего количества материала из исходного рулбука в игру. Сухой скелет Найт-Сити реально оброс мясом и налился кровью, так что за заданную атмосферу тебе большое спасибо.   Леро вел игру, как обычно, превосходно – не считая пары так и не выстреливших ружей, вроде номадов в канализации и прорыва бандитов на Студио Сити, а также последствий продажи 45 копий схем, темп повествования сохранялся активным и увлекательным всё время на протяжении игры. Вообще игры Лероя, как и игры других нормальных мастеров, не требуют 100+ дерьмопостов с сопливыми подробностями и невнятной линией, за что ему огромное спасибо – в игры Лероя отписываешься, потому что тебе хочется отписать, а не потому, что нужно, и через какое-то время они не повисают на тебе бременем, как обычно бывает с ролевыми играми, в которые нужно активно мастурбопостить буквально из-под палки мастера.    В "Нейрошоке" были конфликты. Не вымученные мастером конфликты, которые в играх часто буквально насаживаются мастером, желающим, чтобы они стали конфликтами для игроков, а именно подача мастера предпосылок к конфликту через линейку каждого персонажа, которые затем оборачивались действительными конфликтами в общих сценах. Симбиоз как локальной, отдельной линии каждого эйджраннера, так и общего, массового отыгрыша – еще один мощный плюс мастеринга от Лероя, который в игре по Киберпанку вошел в свой ролевой апогей.    В "Нейрошоке" был стиль. Действительно броский киберпанковский стиль, приятный и интригующий. Это, как и многое другое, не только заслуга мастера – это заслуга совместная, общая заслуга всех, кто участвовал в игре. "Нейрошок", как и многие другие игры Лероя, хорош тем, что в нем на первый план выведены именно персонажи, через которых игроки обозревали сюжет. Ни сюжетные неписи, ни попытки вложить великие смыслы, ни дерьмо вроде романса или чего-то подобного не вышли вперед, не довлели и не стали доминирующими. Кажущаяся нецентрализованность сюжета – исключительно следствие внешней оценки постов игроков. Но нам плевать – мы действительно играли для себя, писали для себя, наполняли каждый пост душой и стилем для себя.    "Нейрошок" – это пример объединения игроков разного уровня, который показывает, насколько действительно приятной может быть отображенная в постах история. Это игра, которую ничем нельзя было испортить, которая легко интегрировала в себя манчкизм и не давала ему никаких преимуществ. Игра, в которой выложился на полную практически каждый участник. Игра, в которой каждый пост был реально годным, был реально на стиле. Игра, которую можно ставить в пример, и я рад, что дошел до конца.   Спасибо за 2020, СмартЛерой.

