xxx_666_INITIAL_ER_666_xxx

Запоздалые драматик хуки: Для Петры: починить фотоаппарат. Для Ребекки: обсудить последние произошедшие с вами события с Алесандром Новаком.

Гром, стрекот сотни тысяч мелких сверчков, не более чем эхо в недавнем воспоминании, заглушал какофонию звуков этого места. Петра не чувствовала ничего: ни своего тела, ни чувства реальности происходящего, эмоций, страха, жжения на лбу, что вот-вот должно было свести ее с ума от невыносимой агонии. Ничего. Всё, словно Великий Пожиратель, Смерть, Ничто, Обливион, Бездна — всё тлело в её сознании в сравнении с той сумасшедшей печалью, что медленно пожирает изнутри подобно паразиту, смакующим гнилое, тухлое мясо. Она чувствовала это. Чувствовала под подушечками пальцев: глубокую трещину в дешевом пластике. Разбитую линзу. Одну? Две? Работает ли электроника?   Петра Линдберг подняла взгляд, виновато, несколько обреченно. Не из-за слов других, презрительного тона или великолепием хозяйки этого места. Из-за вины перед своим… фотоаппаратом. Боже, что за бред. Бред. Бред. Бред, который сейчас выглядел как нельзя более логичным во всем хаосе происходящего. Быть может, то сознание пыталось отыскать точку опоры для… для чего-то. Хотелось плакать. Влага медленно собиралась в её глазах. Кто-то обратился к ней и Петра наконец вырвалась из цепких лап саморефлексии и отчаяния — только чтобы отступить на шаг назад от удивления. — Что? — она смотрела на мужчину, рука ее дрогнула, нажимая на кнопку фотоаппарата. Щелчок. Ничего не произошло. Ничего. Еще раз. Еще. Нервный тик? — Вы сорвали мне фотосессию. Вы сорвали мне ее, мне нужно было одно фото, одно завершающее. Кто вы вообще такие?, — сердце начало биться в диком темпе от злости и безнадеги. Она думала — она была одержима — фотографией даже в столь диком месте? Не такая ли навязчивая идея была ли признаком сумасшествия и безумия? Была. Пока демонесса не заговорила, и тут же Петра замолкла, словно податливый зверек. Она не смела ту перебивать — почему-то, толком не понимая этого порыва. Лишь слушая, словно послушный раб.   Город, ритуалы. Бред. Бред. Всё бред — всё бред. Щелк. Щелк. Щелк. Он не работал. Не было вспышки. Не было ничего. Просто тьма. Ничего более. Ничего. От этого было больно. Кровь. Кровь? Кровь. Алая, терпкая, теплая, едва отдающая железом на кончике языка, жидкость. Кровь на улицах. В квартирах. Везде. Это было бы так интересно. Просто чтобы сфотографировать. Запечатлеть. Кровь — то, что течет внутри наших вен, то, что питает нас. Нас всех. То, что делает нас живыми. Так быть может и… улицы, и город она сделает реальныи? Истинными в своей грязи. В невежестве. В безнадеги. Смоет, сожжет, испепелит всю пластмассу, всё горечь, всю рябь. Петра слушала. Слушала внимательно, щелкая, как нервный тик, фотоаппаратом — тем, что от него осталось. Щелк. Щелк. ЩЕЛК.

