Disha_

OВ!

smash /smæʃ/ v. • violently break (something) into pieces.  cut /kʌt/ v. • remove (something) from something larger     by using a sharp implement.                                             smash-cut /smæʃ kʌt/ n. • (film, television) An abrupt cut  from one scene to another without a transition.                    * * *         ...Вот об этом я и говорю – мы постоянно возводим какие-то сверхусложнения, ненужные конструкции строительных лесов из дряного полимера, схваченные холодной сваркой вокруг идеального небоскреба, сработанного архитекторами круче, чем у самого Ричарда, мать его, Найта. Целые джунгли надстроек над идеальными объектами, джунгли, которые должны сделать всё еще круче. Стараемся предугадать все наперед, возвести безупречный карточный домик из двумерных массивов матрицы, который должен быть крепче, чем Красные Ворота японского мухосранска в эпицентре ядерного взрыва. Не надо, не надо, черт побери, строить вокруг Христа в Рио-де-Жанейро сраный Крак де Шевалье, добавлять в «Титаник» мистическую арку из «Приведения» с Патриком Суэйзи и Деми Мур или прикручивать к мистической истории о викторианской Англии авторские замечания, сквозящие пошлятиной и ментальной порнухой. Какого хрена ты вообще поднимаешь руку на нечто безупречное? Лепишь свой дебильный взгляд на шедевры, как вандал, оставшийся в Лувре с суперклеем и кучей фантиков от «Драбблс».           Ты меня слушаешь? Я сказала «мы пытаемся сделать нечто идеальное еще круче». Будто нам в Найт-Сити и так не хватает этой претенциозной, выпендрежной тупизны. Типа «нет пределов совершенству», а? Херня собачья, и ты это знаешь. Не нужно выдумывать оправданий тупизне, Майами, не нужно навязывать какие-то вторые, третьи, ху@#%третьи смыслы слою дерьмовой посредственности, которым идиоты вроде Фрэнсиса Андервуда пытаются замазать дырки в безупречном сыре «Альпидамер». Знаешь, почему такие идиоты, как мистер Андервуд, пытаются испортить дерьмом безупречный австрийский полутвердый сыр «Альпидамер», дырки в котором – самое вкусное?           Сука, серьезно?           Потому что они идиоты, Майами. Разве не очевидно?           — Какого хрена ты делаешь? — Джекилл громко окликнул одного из охранников Томми Ли Роба, который за каким-то хреном взобрался на сцену со здоровенной видеокамерой и штативом-треногой. Голос звучал раздраженно, утомленно и удивленно одновременно.           У него есть основания для подобного обращения, верно? Да уж, Майами, явно есть. Он, очевидно, раздражен, что медийщик Бэс Айсис, тот самый безупречный красавец-блондин с имплантированной киберрукой, который должен был снимать его подготовленное выступление, задерживается в каморке. Да, тот самый медийщик Бэс Айсис, который построил карьеру на том, что засаживал своим профессиональным конкурентам по самые гланды, копаясь в их нижнем белье. Да-да, тот самый красавчик Бэс Айсис, который еще месяц назад работал над каким-то скандальным материалом в News 54, после чего надолго скрылся из твоего поля зрения.            Да-да, Майами. Тот самый Бэс Айсис, который раскрутил тему с твоим публичным приступом киберпсихоза настолько, что тебя чуть не выбросили из World News Service, словно внезапно запахший дерьмом пакет с мусором.         — Бэс попросил меня выставить камеры, — отчеканил охранник женским голосом с безжизненными нотками сухого металла. Напряжение, которое выражал Джекилл, тут же заметно спало: его плечи снова устало опустились, грудь выжала из легких кислород, подготовленный для очередной брани. Он шумно выдохнул, коротко кивнул головой и скрестил руки – очевидно, что грубить девушке, даже такой, как Наталья Краковски, он не собирался.          Ему оставалось только терпеливо ждать Бэс.         Бэс Айсис – отличный пример того, о чем я толкую, Майами. Пример сраного сверхусложнения идеального для своей сферы продукта. Помнишь его, когда он был на пике? Когда засадил тебе по самые гланды раскаленным докрасна материалом, который можно было только проглотить и состроить хорошую мину? Разумеется, не помнишь, Майами. Потому что тогда Бэс Айсис был женщиной. Коварной сногсшибательной сукой, которая водила за собой хороводы поклонников от канала к каналу, запихивая им в рот самую несусветную дрянь под оглушительные аплодисменты. Роковая дамочка с коварством самого отпетого фриланс-медиа, идеальная в своем роде.           