        Я нажимаю на кнопку. Дисплей тускло вспыхивает, загорается изнутри. Застывший здесь, пойманный в клетку из стекла, пластика и металла полумрак расплывается, медленно уступет вертикальной радуге визуально мертвого телеканала.           Я хмыкаю. Эхо, замкнутое кольцом прямых линий комнаты, хмыкает мне в ответ.           Черная софа, ставшая жертвой мастурбации дизайнера на кубизм в формах, резко скрипит, когда я переворачиваюсь набок. Я скольжу по синтетической обивке, жирно блестящей в неоновых отсветах улицы. Я царапаю ногтями полимерный паркет, пытаясь подцепить бумажную пачку «Стикса» с ментолом.           Да. Я курю, не выходя на балкон. Курю, не открывая окон. Курю, стряхивая пепел в стеклянный стакан с недопитой газировкой.           Да. Я в конец а#%@ла.           Уже отсюда я чувствую, как нагрелся дисплей огромного телевизора, встроенного в стену напротив. Он горит в нескольких метрах от меня, огромный, как окно корпоративного небоскреба, горит так ярко, что я надеваю солцезащитные очки, не в силах выдержать отбрасываемый спектр цветов. Я затягиваюсь, удерживая сигарету металлическими наростами ногтей, украшенных маникюром холодной сварки. Я выдыхаю, чтобы выпустить плотную струйку дыма в опустившийся ментоловый смог. Я уже не чувствую вкуса, не чувствую седативного удовольствия, не чувствую едкого, слезоточивого запаха – я курю, потому что мне нравится смотреть на призрачные переливы цветов в оседающем дыме.           Я курю, потому что я курю.           Я нажимаю на кнопку. Приемник ловит другую волну и картинка сменяется, вспыхивает новой палитрой электромагнитных красок. Затем снова. И снова. До тех пор, пока мой палец не начинает болеть от постоянного переключения каналов, я с силой давлю чертову кнопку, пытаясь перекрыть поток медиамусора глотком свежего воздуха. Я раздраженно терзаю пульт, будто испытываю его на прочность под давлением своей прихоти.           Дело не в том, что я е#@%тая, о'кей?           Дело в том, что вы все помешались на этой цельнометаллической суке.           Я откладываю пульт в сторону. За темным стеклом очков крутится лента новостей, разбрасываясь бликами кадров над бегущей по краю красной строкой. Обработанные войс-корректором комментарии диктора пролетают мимо ушей, как невоспринимаемая уличная аудиореклама, оседающая хлопьями потребностей где-то на задворках сознания. Очеловеченный моделяторами голос буднично возвещает о побоище на рок-концерте, утроенном в честь идору-боя Стиви Стоукса – посредственного исполнителя, мгновенно ставшего мучеником панков в войне против системы, в очередном крестовом походе шестиструнных самураев Найт-Сити и их несовершеннолетних фанаток. Очеловеченный модуляторами голос буднично возвещает об очередном скандале, связанном с судебными издержками дела «Свободный штат Северной Калифорнии против корпорации Биотех», продолжение которого зашло в тупик из-за отсутствия доказательств связи совета директоров с наркодиллерами – зашло в тупик после исчезновения ряда улик и пропажи свидетелей, готовых дать показания. Очеловеченный модуляторами голос буднично возвещает о копах, которые топчатся на месте, пытаясь собрать воедино цепочку убийств, по стилю напоминающих хоррор вроде «Техасской резни бензопилой» – если бы вместо цепного инструмента главгад перешел на огнестрел вроде штурмовой винтовки FN-ARL.           Очеловеченный голос меняет тональность, выделяя марку оружия, которым за последние пару месяцев переложили в гроб не один десяток человек. Очеловеченный голос с явным, сквозящим между строк располагающим дружелюбием напоминает, что «Магазин на диване» именно сейчас предлагает скидку на это высококачественное, шедевральное орудие убийства.           Слова летят мимо ушей, как и блеклые кадры убийств от репортеров, давно потерявших под грудой евробаксов пиксели сжатой цензуры. Бегущая строка вытягивается в размытый кровавый ручей, готовый вот-вот вытечь на вычищенный до блеска полимерный паркет. Фоновое сайд-шоу ориентированной рекламы, пичкающей мой мозг, атрофированный просмотром теленовостей, предложениями еще одной банки газировки и еще одной пачки сигарет, тоже скользит мимо, несмотря на то, что я сознательно пялюсь сквозь бесконечный поток анимированных роликов, лишь бы не переводить взгляд влево.            Моему упорству в игнорировании центральной части экрана, с которой сиял «Хотлайн» хромированной твари, можно позавидовать. К сожалению, это было лишь иллюзией – я прекрасно отдавала себе отчет, что вижу каждую цельнометаллическую складку губ периферийным зрением.           Дисплей электронных часов тускло светился красным, напоминая о том, что время уже почти перевалило за полночь.            Мне плевать. Для меня вечер еще не кончился – для меня он только начинался. Я курю чужие сигареты, лежу в чужой квартире и пялюсь в чужой телек, совершенно забив хер на то, что со мной сделает владелица этих апартаментов, когда придет домой и перегнется пополам из-за дыма, задыхаясь в приступе туберкулезного кашля. Для меня это был не просто вечер – для меня, потягивающей чужую газировку и сплевывающей едкую сигаретную горечь на пол, это была вечеринка.           И знаете, что?           Эта вечеринка – отстой.           Я, бл@#ь, ненавижу Майами Мэй.           Я нахожусь в её квартире, лежу на её софе, курю её сигареты и пытаюсь плевком попасть в её телевизор, целясь в её чертово металлическое медиалицо. Я нахожусь здесь только потому, что у этой лживой шлюхи, отсасывающей за рейтинги, нет никакого морального права отказать в помощи собственной сестре.            На самом деле, она от меня без ума. П@#%деж, конечно, она ненавидит меня не меньше, чем я её; когда Майами встретила меня на пороге своей новой квартиры в Вест Хиллз, от перекоса физиономии её спасли только ввинченные в скулы титановые гайки. Лицемерная сука даже натянула подобие улыбки в качестве приветствия – хотя для существа, ежемесячная менструация которого проходит в виде слива машинного масла и ржавчины, такая попытка изобразить человеческую эмоцию уже сама по себе является не в рот драть каким подвигом.           Конечно, она ненавидит меня не меньше, чем я её. Но, на самом деле, мне насрать – я пришла к ней не для задушевных бесед за рюмкой чая и кружкой «чоха», а для того, чтобы где-то перекантоваться, пока меня ищет этот больной урод из бозосов, помешанный на протирании своей промежности в съездах с лестничных перил. Не говорите мне, что я не умею выбирать себе парней – по крайней мере, мне не нужно удовлетворять себя дрелью со сверлом по металлу, о'кей?           Она съе@#$сь через несколько минут, оставив мне ключ-карту, немного кэша и пообещав вернуться ночью. Цокала своими навороченными хромированными каблуками, явно выпендриваясь передо мной, сука. Улыбнулась мне напоследок, с усмешкой назвала меня «ангелом» – и добавила, что это в честь Люцифера.           Она посоветовала мне закрыть дверь на ночь. Я улыбнулась и сказала «Да пошла ты, Майами».           И после этого мы достойно попрощались.   * * *               Вода тягуче собирается на обугленном потолке, на черных пятнах потрескавшегося, облезлого покрытия. Собирается, будто в замедленной съемке, грязными нефтяными сталактитами прорастая вниз, нависая над выгоревшим интерьером квартиры. Собирается, чтобы обрушиться, надломиться под собственным весом, раскалываясь надвое и падая вниз – вниз неровной, выброшенной из дула ружья картечью, прошивающей насквозь дробью сорвавшихся капель.          Собирается, чтобы обрушиться вниз, будто добивая выжженное дотла помещение.          Я стою посреди своей квартиры в Вест Хиллз. Стою неподвижно, застыв в густом концентрате гари, не выветрившемся даже спустя несколько часов. Хауэр что-то кричит из-за желтой ленты с надписью «Police Line Do Not Cross». Он кричит надрывно, машет рукой, делает нерешительные шаги по обгоревшему полу и зажимая носоглотку вымоченной тряпкой, едва не теряя сознание от ядовитых испарений обожженного полимера. Кричит и идет вперед, едва не поскальзываясь на пене – единственной улике, которая доказывала, что пожарная служба Найт-Сити все-таки пыталась спасти это место.           Я даже не делаю вид, что воспринимаю его отчаянные угрозы засадить меня на двенадцать суток всерьез.          Мы входим в бар вчетвером – сгнившие огрызки от тех эйджраннеров, группой которых мы начинали это больше двух месяцев назад. Полупустая пачка ультратонких одноразовых презервативов, часть которых попросту порвалась в процессе, не более того. Я чеканю шаг цельнометаллическими каблуками, и шаг отдает гулким эхом где-то внутри хромированного сознания, в пузыре между покрытым нержавейкой черепом и мертвенно-серым мозгом, который давно перестал что-либо решать. Андервуд, затянутый в шикарный костюм, входит первым: затянутый в шикарный костюм, он вряд ли отдает себе отчет, что в Комбат Зоне за подобный прикид его просто пустят на кожаные ремни в первой же подворотне. Затянутый в шикарный костюм, Андервуд целиком и полностью полагается на своё умение договориться, которым он воспользуется, если что-то пойдет не так.           П@#%деж. Затянутый в шикарный костюм корпорат знает, чем все может закончиться. Поэтому затянутый в шикарный костюм корпорат целиком и полностью полагается на молчаливую соло, которая идет следом.           Охрана богадельни провожает нас неодобрительными взглядами: ворчливо перешептывается, указывая пальцем на нас и на вооруженную группу, усевшуюся за дальний столик и потягивающей коктейли ядовитого цвета. Хмурые рожи наёмников, окруживших своего босса по имени Джекилл, тоже провожают нас взглядами.           Всё там же, в пузыре между пониманием происходящего и толстым, хирургически приваренным к голове слоем эго, личность Майами Мэй осознает, что сегодня их фантастическая четверка будто вышла на сцену.           Сегодня их фантастическая четверка по-настоящему в центре внимания.            Я стою посреди сгоревшей квартиры в Вест Хиллз. Стою на коленях, забыв о поцарапанном хроме, забыв о чувстве собственного достоинства. Всё то дерьмо, которым я пичкала, которым я обшивала себя несколько последних лет работы медиа, облетало с меня ржавыми хлопьями пепла, сбитое картечью падающих капель. Самые прибыльные эфиры, самые востребованные репортажи и самая собачья преданность могущественной корпорации – все это не стоило них@#%, когда моя квартира превращалась в пепелище посреди дорогих апартаментов. В том, что произошло, сложно винить WNS, и из-за мысли об этом я понимаю, насколько ледяная злоба, заполняющая опустошенную душу, бессмысленна.            Цельнометаллические скулы сводит от нервного напряжения. Они дрожат, звенят, крошатся под собственным весом. Вода течет сквозь пальцы, вперемешку с кровью, выдавливаемой из ноздрей и глаз. Холодная ладонь киберконечности, онемевшая и бесчувственная, сжимает в руках мятую записку, не в силах разжать пальцы. Все вокруг – суетливая возня консьержа, треск половиц, вой сирен на улице и крики Хауэра, размахивающего пистолетом и требующего от меня вернуться за растянутую ленту – теперь было бессмысленным.           Я посреди сгоревшей квартиры в Вест Хиллз, стою на коленях, нависая над обугленными останками. Я не человек – я тень человека, имитация, китайская копия. Мои хромированные губы движутся, шепчут, будто потерялись в беззвучной неразборчивой молитве, которую уже не услышит ни один бог – потому что у бога не осталось больше ни одного ангела.           На таблице рейтингов моя восходящая ушла в крутое пике.           Я смотрю на Джекилла. Смотрю на его лицо. Смотрю на его лицо сквозь маску, дорисовывая картину – физиономию, вытянутую в хвастливом, выпяченном наружу чувстве собственного превосходства. Я молча прожигаю его взглядом, не слушая болтовню корпората, не обращая внимание на его, Френсиса Андервуда, идиотский выпендрежный перформанс. Андервуд уверен, что сможет решить все мирным путем, что сумеет заговорить Джекилла до состояния, когда его голова закипит от аргументов, вымоченных в эмоциях. Андервуд убеждал нас в этом все то время, что мы шли сюда, убеждал даже сверх нормы – убеждал так сильно, что уже вызывал рвотные позывы своей уверенностью.            Он раскидывает руки в сторону, словно обнаглевший от собственной наглости зороастрийский пророк, когда Джекилл не выдерживает и начинает целиться в этого корпоративного клоуна, собираясь вышибить ему мозги.            Он кричит «Стреляй!». Он бледнеет, под наведенным на него дулом лоб корпората покрывается испариной, но он стоит на месте, призывая Джекилла нажать на спусковой крючок.           Он – самый ху@#%вый дипломат, которого я когда-либо видела.           В конце концов, я считаю себя дипломатом не хуже, чем Френсис Джей Андервуд. В конце концов, я – медиа; я социальный игрок на этом поле, сплошь покрытом только черными клетками. И я уверена, что могу провести переговоры не хуже, чем затянутый в шикарный костюм корпорат.           Я знаю, какой аргумент стоит привести. Моя колода закончилась, все козыри давно спущены в унитаз – или почти все.           Я знаю, какой аргумент стоит привести, чтобы Джекилл понял, что мы тоже умеем вести переговоры.           Я лезу в карман куртки от ICON America. Я слышу хруст бумаги в руках. Я бросаю записку дуалиста на стол, не сводя с Джекилла замутненного холодной яростью взгляда.           А затем я вскидываю свой охрененно увесистый аргумент, на боку которого выбито «TECHTRONICA M40 "PULSE RIFLE"» и говорю Джекиллу опустить его сраный дамский сверчок.           Я смотрю на записку дуалиста, которую только что вытащила из небольшого цилиндра, переданного мне Хауэром. Смотрю на записку, медленно размокающую на моей ладони, смотрю сквозь неё, будто бы читаю между строк. Я смотрю на неё, едва разбирая буквы из-за кровавых сгустков, в которых теперь вымазаны глаза. Смотрю на неё, роняя слезы. Смотрю на неё, с трудом понимая, почему не рыдаю навзрыд.           «Каково быть на стороне лицемерных ублюдков, Мисс Мэй?»           Джекилл решил, что если уничтожить всё то, что мне дорого, я сломаюсь. Сломаюсь и откажусь от своего расследования, откажусь от эксклюзива для босса, откажусь от нескольких сотен тысяч, которые обещал мне Андервуд. Целого десятка бустеров, целого десятка отмороженных на голову дуалистов, пытавшихся меня прикончить, оказалось недостаточно – и тогда Джекилл решил сжечь мою квартиру в Вест Хиллз.           Сжечь тогда, когда там спала моя сестра.           Я стою на коленях перед обугленным трупом, с трудом понимая, почему не рыдаю навзрыд. Хауэр тащит меня за шкирку, напрягая все мускулы, чтобы оттянуть с пепелища центнер цельнометаллической суки. Мои глаза высохли. Мой взгляд остекленел, звеня в полумраке, будто потревоженный сервиз с хрусталем. Я не сопротивляюсь, пока он пытается уволочь меня. Не сопротивляюсь, когда пожарные подхватывают меня за киберноги и выносят в коридор. Я не сопротивляюсь – я просто сучу ногами и руками, пытаясь вырваться из захвата, просто кричу, хрипя и надрывая связки. Угрожаю им, что вырву каждую сраную кость из их бл@#%ских тел, пока они связывают меня прочным канатом из углеволокна.           Они знают, что такое киберпсихоз.           Они боятся меня.            Я не моргаю, просверливая его взглядом, пока капилляры белках глаз лопаются от давления. В моем чипсокете, установленном на шее, под основанием черепа, высекает искры коротящая микросхема, причиняющая мозгу невыносимую, жуткую боль. Он недоверчиво косится на винтовку в моих руках – он знает обо мне слишком много, чтобы упустить тот факт, что я впервые в своей жизни держу в руках что-то больше пистолета. Он ухмыляется.            Во рту пенятся и шипят колеса, пачку которых я опрокинула в себя перед тем, как войти в бар. Вещества перевариваются, распадаются, проникают в кровь: уже через несколько секунд они расплылись по организму, поражая внутренние органы и превращая меня в свихнувшийся инструмент для массовой резни, для активации которого нужно было просто переключить тумблер. Язык и глотку выжгла химическая реакция, но я все равно не собираюсь трепаться с этим ублюдком.            Он ухмыляется – но затем его ухмылка приобретает обеспокоенное выражение, будто с него разом выбили всю его горделивую спесь ударом электрогитары. Он сохраняет напряжение мускулов, театрально скалясь мне в лицо, но видит, как крепко я сжимаю пушку в руках, как легко мне удерживать прицел – и наконец понимает, что я них@#% не блефуюю.            Чип, все еще не прижившийся в моей голове, высверливает дыру в черепе не утихающей, ослепительной болью.           Тот самый чип, благодаря которому я явно не промахнусь, если буду стрелять.           Я щелкаю предохранителем. Я ухмыляюсь ему в ответ.           Я них@#% не блефую.           Я спокойна. Пытаясь порвать канат, пытаясь выбраться и вырвать им внутренности, я спокойна. Пожарные кричат, тычут в меня пальцем и размахивают телефонами, с которых они собираются вызвать ПсихоСквад: Хауэр кричит в ответ, одной рукой размахивая полицейским значком, а другой, дрожащей и скользкой от пота, целясь мне прямо в голову. Я почти не слышу их – они просто забавно раскрывают рот, словно выброшенные на берег рыбы. Я под водой. Я стремительно приближаюсь ко дну, утягиваемая под обволакивающую меня толщу жидкости весом интегрированных в мое тело имплантов.            Я понимаю их. Несмотря на то, что мы живем в Найт-Сити, мы все боимся смерти. Мы бежим по краю, рискуем ради риска, азартно бросаемся под свинцовый дождь, но всячески откладываем приближение старухи в лохмотьях. Мы надеемся убежать из-под косы, которой она замахивается. Мы надеемся, что металлическая обшивка позволит нам утолять адреналиновую зависимость без опасности упасть в бездну. Мы надеемся, что порванные связи с семьей позволят нам жить в ответственности только за самих себя, позволят оскалиться на больший кусок пирога. Мы не хотим рисковать жизнью тех, с кем нас связывают кровные узы. Мы отрицаем любовь, отрекаемся от неё.            И, отрекаясь от любви, мы отрекаемся от смерти.            Лежа на боку, под дулом пистолета, я смотрю на обугленные останки своей сестры и истекаю кровью, которая заменила мне человеческие слезы.            — Вы все сдохнете.           Я на пределе. Мы всё еще за столом, но каждый из нас уже прекрасно понимает, чем всё это закончится. Я не сразу понимаю, что сама сказала эту фразу, что наконец опустила этот моральный рычаг вынужденной вежливости, отключая необходимость в её поддержании.            Все знали, чем всё это закончится. В нас не больше сдержанности, чем в группе радикальных феменисток, выступающих топлесс посреди монастыря.           Я дернула за рычаг. Я вырубила софиты.           Всем надоел этот цирк.           Я спокойна. Я лежу под дулом пистолета и смотрю на труп своей сестры, сломленная настолько, что отказываюсь признавать, что мертва внутри.           Я на пределе. Я падаю набок, падаю из-за выпущенной в голову обоймы от АК-74, с облегчением осознавая, что мертва снаружи.   THE END.