+1

Что происходит. Что происходит. Что происходит. Что происходит. Что происходит. Что происходит. Что происходит. Что происходит. Что происходит. Что происходит. Что происходит. Что происходит. Что происходит. Что происходит. Что происходит. Что происходит. Что происходит. Что. Происходит. Что, мать вашу, происходит. В одно мгновение становится душно. В одно мгновение становится нечем дышать, в одно мгновение страх парализует, не позволяя пошевелится. Что происходит. Почему такая гладкая, такая спокойная, такая идеальная встреча пошла так паршиво. Так отвратительно. Так мерзко. Почему тот, кто казался ей таким идеальным, таким реальным, теперь предстал обезумевшим от злости и желчи? Где та приятная сонливость, та меланхолия в глазах, в которых Петра находила свое вдохновение.   Сначала она не успела что-либо предпринять: лишь увернуться от увесистого томика. Эти глаза молодой девушки, эти эмоции — восхитительно. Это сумасшествие молодого аристократа. Семейная драма. Кровопролитие, первородный грех! Как вкусно. как интересно, как неправильно, как живо. Петра достала фотоаппарат, готовясь заснять свою цель: только чтобы увидеть, как те исчезли. И ощутить страх. Отчаяние. Будто монах, разочаровавшийся в своей вере. Липкий, безумный, неблагодарный страх; оттуда, из самого темного, самого мерзкого, самого отвратительного места человеческого «я» — из самых недр души. Творения Господа. Сердца Тьмы. Она не в силах совладать с этой первобытной волной хаоса, вот-вот готовясь пасть в ловушке. Восхитительно. Вдруг некое озарение охватывает её, словно очередной прием психотропных веществ, прописанных добрым доктором. Его лицо, вечно такое меланхоличное, отчужденное от этого мира, такое идеальное — наконец-то это лицо изменилось в своей гримасе, испортив всю картину звериной яростью и ненавистью. Восхитительно! Идеально. Вкусно. Это ощущение придает силы. Это ощущение разрушает невидимые цепи. Это ощущение заставляет Петру Линдберг вздрогнуть, словно от удара электричеством, поддавшись вперед — не к охраннику, но к тому месту, где раньше был обычный, дорогой, но ничем не примечательный журнальный столик. Там, где сейчас была раскрыта Бездна.   Щелчок. Вспышка. В спешке, не заботясь о собственной безопасности, она попыталась сфотографировать лицо Николаса, бросаясь в объятия неизведанного. Щелчок. Вспышка. Взгляд. Искра. Жгучая, безумная, неудержимая. НЕНАВИСТЬ.

Мне кидать avoid harm?

Эх...

Observe situation, если я правильно помню его название. Я уже закрыл ноутбук... Так что утром, полагаю, посмотрим, кто быстрее отреагирует.

Если возможно, то хотел бы совершить ход Наблюдения Прошу прощения; что не написал еще хуки. Завтра постараюсь: поездка оказалась выматывающей

Кот вызывал то липкое, почти забытое за несколько месяцев относительного спокойствия, изредка нарушаемые немногочисленными знаками — слишком малыми, слишком незначительными, слишком слабыми, чтобы потревожить её сознание — ощущение страха. Почему? Она не знала. Петра давно перестала улавливать причины тех эмоций, что порой загорались в её сердце, то так же быстро утихали. Это случилось тогда, четыре месяца назад, и теперь было сложно воспринимать мир так, как до этого. Кто-то говорил, что всему виной антидепрессанты. Что всему виной алкоголь. Легкие наркотики. Переработка. Профессиональное выгорание. Никто. Никогда. Не говорил, что это из-за того, что весь мир — фальшивка. Пустышка. Пластмасса во плоти. Почему? Почему этот наглый аристократишка, сходящий с ума от гедонизма, вседозволенности и достатка, не менялся? Почему ей казалось, что она попала в ад, сотворенной чей-то фантазией в атмосфере падшего аристократизма?   Дворецкий с кошкой. Дьяволом на руках. Демоном. Исчадьем самой темной из глубин Бездны. Бред. Бред. Всё бред. Петра на мгновение отзывается, слыша свое имя. Приходит в себя, вырываясь из цепких лап самокопания и рефлексии — самые злейшие враги человечества. Лоб. Глиф. Метка неприятно зудит, словно заставляя Мисс Линдберг двигаться к двери. — Мне тоже, — Петра даже не смотрит на старика, — Если вы не против, я бы хотела кое-что обсудить с Николасом наедине. Она ответила сухо. Её голос был лишен каких-либо эмоций. Нет, не из-за завороженности. Не из-за отстраненности. Из-за некое отвращения, подсознательного нежелания быть рядом с этим человеком.   Она делает пару шагов вперед. Ладонь ложится на позолоченную, дорогостоящую ручку от двери. — Что за ней? — вдруг спрашивает Петра. Она тянет за неё, пытаясь открыть. Ей не казалось поведение странным или вульгарным, но правильным. Словно так надо было. Другая ладонь скользит во внутренний карман, нащупывая на уже знакомый, родной пластик старенькой зеркальной Сони. Петра едва слышно выдыхает, облегченно, словно боялась, что кто-то мог выкрасть её инструмент.

