Он лишь слабо дернулся, беззвучно прошептав имя наемника
"Убей.." - сладко промурлыкал топор, ощущая своё превосходство над волей наёмника. Над всем, что для того могло быть дорого. Ведь оружие не различает своих и чужих, любовь и коварство, правду и ложь. Для него все - жертвы. Даже тот, чьи пальцы с каждым новым трупом всё с большим благоговением впиваются в эбонитовое древко.
Особенно тот. Сокрушать хрящи и кости может любое оружие. Но вот сокрушить волю, развалить личность по частям от плеча до поясницы, превратить самый искренний порыв в жажду убийства - на такое был способен только зачарованный даэдра секач. И Умбра наслаждался своей уникальностью, понукая наивным смертным рабом, польстившимся на власть и ложное чувство хоть какой-то собственной значимости.
"Убей.."
И тут наёмник осознал две истины.
Убьёт. Когда-нибудь убьёт. Но..
Истина вторая - не сегодня.
Зажмурив глаза с такой силой, что кровь отхлынула от сошедшихся надбровных дуг, Эшер выпустил горло барда из тисков своих пальцев. С коротким воплем, что больше подошёл бы раненому зверю, чем человеку, берсерк ударил сжатым кулаком по одеялу совсем близко с головой опрокинутого Лейва. Затем ещё раз. И ещё. Кулак закалённого воина падал тяжело, как молот в кузнице. Если бы хоть один удар пришёлся чуть левее и обрушился молодому норду на лицо..
Эшер ничего не слышал. Ничего не видел. Наряду с пульсирующей яростью, что толчками гнала кровь по напряжённому телу, в голове испуганной птицей металось только одно слово: "Эшер", беззвучно произнесённое губами барда. Последнее, что успел увидеть человек до того, как в нём пробудился зверь.
Когда вспыхнувший почти необоримым лесным пожаром гнев немного поостыл, наёмник вновь открыл глаза. Яркие и скрывающие искру разума. Если какая пелена и затягивала их теперь, то лишь пелена душевной боли. Той самой боли, которая обычно сопровождает жестокое моральное противоборство, раздирающее личность на дрожащие куски. Наёмник привстал, ещё сильней вжимая руку барда в одеяло - и убрал колено в сторону.
Смуглое, обветренное лицо приблизилось к лику жертвенного соловья, обжигая его дыханием хищно трепещущих ноздрей. Ещё миг - и наёмник прижимается лицом, ведёт носом по безбородой щеке и острой скуле. Снова закрывает глаза - уже не от страдания. От эйфории.
- Доброе.. утро? - хриплый шёпот ласкает унизанное серьгами ухо почти так же сладко, как искусанные губы - плавную линию подбородка.