Он про бан Серебряной, Драж.

Результаты психологического профилирования экипажа SpaceX DEADLOCK 2 5 августа 2098 года Сорок восемь минут спустя после прохождения теста         Как профессор математики, астрофизик и человек, выступающий за неумолимое и окончательное наступление золотого века на фундаменте победившего трансгуманизма, Стивен Хоукенген знал: у мира большие проблемы.         Если разложить человеческое существование на формулы, превратив его в многокилометровую интерактивную доску раскодированных замысловатых расчетов, то прогресс в жизни представителя Homo Sapiens для наглядности можно визуализировать в качестве секторной диаграммы, в которой доля Homo уже более сорока тысяч лет куда сильнее превалирует над долей Sapiens. Строки кода, зашифрованные в дезоксирибонуклеине макромолекул, по-прежнему являются белыми пятнами науки за гранью человеческого понимания, однако те тропы, что мы исходили за время исследований молекулярно-генетической эволюции, лишь еще больше удручают людей – нет, титанов, посвятивших жизнь возведению ноократической утопии для всех последующих поколений.         Порой ужас от осознания тщетности попыток разгадать тонкие, эфирные секреты мироздания переламывал этим бесценнейшим пассионариям своего времени хребет психологической устойчивости, превращая их в разочаровавшихся, согбенных и сломленных людей, которые пытаются найти утешение в перенимаемых, слишком человеческих для их меркнущей гениальности привычках и зависимостях; у других же, более самоуверенных и твердых, этот ужас выбивает почву не из-под их собственных ног, но из-под груза гораздо более тяжелого – разума, которым их наделила природа. Обыкновенные, заурядные люди часто высказываются на эту тему: «безумие – обратная сторона гениальности», так они говорят. Говорят, не понимая, чего стоил миру разум потерянных гениев, говорят будничным тоном, будто обсуждают разменную монету. Одной больше, одной меньше, только и всего.         Профессор Стивен Хоукенген, жертва нерадения предыдущих поколений, переживающих научный застой из-за превалирования Homo над Sapiens, видел в этом гораздо большую проблему, чем в отчаянии, снедающем порой его коллег. Не просто видел – удрученно наблюдал за мракобесным антисциентизмом, проросшим из дикарской суеверности пока что самого разумного существа в известной ему части вселенной.            — Профессор?           Да, да, конечно. Хоукенген с трудом поднял безвольно лежащую на плече голову, демонстрируя ассистенту изуродованное в натяжении мышц, но наполненное волевой решимостью лицо.            Настало время сделать следующий шаг навстречу возводимого ими будущего.   * * *           В тесном, почти братском кругу ученых это массивное нагромождение синтетических нановолокон, объединенных вместе трудолюбием и годами кропотливой работы, являлось произведением искусства, шагом в неизведанные доселе дали наноконстрактинга и квантового программирования; для множества людей, ущемленных физически, разработанный экзокостюм становился первой настоящей надеждой на полноценное существование в рамках сложившегося социума.           Для Стивена Хоукенгена творение, вышедшее из его искрящего идеями разума, объединяло в себе обе этих ипостаси. Ведь как бы он отправился в тяжелое даже для здорового человека путешествие по бескрайним просторам космоса, если даже небольшой порог порой становился для него непреодолимым?           Тактильные ощущения, передающиеся прямо в мозг Хоукенгена по синтезированной в костюме нервной системе. Полноценное функционирование конечностей. Гордая осанка хронически больного человека, впервые за свою жизнь выпрямившегося перед этим миром. Перед природой, которую он в своей согбенности разбирал на частицы, столь мельчайшие и столь быстрые, что их практически не существовало вовсе.            Он сделал шаг.            Маленький шаг для человечества.           Огромный шаг для одного человека.           И затем, чуть не срываясь на бег, устремился к выходу из лаборатории.  

Стивен Хоукенген четырехколесное светило науки https://youtu.be/zU_aZQ4F5vU

Это мое гетто. Таких гетто много, но это – особенное.

Еще никогда пропаганда не была столь замысловатой xD  Опись персонажа там, конечно, нужна конкретная :o Гетто-пасха – на это готовы немногие. Если бы еще сделать это гифкой, то можно было бы вызывать приступы эпилептического припадка. Слава Арстоцке!

Когда логичка открывается?   Ну и записаться, соответственно, еще не поздно?

Повысим градус, комрады.  Слава Арстоцке!  

Это бросок на "конкурсы" или, извиняюсь, на "яйца"?

РОЛЕВАЯ ГЕТТО-ПАСХА От гиенского информбюро: По просьбе трудящихся ФСРРП(г), партийное Министерство Пропаганды объявляет ролевую гетто-пасху с целью укрепления морали, духа и верности традициям форумного ролевого сообщества. Все, отклонившиеся от участия, подлежат внесению в shoot-list партии. Слава ФСРРП(г)! Правила ролевой гетто-пасхи просты: ролляем кубик 1d6 и, на основе броска, выбираем участь из соответствующего списка, представленного ниже. 1 - Ты оказался в ролевом гетто, комрад. Теперь тебе придется отыграть короткую сцену (не менее 10 постов), мастерить которую будет Дражар. Слава Арстоцке! 2 - Ты оказался в ролевом гетто, комрад. Собрав волю в кулак, ты должен поучаствовать в ролевой части в Мафии#20, оставив там не менее 10 ролевых постов. Слава Арстоцке! 3 - Ты оказался в ролевом гетто, комрад. Будучи членом нашего ГУЛАГа, тебе нужно нафотошопить себе на аватарку и в подпись видоизмененные версии не-плашек (измененной формы, в соответствии с правилами сайта) и не стать забаненным. Слава Арстоцке! 4 - Ты оказался в ролевом гетто, комрад. В нашем Мордоре тебе нужно сменить ник, взяв по половине из ников двух (по твоему выбору) пользователей, чтобы до тебя не добрались агенты НКВД. Слава Арстоцке! 5 - Ты оказался в ролевом гетто, комрад. Твоя партийная задача – устроить пьянку в статусе, основным напитком которой будет кумыс, и набрать там не менее 47 комментариев. Если пьянка уже устроена, ты должен в ней обязательно поучаствовать и внести свой неповторимый вклад в общее дело. Слава Арстоцке! 6 - Ты оказался в ролевом гетто, комрад. Ты большой счастливчик, и партия разрешает тебе самостоятельно выбрать собственную участь из списка выше (см. первые 5 пунктов). Слава Арстоцке! * * * Кроме того, в рамках ролевой гетто-пасхи каждый может принять участие в коротком ролевом отыгрыше прямо здесь, за общим костром, замотавшись в телогрейку, намотав на лицо портянки и распивая кумыс. В программе также Драка Яйцами (короткая дуэль с кубиком 1d3, где выигрывает наибольшее значение, в случае равного результата роллим до победного) и самый оригинальный нафотошопленный кулич. Слава Арстоцке. Пост проплачен троцкистскими петухами.