Его слова заставляют её едва поезжиться на месте, словно от укола в самое сердце. Легкого, едва ощутимого, но все же достаточно сильного, чтобы не отрицать его. Нет. Дело не в ритуале. Дело не в том, что он везет её домой. Дело даже не в том, что он не меняется. Не в том, что он отказывается ей рассказать то, что знает. «Я и моя возлюбленная» — как же без этого. Он был слишком идеален. Слишком, чтобы не найти себе кого-либо. Петра никогда не заводила отношения на работе: ни с кем из моделей, хотя некоторые были подобно Ахиллесу. И всё же. Нет. Никогда. Слишком много проблем. Постепенно же, днем за днем, они становились ей противны: восторг раз за разом утихал всё быстрее, и очень скоро ничего кроме равнодушия она не испытывала.   — Вы же понимаете, — говорила Петра спокойно, — что если хотите, чтобы я запечатлела эти мгновения на фото — то подобное идет по совсем иной расценке? С несколькими дополнительными нулями. Стоило бы добавить. — Полагаю, Стефан показывал вам. Конечно, деньги для него не проблема. Конечно. Конечно. — И я могу попросить кое-что помимо денег, — проговорив это, она замолкла и отвернулась к окну, всем своим видом отвечая, что на этой ноте разговор окончен. Излюбленный прием, чтобы набить себе цену.   Деловой центр постепенно сменялся иными районами; улицы, вычищенные до блеска, дорогие бутики с их дешевой рекламой, рестораны, биржи, конторы — сколько всей грязи хранилось под их оберткой. Каким же фальшивым казался этот мир. Этот город. Она сама. Петра едва прикрыла глаза, облокотившись на сидения, тяжело вздыхая. Невзначай она открыла окно: стало душно, невыносимо душно.

Щелчок. Вспышка. Его лицо, словно высеченное из мрамора самим Творцом, не менялось ни под каким ракурсом. Углом. Не менялось. Оставалось таким же, с легким налетом меланхолии, внутренней печали, сонливости; усталости от этого мира. Его лицо не менялось. Щелчок. Вспышка. Почему? Она ведь не сходила с ума, да? Или нет. Какая разница. Это не имеет значения. Никогда не имело. Что тогда? Что тогда во всем этом переплетении нитей, вероятностей, затхлых ежедневных ритуалов и прочего сумасшествия имело? Щелчок. Вспышка.   Щелчок. Имело. Имело. Почему он не менялся? Атлант расправил плечи. Ублюдок. Он был рожден не в том веке. Задушить бы его. Почему? Почему он не менялся? Он что-то знает? Неважно. Это тоже не имеет значения. Что имело? Фотография. Несколько дней подряд она корпела над его заказом. Цвет. Свет. Фон. Всё было идеально. Всё было доведено до той точки, где невозможно не восхищаться. Господи, как давно это было — почти забытое ощущение удовлетворения от собственной работы, едва ощутимое тепло. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Жжение на лбу, волдыри лопаются, и по лицу медленно стекает вязкая, отвратная жижа, жжение-жжение-жжение, обугливаются кости, вскипает серая масса. Уголёк. Жжение. Щелчок.   Вспышка.   Почему он не меняется? Почему? Эта мысль не бросает ее из своей костлявой хватки. Надо разузнать: секрет старенькой зеркальной Сони. Где она его купила? Когда? Почему вспомнить — почему мыслить — так тяжело? Тошнит. Хочется воздуху. Ощущение полузабытой ласки ветра на белоснежной коже. Что теперь? почему? ПОЧЕМУ?   Петра моргнула, словно вырываясь из причудливой ловушки собственного сознания. Фотограф невзначай поправила непослушный локон черных волос, вздохнув полной грудью. Стефан. Стефан. Он молодец. Повод для гордости — вспомнить, каким жалким, каким никчемным, каким бесформенным он был в первые дни их знакомства. Теперь посмотрите на него: статный молодой человек, променявший дешевые обмотки неформала на дорогой костюм, променявший клишированные социалистические возгласы в общественном парке на совещание в четыре часа в четверг в конференц-зале. Он был подобен глине, из которой она создала человека. — Смиренными, — очаровательно улыбается Петра; взгляд голубых глаз скользнул по настольным часам. До конца рабочего дня еще тридцать семь минут.   К черту.   — И что же, Николас? — Линдберг встает со своего места, направляясь к выходу из кабинета. Мужчины следуют за ней. Она небрежно набрасывает на хрупкие плечи свое пальто, позволяя себе очередное мгновение задумчивости, — меня сложно удивить: я окружена прекрасным. Ложь. Враньё. Наглая, наглая ложь. Никчемное враньё. Она окружена фальшивым светом софитов и пластмассовыми куклами пока светит солнце и тусклым свечением наспех разведенного костра и поникшими взглядами павших, пропащих и брошенных, когда солнце исчезает с неба. Именно поэтому она согласилась. Именно поэтому она идет вниз по лестнице вместе со своим клиентом, Именно поэтому она сядет в его машину и проедет несколько кварталов. Именно поэтому старенький «Сони» ожидает своего часа во внутреннем кармане. Именно поэтому Стефан поедет и подготовит всё необходимое для нынешней ночи. Именно поэтому хотелось проснуться.

