Джим чувствовал себя препаскудно. Он ведь готов был просить Элизабет те обидные слова, сказанные ему по недомыслию, но нет, надо было взять и все испортить! Он ведь к ней и Артуру со всей душой, даже успел привязаться к ним, насколько это возможно за такой краткий срок. Настолько, что не смог оставаться равнодушным, увидев, как сжимается вокруг них кольцо чьих-то интриг - того, кто сумел обвести вокруг пальца магов и ту нереиду, и бог знает еще кого. А что Элизабет? Как она вообще могла подумать о нем такое?! Это было настолько нелепо, настолько немыслимо и обидно, что даже думать об этом было больно. Как и вспоминать ее расстроенное лицо. Ну зачем так все воспринимать было? Неужели так трудно понять, что он так сказал, потому что переживает за них? Но больнее всего было осознавать, что теперь она его не простит. Даже если он придет и скажет ей все как есть, даже если она согласится выслушать, Элизабет все равно не поймет его, а решит, что он пытается оправдаться. Может быть, тоже записаться в ополченцы, а потом, когда ангелу будет угрожать особенно сильный оборотень, героически заслонить его своим телом? И когда увидит его хладный труп, то поймет, что он и в самом деле хотел защитить их. И поймет, что он совсем не такой плохой, как она думает. Или не поймет?
- Господи, ну почему же так больно? - прошептал небу юноша, подставляя соленое от слез лицо зимнему ветру. Он чувствовал, как дорожки слез, замерзая, холодят кожу, но что такое физический дискомфорт, когда душа рвется на части? - Дай мне какой-нибудь знак, пожалуйста! Подскажи, как убрать эту боль. Пожалуйста... - Джим закрыл глаза, словно пытаясь отрешиться от всего мира. Забыть о городе, тянущемся на ближайшие несколько миль. Словно не было ни домов, ни людей, а только он и молчащее небо.