> Listen, and understand. It C A N ' T  B E bargained with. It C A N ' T  B E reasoned with. >> It D O E S N ' T  F E E L pity, or R3M0RS3, or F34R.  >>> And it A B S O L U T E L Y will not stop  >>>> 3 V 3 R  [ . . . ] >>> until Y 0 U  4 R 3  D 3 4 D <<< TIME MATRIX: 23H.38M.26S Я разбиваю металлические подушечки пальцев, разгоняя руки по мануалам клавиатурных полей и чувствуя раскаляющийся от трения сверкающий хром. В зубах истлевает очередная высмоленная досуха сигарета, оставляя во рту едкое, приторное послевкусие: в кругу коллег я называю его «послевкусие от засохшего верблюжьего дерьма в полуденном зное пустыни Гоби». Я терплю этот удушливый дым до тех пор, пока не закончу вымученный вступительный абзац в восемьсот символов, не отвлекаясь на кофе, стакан воды или посыл нахер кого-нибудь из окружающих: когда раскаленные кибернетические кисти наконец облекают рой мыслей в мерцающий с монитора текст, я на минуту опускаю веки и наслаждаюсь темнотой под гремящую из колонок «If I Had An Uzi» группы Grooved Pavement. Затем я шумно выдыхаю. Открываю глаза, снова отравляя разваренный до состояния лапши быстрого приготовления мозг визуализированными на мониторах сигналами телеканалов. Морщусь от бликов эпилептического, выкрученного на максимальную скорость слайдшоу, состоящего из кадров специализированного блока маркетинговых коммуникаций – того самого, который декомпрессирует архивированные рекламные ролики напрямую у вас в башке и транслирует их вам в мозг, пока вы спите. Надвигаю на глаза очки с рассеивающими линзами, не пропускающими это концентрированное фуфло: я не собираюсь примыкать к стаду сомнамбул, покупающих акционный ширпотреб в приступе лунатизма. Мой организм не помойка. Глаза разбегаются по составленному тексту, оценивая, сравнивая, определяя. Из-за напряжения вычитки я слышу, как в висках стучат сгустки пульсирующей крови. Треск механических костяшек. Скрип зубов. Тонкий, высокочастотный гул электронно-лучевой трубки потускневшего монитора. Я пытаюсь сосредоточиться на набранном в муках абзаце, оценивая, сравнивая, определяя его информационную ценность как шок-контента для читателей этого расследования. Я спокойна. Я на пределе. Я с раздражением перекусываю сигаретный фильтр и выплевываю расчлененный бычок в одноразовый стакан с остывшим растворимым кофе. Я выделяю простыню текста с холодным металлическим лицом, искаженным гримасой ненависти. Я прожимаю «backspace». Они называют себя «Дуалистами». Добро и зло в виде блестящих фантиков из-под соевого шоколада, Инь и Ян, криво нацарапанные полуслепым тощим поваром на жирной от содержимого коробке с китайской лапшой. У этих фанатиков, которые вместо библии таскаются со словарем антонимов, есть четко сформированная иерархия: «лейтенанты», «сержанты» и рядовой скам, который используется в качестве мальчиков на побегушках. У этих фанатиков, которые вместо обычных драгов толкают в массы фармакологические бомбы замедленного действия, есть продуманный план по предотвращению демографического роста популяции торчков, бустеров и бомжей, наводнивших Найт-Сити. Их никто не поймает по горячим следам, потому что рядовые курьеры знают чуть меньше, чем ни черта, а кукловоды-производители шифруются похлеще «Глубокой Глотки» времен скандала Уотергейт, не оставляя ни хвостов, ни улик, ни свидетелей. Единственное, что у меня есть из улик – это мобильный телефон упыря, пойманного в Ложе Пророка. Единственная причина, по которой я еще не прибилась с ним к корпорату или нетраннеру, чтобы ковырнуть его поглубже – я все еще жду эту чертову СМС.   Только полный придурок не понимает, чем заканчиваются подобные истории в Найт-Сити. Даже самый последний параноик будет закидываться таблетками, убеждающими его, что это не какой-то хитроумный, дурно пахнущий корпоративный, правительственный или еще хрен знает какой конспирологический заговор – потому что попросту страшно представить, что этот продуманный и скрытный план получает поддержку сверху. И только полный придурок станет копаться в обрывках свидетельств, собирая паззл над бездной мусорного контейнера и пытаясь выяснить, где голова у этой сгнившей барракуды.   Только полный придурок.   Я.   Сигаретный дым тает в тусклых отсветах монитора, будто сорванные порывом ветра, почерневшие от индустриального смога лоскуты паутины. Солнце давно ушло за горизонт, мое рабочее время в офисе WNS давно подошло к концу, но я продолжаю сидеть в гребаном кресле и глядеть в монитор сквозь кровавую капиллярную сетку воспаленных глаз, вытаскивая из собранного материала статью. Я работаю над ней уже три часа – или последние две недели, смотря как посмотреть: я обзваниваю полицейские участки на предмет новых жертв «Вознесения», выслушиваю через хрипящий динамик стрекот работников морга, записываю обрывки фраз, надиктованных мне контактами из трущоб Ночного Города. Забив контентом основную колонку и отчитав сводку по шок-контенту в объектив телекамеры, я разъезжаю по наркопритонам и пытаюсь выцедить из торчков хоть какую-то наводку на новых курьеров.    Все, что я получаю взамен – это дорогостоящий, здоровенный и концентрированный пласт ни@#я, обернутый в подарочную фольгу пустых посулов и обещаний.   Будто теперь я каждый вечер праздную день рождения.   Кевин, один из главных редакторов филиала корпорации, тоже остается здесь допоздна, потягивая соевое кофе на своем рабочем кресле или разглядывая склейку медиаконтента, по уши завернувшись в вереницу искрящих кабелей. На работе этот щуплый очкарик, прошитый глазными имплантами и почти всегда дребезжащий в тон процессорам, занимает нишу между моей должностью и должностью моего непосредственного начальства – что-то вроде тим-лидера нашего направления, который координирует работу разрозненной и разношерстной группы медиажурналистов. На деле же Кевин не делает ровным счетом ничего, если не считать получаемого им внушительного оклада.   Оклада, который был бы мне вполне по карману.   Мы оба сидим в корпоративном болоте, и мы оба знаем, чего стоит повышение. Кевин знает, на что я претендую, и знает, что увеличение средств на мое содержание, как ценнейшего кадра для корпорации, соответственно скажется на содержание гораздо менее ценных кадров. Кевин знает, что напрямую зависит от той доли контента, которую я предоставлю на верстку шефу. Кевин знает, что его член в моей холодной хромированной киберруке представляет рычаг переключения скоростей, и что он постоянно зажат в положении «задняя передача».   Мне нужно больше денег, чтобы иметь больше времени. Скоро я перееду в Вест Хиллз – это гораздо лучше, чем кататься на такси из трущоб Комбат Зоны. Скоро я наработаю себе авторитет еще более внушительный, чем авторитет вылизывающего задницу Кевина. Скоро я пущу в печать расследование о заговоре, над которым бьюсь каждый треклятый день.   Скоро.   Я спокойна. Я на пределе. Я жму на выпуклую кнопку системного блока, и монитор тухнет, опуская ночь на мое рабочее место. У меня темнеет в глазах, когда я встаю и выпрямляюсь; по звону стекла я догадываюсь, что дрожащая металлическая ладонь поймала стакан с водой; по отсутствию плеска я догадываюсь, что я именно поймала стакан, а не перевернула его к чертовой матери. Я подхватываю пальцами круглую таблетку и кладу её под язык, заливая глотку отвратительно теплой водой, нагревшейся от окружившего меня, дрожащего гнева. Я рассасываю фарма-колесо, и под черепной коробкой расплавляется мигрень – кажется, вместе с дрожащими от напряжения чипсокетами.   Я спокойна. Я на пределе. В сегодняшнем ночном Найт-Сити я ловлю уличное такси и называю адрес своей квартиры в Комбат Зоне.   Скоро я перееду в Вест Хиллз, и мне уже давно пора собирать вещи.   * * * Шины разбрызгивали грязные капли, разбивая в осколки мутную рябь заасфальтированных луж. Мостовая Найт-Сити дрожит под ударами скользких колес, пронзительно визжит в едком дыме жженой резины. За стеклом мелькают голубые экраны, раскрашенные огнями холодного неона; на небоскребах корпоративного района, разделенные металлом перекрытий, ослепительно горят желтые окна, словно пылающая в ночном небе колода золотых карт. Зеленоватая сетка улиц, отображаемая на дешевом, наверняка самопальном навигаторе таксиста, сменяется: круглые детализированные цитадели, благородно выделенные на дисплее ярким аспидом, наконец исчезают с карты совсем, уступая серости грубо нарисованных, угловатых моделей трущобных термитников. Майами Мэй, запрокинув голову и массируя гудящие от тупой боли металлические виски, сидела в пассажирском кресле, обитом потертым, покрытым криво пришитыми заплатками кожезаменителем. Она ехала в этом положении сразу, как только выцепила из потока гудящих светодиоидных противотуманок круглые линзы таксующего «жука» и хлопнула дверью с толстым, уже облетающим слоем потрескавшейся желтой краски. Водитель – им оказался седеющий араб с умопомрачительной улыбкой из сгнивших зубов, непрерывно дергающий коробку передач ярко-зеленым трехпалым манипулятором в тщетных попытках удержать рычаг – ехал молча, и это её полностью устраивало: единственным, что нарушало тишину в салоне, был тихий треск динамиков, передающих новостную трансляцию радиостанции News 54. Выключать невнятную речь медиаконкурентов она не собиралась: едва уловимый голос очередной вокс-журналистки прекрасно отвлекал Майами от дребезжания автомобильных внутренностей этой ржавой развалюхи. Араб ехал молча, лишь изредка поглядывая на медиадиву сквозь толстое стекло сплошных солнцезащитных очков. На дорогу, почти опустевшую к полуночи, беспечный таксист смотрел еще реже – большую часть его внимания сейчас занимала разворачивающаяся на внутреннем дисплее стекла болливудская драма, растянутая предприимчивым режиссером на девятьсот восемьдесят четыре серии. Так, иногда цокая и качая головой от перипетий сюжета, в котором псиноголовые мутанты пытаются подстроить козни паре нетраннеров, объединенных узами цифрового однополого брака, водитель въехал на территорию Комбат Зоны. На жирную красную точку, горящую на навигаторе конечным пунктом прибытия такси, он не смотрел. Он прекрасно знал эти окраинные трущобы цивилизации: чуть выше – и ты в относительной безопасности, чуть ниже – и тебя разбирают на запчасти черные медтехи, сетуя бустерам на то, что те слишком сильно тебя отмудохали и «привели товар в не реализуемый вид». Он прекрасно знал, куда ведет свою колымагу, пока клиентка, закрыв глаза, не следит за дорогой – и о том, куда он её ведет, ему прекрасно напоминали хрустящие банкноты пары сотен евробаксов, растопившие его восточное принципиальное сердце. Тормоза громко взвизгнули, когда таксист вдавил педаль в пол и начал горланить что-то на аравийском диалекте, размахивая культей манипулятора. Майами не поняла ни слова, поэтому, бросив смятую двадцатку, раскрыла дверь и покинула машину, оглядываясь по сторонам. Да, это был определенно её район. Она знала эту улицу, эти вывески и стены, обклеенные предвыборными постерами и потерявшей актуальность рекламой. И прежде, чем она сообразила, что её квартира в квартале отсюда, таксист вдавил педаль газа в пол и, дребезжа «жуком», умчался в вихре потревоженного тумана.   * * * Я провожаю взглядом огни габариток, алеющие сквозь туман еще пару секунд, с выражением искренней злобы. Затем снова озираюсь, прикидывая, как проще всего добраться до своего дома. Затем выплевываю брань во влажную сырость воздуха, стирая с хрома выпуклые капли конденсата. Прикидываю: может, он просто очередной идиот и банально не знает район, в который согласился меня отвезти. Или невнимательный придурок, решивший, что довез до отмеченного в навигаторе места. Или получил новый заказ и скинул меня здесь, чтобы скорее разобраться. Я закуриваю, прикидывая, в какой заднице я оказалась на этот раз, если пытаюсь убедить себя в настолько наивном дерьме. Затем решаю, что теперь мне жизненно необходимо иметь в собственности чертов автомобиль.   >>> Продолжение следует... <<<  