Бенди, извините, я правильно понимаю, что наша договоренность уже... всё?

Здравствуйте. Петра следуюшие 4 месяца будет страдать приступами паранойи; возможно даже наймет телохранителя себе. Станет реже устраивать фотосессии для агенств, но чаще брать заказы частных лиц ради денег. Будет продолжать фотографировать жизнь улиц. Захочет с наработанного материала собрать коллаж или инсталяцию (этакий magnum opus), но будет медлить с его завершением. Включит в эту работу Стефана.

Эх... повезло бы на самый самый первый, то всего бы этого можно было избежать...

Линдберг тяжело вздыхает, открывая дверь своего жилища. Богато обставленного, украшенного дорогостоящими предметами искусства: картинами, скульптурами, фотографиями. Она отбрасывает прочь туфли — как каблуки еще не сломались? Неважно. Хочется спать. Хочется забыть обо всем. Отдохнуть. Погрузится в воспоминания давно прошедших вещей. Щелк. Вспышка. Щелк. Щелк. Щелк. Спать. Пальто надо сжечь. Грязное, промокшее, испорченное. Кровь засохла на губах. И ноющая, тупая боль в висках отступает. Петра расстегивает юбку. Отбрасывает рубашку. Сдергивает лиф. Падает на мягкую перину любимой кровати, ощущая долгожданную свободу и тишину. Сон.   Остается всего пару часов, чтобы вздремнуть. Стоило предупредить агентство, что она не придет утром. Сломанный телефон лешал её этой возможности. Сон, блаженный сон принесет желаемый туман времени, где всё горе исчезнет в безликом потоке всевозможных событий. Петра не помнила, как уснула, прижав свой фотоаппарат к груд. Свой. Свой. Её. Её и только её. И ничей более.   Медленно, но уверенно разум дает слабину. Сон берет вверх, и всё прошедшее кажется причудливой галлюцинацией. И ничем более. Зато слабость постепенно уступает. И тревога исчезает. Давая короткую, совсем маленькую, но столь желанную передышку.

Стоило ли оно всего этого, Петра? Стоило ли все эти унижения, шрамы и боль теплой постели? Новый враг, влиятельный и очень-очень озлобленный, ради какого-то старенького, потрепанного и дешевого фотоаппарата? Не лучше ли было вернуться тогда, в том переулке, домой, чтобы подготовиться к утренней сессии? Петра? Петра. Что бармен подсыпал в твой напиток? В какой круговорот дерьма ты его втянула? Если тебе не жалко твоей никчемной жизни, то зачем портить чужую? Может потому что ты та еще стерва?   Судорожный вздох срывается с губ из-за нахлынувшей волны боли. Петра идет, едва шатаясь, по переулку, выискивая в себе силы, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Тошнит. Раскалывается разум на тысячу мелких осколков. И всё же там, внутри, в глубине души, ликование переполняет её. Радость. Чистая, незамутненная радость. Или же фальшивая, полая, внушенная чем-то бесчеловечным? Бред. Бред.   Щелчок. Вспышка. Она делает очередное фото. Что-то изменилось. Что-то, казалось, заставляло её это сделать: сфотографировать пустоту. Конечно. Конечно фото получилось отменным: идеально подобранный угол, свет, резкость - и где-то вдалеке виднеется проезжая часть, а усеянный мусор был подобен ироничному изображению древних античных залов с их колоннами. Она прислонилась к холодной, мокрой стене, лихорадочно рассматривая сделанную фотографию. И другие до нее. Лихорадочно, словно пытаясь найти ответы на такое большое количество вопросов в этом дешевом, плохо работающим фотоаппарате.