Я спокойна. Я на пределе.   Я сжимаю белоснежные зубы до пронзительного скрипа эмали, будто собираюсь в акульей улыбке перекусить углеродистую сталь монорельса. Меня трясет: тонкие металлические пальцы бьет легкая дрожь хромированных нейроволокон, вызванная волной адреналиновой ломки и нездоровым, слишком человеческим возбуждением.   Трясет так сильно, что онемевшими от напряжения фалангами я чуть не переламываю фильтр ментоловой сигареты, когда присаживаюсь на корточки слева от ворочающегося на стуле барыги.    Его эмоциональность обжигает лицо, и я едва сдерживаюсь, чтобы не поморщиться и не ощериться от отравляющей, безысходной ненависти. Запах источаемых им гормонов – точнее, иллюзия запаха – заливает мою носоглотку ледяным огнем жидкого азота, проникая в легкие с треском вымораживающего внутренности плотного пара: я чувствую, как рядом с ним мои глаза становятся стеклянными, покрываясь коркой презренного вожделения.   Коркой презренного вожделения к человеческой плоти. К человеческой сути.    Сука.    Я спокойна. Я на пределе. Я хочу пойти в клинику медтеха и вшиться так, чтобы из моих глаз летели обжигающие синие искры, а носом вытекала эта бл@#%ская человеческая слабая кровь. Я не хочу иметь ничего общего с этими шматами мяса, переваливающимися под бесконечным светом Найт-Сити в поисках удовлетворения своих мясных пороков. Все, что мне нужно – это снова почувствовать кровавый привкус  ж е л е з а  во рту, выжигающего остатки человеческих эмоций скопившимся напряжением оголенного электрода.    Я сжимаю зубы еще сильнее. Я чувствую боль в деснах. Я не выдерживаю: холодные металлические губы раскрываются в судорожной ловле удушливого, ржавого кислорода. В приступе паники я обхватываю запястье своей правой руки, чувствуя, как под хромированной кожей горят раскаленные докрасна сверхпроводники в фантомном, вымораживающем зуде.    Мне кажется, будто гудящая от боли кибернетическая кисть уже покрыта кровью этого урода.   Я спокойна. Я на пределе. Я – это цельнометаллическое взрывное устройство, в венах которого протекает реакция термоядерного синтеза. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, прямо сейчас я готова превратить вас в раскромсанные куски тупорылого обгоревшего мяса, которым вы и являетесь. Я – это заполненная газом комната, в которой вас попросили щелкнуть зажигалкой.    И знаете, что самое смешное?   Рано или поздно вы, бл@#ь, все-таки щелкнете.    Я прикладываю ладони к лицу, механическим движением вытирая человеческие, несуществующие в действительности капли холодного пота. Я шумно выдыхаю, немигающим взглядом продолжая сверлить подонка на стуле. Выходящий из легких воздух шипит, будто синтезированная в лаборатории копия королевской кобры.    Я спокойна. Я на пределе.   Я начинаю медленно, тихо и вкрадчиво, выцеживая слова каплями опьяняющего сознание яда. Я начинаю с очевидных вещей: для начала говорю ему, что он в глубокой, засасывающей его заднице, раз попал в руки самых отмороженных эйджраннеров, решившихся похитить его прямо из-под носа сумасшедших фанатиков, попутно перебив всю эту напыщенную, нашпигованную имплантами и вооруженную до зубов армию джихада. Затем говорю ему, что мы хрен знает где посреди Комбат Зоны, и что даже система наблюдения «А. Л. Л. А. Х.», которой могут похвастаться его друзья-муслимы, не сможет выяснить адрес этой импровизированной конспиративной квартиры до следующего парада планет.   А затем я говорю, что вот эта отмороженная стерва, обвешанная броней покруче дуболомов из Психо-сквада, превратит его яйца в ингредиент для японской лапши рамен, если он не захочет поделиться со мной эксклюзивным материалом в ходе предстоящего интервью.   Сухим треском печатной машинки я проговариваю условия. Его имя останется зацензуренным и наверняка не пройдет редактуру. Никакой информации, раскрывающей личность. Никаких точных адресов, явок, паролей. И никаких копов.   Мне, сука, нужно это интервью, но тебе оно нужно еще больше, тупой ты ублюдок. Я не знаю, на что ты вообще надеешься и какой межпланетной невидимой хероборе возносишь молитвы, но ты просто обязан рассказать людям, что за неведомый Кадат дарует тебе такую веру в себя. Потому что только последний придурок, раскрыв рот в окровавленной ухмылке, выплюнет мне в лицо совет засунуть микрофон поглубже в промежность, так как оттуда я услышу гораздо больше, чем от него.   Я спокойна. Я  н а  п р е д е л е. Сейчас я подвяжу тебя за лодыжки вверх ногами. Сейчас мои холодные хромоконечности сдавят твою шею, и твоя налитая кровью башка лопнет, как перезрелый арбуз. Как раз тогда, когда я буду ху@#ть тебя цельнометаллическими каблуками киберног, отрабатывая приемы тхэквондо с гидравлическим усилителем, ты будешь готов предоставить мне любой материал на любых условиях.   Но я медиа. Медиа – это не значит, что я социальный игрок. Медиа – это значит, что твое интервью я составлю и без твоей помощи, смартбой.   Я даю тебе последний шанс прожить еще немного. Последний, мать его, шанс еще немного подышать в компании нашей знойной соло. Если сейчас я не раздобуду в твоем шмотье хоть что-нибудь стоящее, то ты для меня бесполезен. Если я не раздобуду хоть что-то, способное очертить для меня параллельный вектор в этом расследовании, то ты для меня не более, чем мусор.    Я смотрю в окно и прикидываю, какой здесь этаж. Я смотрю на тебя и прикидываю, хочу ли я выбросить мусор.   Я ощупываю твои штаны в последнюю очередь, потому что там наверняка нет ничего ценного. Я ощупываю их скорее для проформы, скорее для того, чтобы растянуть время и дать тебе шанс одуматься перед тем, как в моих дрожащих киберконечностях превратиться в ничто. И, в самый последний момент перед тем, как мои глаза заволокло к р а с н ы м, я нащупываю в переднем кармане небольшой мобильный телефон.   Бинго.   Я раскрываю его, борясь с возбуждением. Я пес, перед которым размахивают синтетической сахарной косточкой с ароматизатором мясной вырезки: я проверяю контакты, заметки, медиафайлы, список входящих и исходящих звонков, надеясь выудить хоть что-то.    Он девственно чист, как Дева Мария.   Сука, версия 2.0.   Я с оскалом гляжу на пленника. Я с оскалом жмакаю по затертым клавишам, вбивая номер своего телефона. Я нажимаю на клавишу с зеленым символом вызова. Я жду – и через пару мгновений я оказываюсь вознаграждена жужжанием моего собственного мобильника, принимающего вызов.   — Хауэр, это я, — бросаю я в трубку, как только гудки из хрипящих динамиков сменяются на ворчание копа. — Диктую тебе номер телефона, по которому нужно пробить владельца. Все данные, которые найдешь, вплоть до последнего посещения венеролога и штрафов за парковку.    Я спокойна. Я на пределе. Я в тонусе. И теперь, когда соло будет превращать этого ублюдка в отбивную, я не буду сидеть без дела.  

Никто не слушает медиа.   Никто, сука, не слушает медиа, особенно диджитал медиа. Каждый второй удод, обучившийся переключать каналы на своем кабельном и теперь – на словах, разумеется – не слезающий с восьмого канала EuroTheatre, теперь возомнил себя охеренным интеллектуалом и поливает любую новостную ленту помоями, на которые хватило его высокопарного словарного запаса. Краснорожие маргиналы с отвисшим под майкой-алкашкой лоснящимся пузом, которое они почесывают купленными на распродаже ржавыми советскими киберманипуляторами, орут перед монитором телевизора и кидают в него дымящиеся окурки, выражая активную гражданскую позицию отсиживанием жопы. Девочки с новостным скриптом воспринимаются теперь в качестве шлюх, отсасывающих у редактора за шанс попасть в кадр; те же, кто ведут прямой репортаж с места событий, обвиняются в постановочных съемках, ради которых, очевидно, они отсосали еще и у горы разбросанных по улице кровавых ошметков, чтобы уговорить их на участие в этом наглом обмане зрителя.    Вот поэтому новости и превратились в колоду карт для сознательной спекуляции. Всем насрать на реальное положение дел, пока цена на «чох» стабильно ниже банки «Эбола-колы». Все хотят эмоционального всплеска с экранов, все хотят шоу – ядерный коктейль из ультранасилия, порно и сортирного юмора от той самой "еб@#%льной членососки", новостной канал с которой они променяли на раздувание пузырей шок-контента и накручивание рейтингов. Никто, сука, не хочет посмотреть в глаза реальности.   Никто, сука, не слушает медиа. Когда медиа говорит, что никто никакого охеренно скрытного проникновения не будет, если мы не сделаем бомбического отвлекающего маневра, то все просто кладут болт на эти слова. Все эти сопливые эйджраннеры делают морду кирпичом и говорят, что «никто ничего не заметит». Это будет скрытно, Майами. Это будет настоящий стелс, как в фильме про Джеймса Бонда.   Что, пацаны, стелс?   Никто не читает серьезную прессу, предпочитая глянцевые сиськи с обложек порножурналов. Никто не слушает настоящих медиа, меняя их на расфуфыренные пустышки с кричащим макияжем из реалити-шоу вроде «Замуж за Санбоя: Остров в океане», которые, по скрипту сценаристов этой клоунады, обсуждают последние новости и толкают проплаченную рекламу. Никто не слушал, когда мой коллега показывал в прямом эфире труп Джона Санбоя, никто не видел разоблачения того, что Санбой – не более, чем раскрученный для телешоу актер с ролью миллионера, которому составили лживый образ авторы этого круглосуточного аквариума. Никто не обсуждает, как моего коллегу лишили работы и затем пристрелили, после чего расследование зашло в тупик и копы закрыли дело. Никто не спросит, настоящий ли тот Санбой, который до сих пор является главной звездой острова в Тихом океане и объектом поклонения 38% женщин старше тридцати пяти, до сих пор окупающих бездарные шлягеры их любимца. Никто не носит цветов на безымянную могилу какого-то мужика, даже его семья, легко примирившаяся со смертью кормильца и заключившая выгодный контракт с воротилами реалити-шоу. Насколько я помню, они продали имя Джона Санбоя и с готовностью согласились сотрудничать с новым Джоном за одну седьмую доли с прибыли ежемесячно.    Добро пожаловать в 2020-й, Санбой.   Никто не слушает медиа, честно обозревающих новости. Чтобы твое имя горело на неоновых голограммах, ты должен превратить себя в объект аттракции для гнилых людей, ожидающих от тебя очередной хайповой выходки. Превратить себя в винтик индустрии развлечений, чтобы иметь работу и дозировано пичкать стадо информацией о мире, в котором оно пасется. Пустить себя под нож обезумевшей панк-моды, представлять из себя самое грязное воплощение цирка уродов, чтобы уроды по другую сторону камеры приняли тебя за свою.    И твой контент должен быть всегда с приставкой «шок», которая жирными буквами будет гореть в правом верхнем углу голографического экрана. Ты должен ужом влезть в задницу муравья и снять прямую трансляцию муравьиного соития, если это привлечет зрителя и хотя бы удержит рейтинг твоей программы на достойном уровне. Если для этого нужно подставить себя под пулю, ты подставляешь себя под пулю: если для этого нужно толкнуть ребенка под танк собственной рукой, ты можешь только спросить у своего редактора «С левой или с правой?»   Никто не слушает медиа, которые не соответствуют этим требованиям. Чтобы переубедить этих эйджраннеров в идиотизме идеи охеренно скрытного проникновения, мне нужно было сначала достать углепластиковый пистолет и пристрелить нахрен случайного подельника – потому что для убеждения кого-то в ценности слов нужно действовать по правилам агрессивного маркетинга.   Хромированные пальцы выдергивают толстую вереницу проводов, и я наконец прикладываю ладонь к лицу, словно стирая холодный пот. Видеотрансляция с моего глаза затухает, и вместе с ней пропадает жжение кипящих электродов под основанием черепа. На долю секунды киберглаз «задергался» – изображение туннеля и спин членов группы замерцало, начало «плыть» и дрожать, как запоротая кассетная пленка: на эту долю секунды я с ужасом подумала, что глаз полетел от перенапряжения, но тут картинка наладилась, и я облегченно вздыхаю, развевая тревоги вместе с оседающей пылью.    Шоу окончено. Занавес трансляции закрывается под поток нецензурной брани от шефа и дрожащий, умоляющий голос Кевина пустить продолжение. Он обещает нарезать видео так, чтобы ничего компрометирующего на наёмников нашей группы не прошло в эфир, гарантирует единовременную выплату на мой счет за отснятый материл. Я говорю, что это даже не обсуждается. Он обещает замазать пикселями лица во время сцены допроса, если я продолжу трансляцию, а также утроить гонорар. Я говорю, что это даже не обсуждается.   Стелс. Стелс, после которого мы мчимся по узкому коридору, словно выпущенная в задницу кучка сперматозоидов, вдруг осознавшая, что их по-крупному нае@#%ли.  Бетонные кольца этой отсыревшей прямой кишки заканчивались, и теперь, как и подобает самой дерьмовой команде эйджраннеров во всем Найт-Сити, нас ждал свет в конце туннеля.    А затем – бурлящий водоворот в трубе унитаза под звуки спускающего жидкость сливного бачка.   В нашем случае роль этого звука взял на себя грохот охеренно не скрытного взрыва.     * * *     Я спокойна. Я на пределе.   Я неподвижно, как хромированная кариатида, стою у потрескавшейся стены в оставленной кем-то квартире посреди Комбат Зоны, пока прихваченное Филиппой тело на стуле не начинает подавать признаков жизни. Я докуриваю уже третью сигарету, рассматривая трофей соло; я скуриваю уже хер знает какую пачку меньше, чем за двенадцать часов, разглядывая два чемодана наркоты, за которой мы охотились. Я прокручиваю в голове мысль, как нас прямо сейчас хватают копы и обвиняют в создании организованной преступной группировки, похищении человека и распространении запрещенных веществ, заодно вешая на нас кучу смертей от этого дерьма, пока мы пытаемся объяснить, что вообще произошло.   Я чуть не давлюсь ментоловым дымом, понимая, что нихрена нам не объяснить.   Я присвистываю, привлекая внимание остальных. Я знаю, что сейчас будет допрос. Я знаю, что он просто так не расколется.   — Я хочу взять у него интервью, — произносят мои холодные цельнометаллические губы, пока я грациозно дефилирую к этому уроду.   Я не сошла с ума. Я спокойна. Я на пределе. И я прекрасно знаю, как долго и с какой силой нужно пи#%дить связанного по рукам и ногам человека, чтобы он сам был максимально замотивирован добровольно дать тебе эксклюзивный материал.