+1 рефлекс -1 травма

Она прижимает его к груди, словно новорожденное дитя. Забавно. Несколько даже символично: загубить свою личную жизнь и теперь пожинать плоды своей глупости и безрассудства. Ощущение теплого пластика под подушечками пальцев вызывало радость не меньшую, чем дорожка белоснежного порошка. Кто-то выходит из бара; пускай Петра в тайне надеется, что это мог быть Давид, она не хочет рисковать. Даже не замечает, как срывается прочь отсюда, настолько сжимая фотоаппарат, что рискует его вот-вот сломать. Забавно. Забавно. Забавно, как всё вернулось на круги своя. Даже иронично в некотором роде, как ситуация повторилась.   Воистину правы те мудрецы, что говорят, будто время — это плоский круг. Петра бежит прочь, не жалея своих легких, мышц и сердца. В тайне, несмотря на весь адреналин, она боится. Боится услышать глухой хлопок и тупую боль в спине. Всё так же, как было несколько часов назад — но теперь, Петра боится не за свою жизнь. Но за то, что принадлежит ей по праву.   До чего же интересный вечер. Не стоит его повторять. Нет.

Что ты делаешь, Петра? Ты с ума сошла?   Она чувствует себя падальщиком. Тем, кто питается мертвечиной, выжидая, когда жертва будет наиболее уязвимой, как гиена или коршун. Отвратное чувство. Постыдное. Или раньше таковым было. Теперь же? Прошлое, буквально несколько минут назад, ощущение тревожности и неуверенности кажется забытым эхом чего-то отдаленного. Словно едва уловимое воспоминание. Она даже не помнит, как оказалась здесь, на улице. Она даже не помнит, как в руках оказалась бутылка. Украла в баре? Достала из помойки? Подняла с асфальта?   Петра неловко ступила вперед. Медленно, словно боясь спугнуть свою добычу, замахиваясь над ним, как жалкая пародия на Мрачного Жнеца. Какие мысли терзали её в это мгновение? Она не помнит. Ничего. Всё словно в тумане. Лишь всё её сознание сосредоточено на фотоаппарате в руках выродка. Даже не помнит, как резко поддалась вперед, целясь по виску. Как сама от ужаса зажмурилась. Чего бояться? Крови или провала? Во рту будто застрял ком. Щелк. Щелк. Свет софитов. Вспышки фотокамер. Сточная канава. Ждать, пока её воды выйдут из берегов, затопив весь свет, пока сумасшедший пророк будет кричать «Нет!», слишком долго. Щелк. Щелк. Пауки радостно шевелят своими лапками, пируя чужими эмоциями, навеки запечатленными в их миниатюрных, мутных линзах. Хочется взять пинцет и оторвать их от тела. Полого, пустого тельца.   Что за херня в моем напитке, бармен? Бармен. Что за херня. Ребра болят. В груди будто что-то сломалось. Тошнило. Хотелось спать. Что за херня в моем напитке? Переверни мое лицо, если я начну блевать, бармен.   Будь послушным мальчиком.   Сдохни.

О, эта игра... 

Харизма +2

Эта мысль была неестественной. Чужеродной. Не её собственная. Но пожирающая любые другие. Петра вытирает воротником дорогостоящего плаща кровь, пачкая ткань. Ей всё равно. Она бредит. Или пытается себе это доказать, чтобы оправдать свои действия. Шатаясь, она ступает по ночному Чикаго, словно в дурмане выйская дорогу к бару. Хотелось выскребать эту идею из головы. Выцарапать плоть. Проломить череп. Из мякоти достать её и растоптать.  Несмотря на летальный исход на этапов этого процесса.   Пробраться к Давиду было несложно: это был не настолько дорогой бар для этой части города, чтобы ставить охрану для черного входа. Она приняла полотенце, вытирая кровь и выдерживая драматичную паузу. Специально не отвечая на его расспросы — пока что. — Это всё тот блондин, — заговорила Петра, и уголки глаз вновь заполнила влага. Были ли это истинные эмоции или она играла? — Забрал у меня мой фотоаппарат. Зачем? — мгновение — этого было достаточно — она смотрела в его глаза, словно моля его о помощи; только чтобы затем испуганно и виновато отвести взгляд.   — Поможешь мне? — она встает, резко; голова кружится и отдает тугой болью в висках. Она находится близко, в этой маленькой подсобке, к мужчине; даже непозволительно близко. Ладонь словно невзначай скользнула по его груди и девушка едва отстранилась, безмолвно извиняясь. Да, они не были почти знакомы. Да, это всё было дико и безумно. Но чуточку человеческой харизмы, женского шарма. Кто откажет даме в беде? Особенно раненной. — Ты можешь им, я не знаю… подсыпать что-нибудь в алкоголь? Напоить их? Конечно может.