- Кто эта женщина с тобой, брат Стиви, одаренный благоволением самого Пророка, а значит и Всевышнего Аллаха, и почему ты привел её в наш дом без разрешения нашего лидера? Если я скажу «Прыгайте!», вы должны спросить «Как высоко?» Если я скажу «Садитесь!», вы должны спросить «На какую бутылку?» Под закрывающей лицо черной сеткой паранджи блеснул оскал выбеленных зубов. Жутко хотелось смолить – но курить прямо в морду перегораживающих путь муслимов было явно не лучшей затеей. Не столько потому, что есть ненулевая вероятность получить п@#%ды, сколько по причине того, что нам совершенно не нужен дым в нашей эфирной трансляции. >>> полторы минуты назад... <<< — Послушай-ка меня, Кевин, — хрипло бормочу я в телефонную трубку, натягивая на себя черную, почти непроницаемую ткань и стараясь не смять её к чертовой матери, — если мы прямо сейчас не пустим трансляцию о наркоторговцах и их клиентах, которые сторчались посреди приюта истово верующих мусульман в честь рамадана или еще хрен знает чего, то заоблачные рейтинги будут сниться тебе только к следующей предвыборной кампании с очередным скопом разоблачений доходяг из оппозиции, когда на нас, как манна небесная, спустятся дотации правительства. Поэтому если тебе не хочется побираться в бл@#ских трущобах в поисках очередной конфетки для следующего эфира WNS, — бормотание чуть не срывается на рык, но я спокойна, — то прямо сейчас оторви жопу от кресла и подключи этот стрим к эфиру с заголовком «ШОК-КОНТЕНТ» и подписью «Рассадник Сатаны за вратами в ислам: секс, насилие, наркота». Заканчивай со своими полумесячными, Кевин, — я скалюсь, оценивая собственную колкость на тему религии, настолько острую, что от нее першит в горле. — Я уверена, что сегодня в трансляции звезд будет гораздо больше, чем на небосклоне. Холодные пальцы копошатся с кабелем, подключая его к мобильнику. Телефон приходится зацепить за лямку от бра – к счастью, звук через этот занавес непорочности отлично проходит через предусмотренную в парандже систему вентиляции. — Это прямая трансляция «Хотлайн Майами», я Майами Мэй, и сегодня мы проникнем в святая святых каждого исламистского радикала Найт-Сити – в Ложу Пророка. Что они проповедуют? Настоящий ли это путь к спасению через преклонение перед мощью великого Аллаха, или очередная секта террористов, прикрывающая грязь у себя под ногтями оправданиями религиозного толка? Так ли набожны эти муслимы? Что они скрывают за закрытой дверью своего святилища? Сегодня мы это проверим... Сегодня я намереваюсь дать муслимам по яйцам своими цельнометаллическими каблуками от фирмы «Romanova». Засадить туфлей так глубоко, чтобы по блестящему хрому стекало содержимое промежности брюк каждого, до кого я успею дотянуться, прежде чем они поймут, что дело плохо. Лучший совет для того, чтобы претерпеть боль после такого унизительного удара – это попрыгать на пятках. Поэтому если я скажу «Прыгайте!», вы, мать вашу, должны спросить «Как высоко?» >>> прямо сейчас <<< Все, что я здесь вижу – это толпу фриковатых фанатиков с оловянным взором, нацепивших на себя маски набожного повиновения. Меня тянет блевать, когда я гляжу на это: меня тянет блевать, когда я осознаю, что эта дверь – сраный фиговый лист перед огромным, вываленным на всеобщее обозрение членом, покрытым белеющими фурункулами гедонистического блуда. Я пребываю в абсолютном шоке, и мне чуть не сводит мое цельнометаллическое лицо от того выражения искреннего отвращения, которое, кажется, источается даже сквозь маску паранджи. Я словно в промасленной драпировке посреди загаженного чумой отстойника человеческой морали, и желание сжечь это место к собачьим чертям с трудом не превращается в план к действию. Говорят, что мечети – молельные дома, храмы, синагоги, сраная статуэтка Будды, окруженная выкуренными косяками травы вместо благовоний – представляют собой место отдыха тех непостижимых внутренних импульсов человека, которые мы называем «душой». Душа, мать её. Кармическая оболочка. Та штука, которой потом пользуются при прохождении через турникет в Рай, сад гурий или Вальгаллу. Я как-то спросила у одного фанатика с выдраенными причендалами, приставшего ко мне после выхода из больницы похлеще не снятого бахила, есть ли душа у такой цельнометаллической суки, как я. «Конечно есть, — ответил он, с улыбкой протягивая мне буклет церкви св. Николы Тесла, — и в нашей церкви она называется многофазным внутренним электрополем.» И скажите мне, что после потока этого дерьма вы не раскроили бы ему е@#ло. Скажу честно – одно мое существование доказывает, что Бога нет. Я, мать его, лично убила бога. Разорвала на части мускулами сервоприводов, сдавила гидравлическими конечностями вырванные кости и утопила зловонные останки в сцеженной из аккумуляторов серной кислоте. Но я, мать его, убила бога – а эти уроды не просто эксгумировали труп, но и надругались над ним.    Здесь, за тяжелой дверью в уродливую обитель ислама, возведенную посреди Комбат Зоны – одного из немногих зданий, которые посреди устроенной на этих улицах мясорубки имеют бессменных хозяев, – из нитей веры сплетаются веревки религиозного криминалитета, которые накрывают Найт-Сити липкой паутиной лжи, сдобренной ядом наркотического экстаза. Моя хромированная фигура здесь будто хирургический скальпель, вспарывающий плоть над загноившимся нарывом. Если вы питали себя фантазиями о том, что за черными кирпичными стенами, обклеенными выцветшими постерами похлеще купающейся в банкнотах стриптизерши, с которых сияет в веках граффити звезды и полумесяца, все падают ниц перед благословенным пророком, а из-за заколоченных окон доносятся только молитвенные стоны верующих в ответ на спускающуюся благодать – вы определенно переключились на нужный канал.   Секты и вероучения растут в этом городе быстрее, чем грибы после дождя, и их эффект на личность человека неотличим от приема свежеприготовленных псилоцибов: окончательное разложение сознания настигает тебя как раз в тот момент, когда ты приносишь диллеру полюбившихся догм первые благотворительные вложения в виде «ненужного» кэшбека в пару-тройку евробаксов. Новые пророки выходят на улицу со свежеотпечатанным мерчем и собирают вокруг себя паству блестящими сувенирами, будто заезжие торгаши: стадо беззубых зевак собирается вокруг них, тянет узловатые руки к мощам Джона Уэйна, крестятся перед иконой Ленина и разбирает бесплатные кулоны-дробовички у послушников церкви святого Курта Кобейна. Новые пророки – это вечно налипающая на одежду городская пыль из-под колес автомобилей, от которой уже никуда не деться и на которую достаточно плюнуть, чтобы избавиться от осевших на тебе следов. Они – это меньшее из зол.   А вот секты, порожденные талмудами ушедших эпох, проросшие из древних верований в виде сорняков и теперь поглощающие даже самые просвещенные умы озаряющей истиной ложных трактовок – это не просто зло. Это, мать его, целый карманный Армагеддон.    И я лезу самое адское пекло из всех, что только можно отыскать в ближайшем десятке километров, выбирая котел с кипящей кровавой лавой в качестве джакузи. Замотанная в ткань паранджи цельнометаллическая сука-репортер корпорации World News Service, устроившая трансляцию для вспыльчивого босса с редеющими от ежедневной нервотрепки волосами, двух его секретарш и Кевина, который, пожалуй, готов порезать меня на запчасти за последнюю неудачную выходку. Я царапаю бетонный пол каблуками, семеня за своим сегодняшним мужем – обдолбанным рокербоем по имени Стиви, которого еще несколько часов назад была готова сопроводить только до двери с надписью «нах@#%й отсюда».    Да уж, сегодня я необычайно ветреная сука.   Стиви сегодня в ударе – открывает новые грани своего таланта, для разминки нае@#%вая охранника у входа с таким упорством, что на мгновение мне кажется, что он действительно ударился в веру. Стиви сегодня настроен идти до конца, сжимая свою монокатану вместо плаката уличных крестоносцев с надписью «The End Is Nigh». Сегодня у него горячая, взрывоопасная аудитория, и Стиви явно готов к тому, чтобы разорвать зал.   Так держать, Стиви.   — Что? — выпаливаю я, когда он прижимается ближе и что-то шепчет мне в паранджу. Гвалт оргии почти заглушает его хриплый, затянутый в наркотическую петлю голос, и мне приходится буквально утопить его в складках ткани, чтобы разобрать хоть слово.   Я спокойна. Я на пределе. Я оглядываюсь по сторонам, чтобы запечатлеть как можно больше лиц, принимающих участие в этой службе во имя господа, и мне начинает казаться, что Стиви не так уж хорош, как был пару минут назад. Стиви не понимает, что его рожа в сравнении с физиономиями пьяного экстаза, в которых расплываются прибывшие сюда корпоративные воротилы, офицеры полиции и политиканы, для моей прямой работы не стоит ровным счетом нихера, поэтому сейчас я быстро выпущу хромированную руку из-под напяленного на меня матерчатого мешка и вобью ему кадык в позвоночник.    Я спокойна. Я на пределе. Нет, он не обдолбался, и действительно делает вид, что заметил что-то важное. Я тоже это заметила – ругань охранника у входа, сжимавшего рацию так, что вот-вот переломит её пополам. Голову раскалил рубец догадки – и, судя по жестикуляции муслима, орущего на свой шайтанофон, эта догадка была верной на 99%.   Первая группа вот-вот может оказаться в заднице.   Мы не сговариваемся. Мы действуем в паре, будто сиамские близнецы. Мы подходим к охраннику, и Стиви начинает что-то говорить про туалет. Я поддакиваю, словно хорошая жена, которая не собирается встревать в разговор двух взрослых мужиков с пушкой наперевес. Охранник в замешательстве – наверняка он впервые слышит больше четырех слов в предложении. Этого замешательства достаточно, чтобы создать помехи в системе безопасности, завязанной на круговой поруке обезьяномордых ослов, набранных сюда в качестве секьюрити.    По крайней мере, так кажется мне.    А вот Стиви, который на полном серьезе втирает охраннику, что я беременна, так не кажется.   Мать твою, Стиви.   Теперь у муслима совсем начинает ехать крыша, и он начинает в панике высматривать кого-то в бурлящей толпе гедонистов, скалясь в с озадаченным выражением лица. Когда он отходит прочь, я успеваю схватить рокербоя за запястье и по-женски, как это делала бы любящая жена, сдавить его до треска кожи.   — Что за хрень?! Какая нахрен беременность?! — рычу я ему в ухо, пока охранник выводит из толпы какую-то изрисованную полумесяцами шмару в кожаном прикиде и всучает её мне в качестве повитухи.   Сука ты, Стиви.    Мы топчемся вдоль стены, обходя разбросанный здесь мусор в виде объедков со стола, стекла разбитых ампул и рваных женских трусов, испачканных спермой. Сначала мне кажется, что мы тащимся в какое-то складское помещение или в подсобку для уборщиц, но затем мне в лицо бьет запах – и я понимаю, что из фигурального дерьма моя задница переместилась в буквальное.   — Здесь, — проговорила девка, и запах её не чищенных зубов ударил мне в нос похлеще того коктейля, что повис над загаженными толчками в этой бл@#%кой скотобойне.   Сейчас мои глаза округлились настолько, что стали похожи на днище снаряда калибром в 106-мм. Я разглядывала дырку в полу, покрытую налипшими остатками туалетной бумаги, обрывками салфеток и разорванными на части страницами какого-то глянцевого журнала, использованными для совершения процесса дефекации. Что «здесь»? Одно нахождение рядом с этим спуском в бездну грозило целым букетом паппиломно-венерических. Что, сука, значит это «здесь»? Здесь меня, мать его, и похоронят?   Я подняла взгляд на телку в хиджабе, которая деловито жевала жвачку с гашишем. Даже сквозь её затуманенные глаза было видно, насколько ей до п@#%ды.    — Нет.   — Как нет? Здесь, — тон её голоса заметно ослаб: теперь он был не руководящим, а скорее оправдывающимся.    Ей точно не нужны были занозы в заднице.   И ей совершенно не повезло связаться в этот вечер со мной.   — Никаких «здесь», — ты, мать твою, сколько вообще слов знаешь, тупая ты сука? – Я привожу в этот свет не нео-христианского мессию, чтобы первым делом измазать его дерьмом животных, превративших отхожее место в хлев. Стивен!..   Охранник явно не рад нас видеть. Стиви с хрипом доказывает, как важно для его супруги родить великого малыша в этом великом доме под взором великого пророка, и как осерчает великий хозяин сей обители, когда узнает, как приняли его гостей в трудную минуту. Я давлюсь смешком и стараюсь пропускать мимо ушей тот трёп, которым рокербой накормил этого идиота: только однажды, когда он бросил на меня недоверчивый взгляд, я скривилась от внезапно свалившей меня с ног боли и издала сдавленный стон, намекая озадаченному секьюрити на сложность ситуации.   Они тащат нас на второй этаж, в гостевую спальню. Стивен придерживает меня за руку, прекрасно играя роль обеспокоенного кобеля, сучка которого вот-вот сбросит ему на шею щенят. Со всех сторон до нас доносится успокаивающий шепот бойцов с автоматами наперевес, что рождение ребенка здесь – величайшее чудо, и что сам Пророк благословит дитя, вдохнув в него первые дуновения жизни. Судя по тому, с каким благоговением охрана окружает нас, я должна родить, по меньшей мере, второго пророка Мухаммеда.    И теперь, когда я ложусь на прекрасную, удобную кровать, я понимаю, в какой заднице мы теперь оказались. Теперь вариант рожать в туалете не кажется таким безумным – там куклу младенца на благословение местного имама хотя бы можно было слепить из подручных средств.   — Раздвигай ноги, дорогуша, — дребезжит вставленной челюстью старая карга, сгорбленная так сильно, что отвисшие сиськи бьют ей по щекам. Она закрывает за собой дверь в спальню, пока я оглядываюсь вокруг, ища путь спасения – и мою хромированную кожу покрывает хромированный пот, когда я замечаю блеск лампочки у камеры наблюдения. — Меж твоих бедер сейчас сокрыто самое чудесное творение Аллаха и доказательство могущества его. Не бойся, я поймаю твое дитя и помогу ему выйти на свет, а затем пророк благословит его, одарив вечной защитой перед злыми джиннами огненного мира.   Я ухмыляюсь под паранджой. Бабуля хочет увидеть личико того, что сокрыто под тканью у меня между ног.   И прямо сейчас у меня между ног заряженный тяжелыми патронами Sternmeyer Type 35 Smartgun, который вот-вот подмигнет старухе своим углепластиковым дулом промеж глаз.   >>> несколько минут спустя <<<   Ей жутко, до дрожи в нейросенсорах хотелось сделать затяжку, чтобы снабдить бурлящую от напряжения кровь седативным никотином ментоловых сигарет. Мятая пачка, прижатая рукоятью пистолета, лежала в бедре – вернее, в той части хромированной киберноги, которая служила ей кобурой, так сказать, на случай важных переговоров. Повисшее в воздухе гостевой спальни гнетущее молчание вкупе с прессом сдавливающего ожидания пригвоздили Майами к постели, грозя вот-вот переломить ложе пополам: справа у стены, на скромном резном стуле, сидела сгорбленная повитуха, щелки глаз которой едва угадывались на уродливом, заплывшем сухими ломтями кожи лице. Она сидела неподвижно, без кряхтения и причитаний, свойственных поколению пережитков прошлого, которые успели вспахать на своей спине не один огород, а то и застать сухой закон в Советском Союзе.   Майами искренне надеялась, что она сдохла. Это значительно бы облегчило ей предстоящую задачу – выдать себя за роженицу нового пророка господнего, ниспосланного, как спасение для всего человечества. Но старуха упорно ждала, когда медиа начнет задыхаться от боли в схватках; медиа не шевелилась, ожидая, пока старуху замучает энурез. Если учесть, что с её рабочим графиком беременность ей явно не грозила – а если и грозила, то только для того, чтобы она разродилась на очередное гениальное, сенсационное и поражающее все мыслящие центры головного мозга шоу, – а усевшаяся здесь горбунья с обвислой мордой впечатавшегося в асфальт питбуля способна вводить себя в состояние криосна, останавливая все жизненные процессы, то в этой комнате им придется куковать еще очень долго.   Если в дело, разумеется, не вмешается случай.   Аида Оысан Оглы, замотавшись в тряпье, сидела на простеньком резном стуле у стены, не подавая никаких внешних признаков жизни. Со стороны она выглядела, как краснощекий размороженный труп с курагой вместо носа: этот хрящ был сломан четыре раза за её долгую службу во внешней разведке, поэтому то, что нос был бесформенным, можно списать на исключительно рабочий момент. Когда она уже почти откинулась, подорвавшись на мине в Грозном, Горбачев лично курировал её возвращение с того света, чтобы бабуля дослужила до окончания своего пенсионного возраста: однако после того, как агента под кодовым именем BABA-YAGA реанимировали и попытались поставить в строй, внутренние службы СССР сообщили об её исчезновении, а также гибели четырех специальных агентов из числа гончих псов ЦК, вместе с которыми полегли восемнадцать сотрудников милиции, находившихся в сопровождающем конвое. Когда сообщили, что она покинула Восточную Европу, руководство партии с огромным облегчением вычеркнула её из списка действующих на территории Союза особо опасных террористов.   И сейчас баба Аида, по старой привычки пожевывая пару гвоздей, разглядывала разлегшуюся на кровати шлюху, замотанную в паранджу, и прикидывала, сумеет ли она её отх@#%рить так, чтобы содержимое не выплеснулось за пределы халата и не испачкало комнату.    — Деточка, — прошамкала Аида, морщась в уродливой беззубой ухмылке. Выкрашенный поблекшей, облетевшей красной эмалью советский протез, отдаленно напоминающий киберногу, натужно поскрипывал. — Дитятко не ждет, дорогая. Раздвигай свои ножки да дай бабе на тебя поглядеть изнутри.   Майами свела колени хромированных ног и отрицательно покачала головой.   — Я разведу свои ноги только перед пророком, бабуля, — холодно возразила Майами. — Я не рожу без его благословения.   — Но пророк будет занят долгое время, а ребенок не будет ждать, — Аида махнула рукой и спрыгнула со стула: оказавшись на полу, она стала чуть ли не в два раза ниже.   — ПО-ДОЖ-ДЕТ, — отрезала медиа, оскалившись под паранджой и не сводя глаз с этой старухи Изергиль. Как можно незаметнее она начала тянуть руку к бедру, чтобы, когда эта старая шмара полезет под подол, выпустить ей в лицо пулю.   Старуха ухмыльнулась. Майами не была уверена, но ей показалось, что только что эта карга, сжав кулаки, хрустнула костяшками пальцев.   Мать твою.   — Дитятко, мне кажется, — вкрадчиво начала бабка, прихватывая рукой ножку стула, — что ты совсем ни@#%я не беременна.    В груди у Майами что-то ухнуло. Не столько от того, что её прикрытие было так легко раскрыто какой-то старой замшелой теткой, сколько от того, что на костяшках кулаков этой старой замшелой тетки в свете уличных фонарей виднелись белые линии грубых зарубцевавшихся шрамов.    Я спокойна. Я на пределе. Я бросаю взгляд на лампочку у камеры наблюдения, подвешенной в углу под потолком – и она, как по волшебству, тухнет, сломленная кибератакой нетраннера по кличке «Кот». Я улыбаюсь во весь рот, понимая, что мы с этой старой шмарой теперь один на один. Я встаю с кровати и скидываю с себя паранджу, разрывая её на куски.   — Я перезвоню, — слышат мои коллеги, висящие на том конце провода, и трансляция, которую я вела последние семнадцать минут, временно обрывается. — Приз за догадку, кляча.   Мои цельнометаллические мускулы со звоном натянутой тетивы напрягаются и разрывают воздух вокруг в холодном, выверенном броске. Все, что мне теперь нужно – это выдрать из её черепа остатки зубов и запихнуть их каблуком в её же анус.   Бах! – и стул разлетается в щепки, будто упавшая на бетон стеклянная фигура. Воздух наполняется пылью и запахом свежих опилок, когда мой кулак разрывает деревянное оружие старухи в ничто. Бабка морщится и плюется от осыпавшихся на нее остатков стула, я морщусь от презрения и неудачи: я хотела первым же ударом снести ей нахрен башку.   — Я бл@#%дь крепче, чем гвоздь для гроба, хромированная шмара! Я, сука, настолько сурова, что сама свой гроб после смерти понесу, мразь! — задыхаясь, орет она. Дешевый механический протез, вылитый из чугуна где-то под Уралом, срывается с места и со всей силы бьет мне в живот, чуть не сбивая дыхание.    Я не чувствую боли. В это мгновение мне страшно даже опустить глаза – никому, мать его, никому не хочется увидеть свои кишки, накрученные на механический протез с надписью «MADE IN USSR». Но я не вижу брызжущей из раны крови, не чувствую холода ниже ребер, не чувствую онемения ног.   Я только слышала удар, оглушительный звук которого был похож на выстрел из танка по гигантскому гонгу.   Я спокойна. Я на пределе. Моя нога заряжена, словно пневмомолоток. И два раза я не промахиваюсь.   Кибернога выстреливает вперед, и я разрываю ей руку, превращая конечность в бесформенное месиво. На мой блестящий хром брызгает кровавый фонтан старушечьей крови, пока эта старая сука жадно хватает ртом воздух и бледнеет на глазах. Я провожаю её оседающее наземь тело холодным, беспринципным взглядом. Механический протез начинает искрить и биться на месте, будто в истерике выкореживая из пола куски покрытия.    Моё кун-фу, мать твою, сильнее твоего.   — Запись пошла, — холодно произношу я, принимая звонок со студии WNS. Кевин, настраивающий показ по ту сторону экрана, показывает мне два больших пальца.   Через мгновение я уже буду снаружи, разглядывая прижавшую к полу охранника Филиппу. Через два я буду транслировать побоище, устроенное неизвестными бандами в Ложе Пророка.   Через три входная панель в конференц-зал, за которой укрываются пророк и наша сегодняшняя цель – диллер по кличке XYZ –загорится зеленым.   https://youtu.be/9ayYeLLT8bs

Сидеть, облокотившись на ребро железобетонного монстра, растущего прямо из-под сырого потрескавшегося асфальта до купола дрожащего в свете солнечных лучей небесного свода. От той дозы концентрированного никотина, которую я успела выкурить за это короткое время, можно было переложить в могилу целый табун генномодифицированных кобылиц, привыкших жрать стекловату вместо сена; мозолистые руки в одноразовых перчатках, натянутые на потную ладонь труповоза уже с десяток раз, медленно оттаскивают тела непарнокопытных, так неожиданно для местного фермера откинувших копыта, к мусорному катафалку с отправлением в один конец. Над гниющей кучей уже стоит запах разложения, лопнувшая кожа оголяет посиневшее мясо. В толстых сплетениях мышц еще не копошатся «подвальные черви» – насекомые, знаменующие век светлого урбана, в котором получить пулю в затылок легче, чем заказать себе транзитную визу; та самая хрень, которая первой селится в вас, когда вы уже шагнули за черту и оказались по ту сторону зеркала – судя по всему, это треклятое жучье, которое теперь приходит за умершими вместо ангелов и чертей, уже отвыкло от всяких других трупов, кроме крысиных, собачьих и человеческих. Возничий катафалка деловито разрезает плоть и достает из кучи гниющего мяса модифицированные внутренности, вроде синтетических легких и хромированного хребта. Умерший скот теперь похож на бесформенное нагромождение заготовок таксидермиста, пока труповоз насвистывает «Hello, my baby, hello, my honey», покомпактнее укладывая мертвечину в своем фургоне. Через пару минут он краем глаза замечает юную девочку, выбежавшую на прогулку из корпоративного района Гонолулу, которая наблюдает за ним с мертвенно-бледным лицом, и снисходительно ухмыляется. «Это жизнь, дочурка, — произносит он хрипло и мягко, стараясь не напугать её еще больше, — и в ней бесполезным кускам дерьма, вроде этих лошадей, ничего не светит.» Возничий еще раз улыбается и что-то бросает девочке в качестве сувенира. Она ловит это безо всяких эмоций – без криков страха или восторга, – и медленно опускает глаза на скользкий от не отмытой крови подарок. Подарком оказался вынутый из лошади, пропахший смертью насквозь киберглаз. Я спокойна. Я на пределе. Я понимаю, что сейчас медленно превращаюсь в ту самую напичканную железом клячу, чей срок службы окончится первым же звонком её хозяев. И вместо отлова и двадцатикратно усиленного транквилизатора, который попросту разорвет мне сердце, они просто потянут за чеку, кольцо которой всегда сокрыто в тени их пальцев. И тогда я приму ислам куда более радикально, чем наш малыш Стиви. Я спокойна. Я на пределе. Я докуриваю – не сигарету, разумеется, а пачку сигарет. Меня не беспокоит ничего, ни исчезнувшая нетраннер, ни снова канувший в небытие корпорат Андервуд. Мне нужны сраные рейтинги. Та самая хрень, ради которой я готова поймать первого попавшегося доходягу, распотрошить его и обвешать значками уродов из News 54, чтобы обвинить их во всех смертных грехах, в нарушении заповедей и хрен знает в чем еще, лишь бы подняться на пару пунктов зрительского интереса. — Мы должны сделать дело, — твердо произношу я, ломая сигарету в хромированных пальцах. — Предлагаю этим троим, — указываю на соло, фиксера и нетраннера, — отправляться внутрь через обнаруженный лаз. Мы же, во главе с нашим расчудесным Стиви, дадим здесь концерт. Концерт, который отвлечет этих овцее@#ов. Если все пройдет еще лучше, то мы переформатируем их извилины и натравим на собственных собратьев, пока наша стелс-группа будет искать то, что им нужно Я спокойна. Я на пределе. Мне давно уже пора обратиться в TraumaTeam за медицинской помощью – или, хотя бы, проконсультироваться у психолога и затем раскроить ему башку после вопроса «Вам полегчало?», — но сейчас не об этом. Я глубоко вдыхаю, прикрываю глаза. Я пытаюсь найти точку опоры. — И да, — я чуть улыбаюсь и обращаюсь уже к Филиппе. — Я не останусь с этим больным рокербоем, если он не собирается давать концерт. Я пойду внутрь и буду держаться позади, но я с ним не останусь. Надеюсь, мы поняли друг друга. Я спокойна. Я на пределе. Я собираюсь влезть в самое пекло, не имея ни малейшего понятия о минимальных навыках маскировки и скрытности – что ж, за это мне и платят, верно?..

Если еще не поставил, то я советую.

ну конечно когда все придут, я не смогу, как обычно хД В этом весь эджи стайл фрпгшников: ради годноты ты либо превозмогаешь, либо умираешь на своем посту. советую выбирать второе, это куда рациональнее