А что потом?           А потом она отрастила себе член, вот что.           Наталья Краковски поудобнее перехватила тяжеленную камеру, чуть не споткнулась о сложенную треногу. Куртка смотрелась на ней аляповато, нелепо, вздувалась складками, топорщилась: такое ощущение, что шили её на дамочку более коренастую и сложенную атлетически, на какую-то греческую амазонку, плоскую в груди, как шутки советского стенд-апа. Её край едва прикрывал выпуклые металлические пластины торса, но Краковски, будто Мэрилин Монро, на которую напялили холщевый мешок из-под картошки, все равно носила прикид неотразимо.           Именно в этом все дело, Майами. В ненужных деталях. В бесполезных усложнениях, ухищрениях, призванных обмануть любую ситуацию, задушить возможность выходить из дела за счет импровизации. Предугадать все варианты. Посмотри на Бэс – неужели этот ненужный апгрейд в виде члена имел хоть какой-то прок тогда, когда ты превратила её бедро в прорванную трубу кровавого брандспойта? Она хотя бы попыталась им от тебя отмахнуться? Зарядить в висок, как дубинкой? Никакого толка, никакого прока, никакого смысла – вот что я думаю об этих усложнениях. Вот что я думаю о вашем плане.           — А что с ним не так? — едва слышно прошептала Наталья, выставляя камеру аккурат за спиной Джекилла и вглядываясь в линзу объектива. — Это же был отличный план.           Не заметила, чтобы он предугадал мелочи, Майами. Мелочи, вроде взорванного Андервудом «Кота». Мелочи, вроде твоего киберпсихоза. Мелочи, вроде трупа Бэс Айсис, которого нетерпеливо дожидается Джекилл.            В общем, Майами, план «похитить Джекилла» был обмазан кучей бесполезного дерьма, которую принес с собой Андервуд. И тебе, как Микеланджело, надо отсечь от идеальной скульптуры всё лишнее.           — Что, прямо сейчас?           Да.           — Что ты там, черт возьми, бормочешь? — проворчал Джекилл, не оборачиваясь на Краковски и беспокойно поглядывая в сторону каморки, в которой секунд тридцать назад затихло сердцебиение Бэс Айсис.            Она поставила камеру и развернулась к Джекиллу с только что придуманным, исключительно импровизационным ответом.            Только что придуманным, исключительно импровизационным ответом в виде отработанного, технически идеального и охрененно убойного ушира маваши гери в голову.       CYBERPUNK 2020 FILMS PRESENTS THE HYENIC LODGE AND  SKAZKI LEO PRODUCTION A FILM BY LERO REDGER •••  THE NEURAL   •••  ••• SHOCK ••• MAKOTO «THE CAT» MEZERU ••• PHILIPPA GARCIA ••• MIAMI MAY ••• FRANCIS J. UNDERWOOD ••• AND WINSTON BORDO CO-STARRING BES ISIS JACKILL KEVIN JEROH WHITE LION MID DER'SHAP THE JULLIARD GANG UNDERGROUND NOMADS HELICOPTER RANDOM WAREHOUSE PORTER-KILLER OTOMO YAMAMOTO   * * *         Грязно. Сыро. Пыльно.            Майами Мэй сидела на груде деревянных ящиков, содержимое которых обозначалось полустертыми замысловатыми иероглифами и содрогалось металлическим перезвоном всякий раз, когда она хотела пристроить свою хромированную задницу поудобнее. Ящики были небольшими, прямоугольной формы, сколоченные на манер выдвижных ящичков для старых комодов – но без ручек, с крышкой на четырех оцинкованных защелках. Когда она зашла сюда, в помещение с заколоченными окнами, они были укрыты широким куском черной ткани, запылившимся и покрытом опилками: как гостю, ей свернули эту ткань в тонкую подкладку – то ли чтобы смягчить сидение, то ли чтобы не поцарапать хром.            Фиксер – ирландец в дождевике из прозрачного полиэтилена на голое тело, забитое татуировками, – снова хмыкнул в бороду и, сохраняя задумчивый вид, почесал плешь на затылке.            — Шот'я-нихр'на-не-понял, чомбатта, — он выдал целое предложение, словно два слова, и поднял на неё два широко раскрытых глаза – очевидно для того, чтобы еще больше сойти за еврея. — Поясни-ще-раз.           Медиа сжала губы и ответила ирландцу взглядом холодных, явно недовольных глаз. Ящики под ней болезненно заскрипели.           — Повторяю еще раз, — выцедила Майами, вытягивая пачку. — У меня есть целая кипа вот этого дерьма, — зазубренное кресало с деловитым скрежетом высекло искру; сигарета затлела опаленным табаком, и Майами, для выразительности выдохнув облако дыма, лениво указала красным угольком на кипу вот этого дерьма. — И мне нужно превратить её в кипу вот этого дерьма, — она сунула руку в карман куртки и достала оттуда веер из евробаксов.            Выражение лица фиксера – напускная физиономия в виде маски из недоумевающей тупизны – сохраняло завидную, непоколебимую стабильность на протяжении минуты, пока он сам переводил взгляд стеклянных глаз с денег в руках Мэй на десяток распечатанных листов, содержащих в себе схему канализационных путей под Студио Сити. Медиа затянулась и устало поморщилась: решив, что ирландец обладает уникальным дефектом восприятия и видит только то, что движется, она с силой потрясла веер шелестящих банкнот.           — Слушай, проще объяснять уже некуда. Если тебе не интересно...           — Э-э-э, чомбатта, — тут же ожил фиксер, останавливая её четырехпалой ладонью. Он криво улыбнулся, и ему вдруг вернулся дар связно и разборчиво говорить: — Не торопи коней. Не говори «коп», пока не убедишься, — ирландец гоготнул.           Майами посмотрела на него с жалостью: может, стоило похвалить его за отчаянные попытки отрастить у себя чувство юмора, но это явно была проклятая земля.            — Типа, ты знаешь, что это за район? — спросил фиксер. Дождавшись, пока Майами пожмет плечами и ответит что-то вроде «мне плевать», он скрестил пальцы, будто собирался на молитву во время семейного ужина, и продолжил: — Это Студио Сити, чомбатта. «Колониал пикчерз». Наглухо перекрытый сектор Найт-Сити, который охраняется патрулями обученных солдат, готовых пристрелить тебя за премию от руководства. Вообще дерьмовое место для бизнеса, скажу тебе. Ни войти, ни выйти.            Он шмыгнул носом и смачно плюнул в укрытый тенью угол комнаты: судя по отчаянному писку и скрежету когтей, отдающему агонией, ирландец прикончил крысу, выпустив ей заряд гайморита в голову.            — Так что мне там явно делать нечего, чомбатта.            Медиа, держа в руках почти добитую сигарету, тупо уставилась на него.            — И ты все эти полчаса стоял здесь, задумчиво хмыкая и шмыгая своим носом, таращился на планы канализации под Студио Сити, чтобы потом выдать «мне там делать нечего»? — она яростно шипела на ирландца. — Тупой ты урод, если ты думаешь, что я не поняла, что ты пытаешься запомнить эти гребаные планы, то ты охрененно ошибаешься. Ты – это персонификация, икона предсказуемой тупизны, — Майами спрыгнула с насиженного места: в её глазах читалась гневная решимость. — И судя по тому, как ты ведешь дела, я сейчас предложу новый вариант сделки.           Ирландец не дурак. Ирландец всегда держит свою хату закрытой, если к нему приходят на сделку с пушкой за поясом. Он предпочитает оставаться единственным человеком, который может аргументировать целесообразность купли-продажи, красноречиво шмальнув в партнера. Майами знала об этом, поэтому оставила оружие корпорату, попросив присмотреть за ним. Не считая навыков тхэквондо, она пришла продать планы канализации Студио Сити без единого шанса завязать перестрелку.           Почти.           — Ах'тыш-е@#%нутая-шлюха, — выпалил фиксер, когда Майами выхватила пистолет из скрытой кобуры в цельнометаллическом бедре.           Если бы она наставила пушку на него, то он бы, пожалуй, выхватил свою в ответ. Но он стоял, как вкопанный, не шевелясь, почти не дыша. Не потому, что боялся, что Мэй выстрелит первой и ранит его прежде, чем он успеет вытащить ствол. Он стоял, как вкопанный, потому что Майами вообще в него не целилась.           Ирландец не дурак. Он знал, что один-два выстрела еще можно пережить.           А вот выстрел в пару десятков ящиков с патронами, которые разлетятся по замкнутому помещению, как выпущенные из хлопушки свинцовые конфетти, пережить было куда сложнее.           — Майами...           — Закрой свой поганый рот и даже не вздумай сыграть в ковбоя, чомбатта, — она выставила в его сторону руку с сигаретой, целясь в груду ящиков. — Прямо сейчас мы с тобой заключаем сделку по оптовой продаже сорока пяти чертовых планов канализации под Студио Сити, по две сотни за каждый лист. Да, всех сразу, — оскалилась медиа, когда ирландец попытался открыть рот, — и все деньги на стол.           — Майами, тупая ты сука, если ты сейчас выстрелишь в эти ящики, — как можно спокойнее попытался проговорить фиксер, краснея от напряжения прямо на глазах, — то получишь в свое хромированное тело центнер чертового свинца, после которого тебя можно будет использовать только в качестве сита для кокосов. Ты же не настолько поехала крышей, чтобы превратить свои дорогущие импланты в сраное ничего, верно?           — Ага, — Майами улыбнулась. — Два десятка ящиков с патронами. С китайскими патронами. С китайскими патронами для пистолетов размером с китайский член и соответствующим калибром, — улыбка становилась все шире, пока ирландец покрывался холодным потом. — Чего мне бояться? Что они меня защекочат до смерти?           Никогда не стоит недооценивать предсказуемость тупизны, подумала медиа.           И взвела курок.   * * *         — Так, передайте мне картошки и чем-нибудь запить.           — «Зиро» пойдет?           — Да вообще плевать. Спасибо. Так вот, я вообще не смотрю, что там крутят по ТВ, у меня и так от этого дерьма уже изображение в имплантах рябью покрывается. Монтаж роликов для репортажей Майами занимает кучу времени, поэтому пялиться на дисплей еще и дома попросту не остается сил.            — Слушай, кому ты рассказываешь, а?           — Смотрите, они прошли. Чипполина, походу, в охрану набирает одних дегенератов, раз они не могут отличить медиа от боевика из соло. Вот придурки.           — Запиши их номер, Джеф. Когда тебя уволят, Чипполина тебя примет без собеседования.           — Пошел ты, Ларри.           — Мать вашу, вы меня слушаете? Короче, дело вот в чем. Пока был в отпуске, взял себе пару банок пива и решил посмотреть что-нибудь из последних работ «Колониал пикчерз», чисто расслабиться.           — Грег Лукасиан раньше неплохо продюссировал, пока пахал на «Колониал». Я даже купил «Мессию Бесконечного Моря» на пленке, до сих пор пересматриваю.           — Насрать на Лукасиана, мне последняя часть «Ксанаду» испортила всё впечатление от трилогии. Вообще, прекратите меня перебивать, иначе я сейчас вырублю нахрен проектор и буду смотреть запись Майами с монитора, а вы попрете домой, потому что вас тут вообще быть не должно.           — Какой ты чувствительный мальчик, Кевин.           — Пошел ты, Ларри. Дай мне хлебнуть пива. Так вот, сижу я перед телевизором, щелкаю каналы по спутнику и, наконец, натыкаюсь на их последний трешак. «Киллер Механолдс с планеты Амазон».            — Боже, ты смотрел это дерьмо? Я больше не буду пить с тобой из одной бутылки, забирай себе пиво.           — Пошел ты, Ларри. Хватит ржать, между прочим, фильм хоть и дерьмовый, но в нем чувствуется влияние старой школы грайндхауза. Сюжет вообще специально выкручен до формата «без тормозов», градус бреда на экране такой, что если сидеть близко к телевизору, то брови сгорают напрочь.           — Вместе с мозгами?           — Заткнись. Дело не в сюжете. Дело в том, как поданы диалоги. Диалоги составлены просто гениально, это самое претенциозное дерьмо в мире кино. Ощущение, будто режиссер решил просто поржать над придурками, которые смотрят треш ради крови, мяса, кишков и перестрелок в сценах жесткого эксплуатационного порева. Там герои клишированы до невозможности, у них характеры такие, что об нарочитость их граней можно обрезаться, поэтому диалоги, которые они ведут, просто погружают в истерический смех.           — Господи, Кевин, ты перейдешь к сути или нет? От твоей болтовни на фоне уже уши вянут.           — Короче, прикиньте ситуацию: Механолдс, Солд и еще какой-то трансгендер из их киллер-команды наёмников хреначат полчища метамутантов-инсектоидов, все в открытом космосе. Все в поту, разгоряченные, дышат тяжело, руки дрожат от бесконечных очередей из бластера. Экшн-сцена перестрелки просто бомбическая, вокруг горы разорванного жучья, радиационный фон такой, что спейскиллеры уже скоро светиться начнут от набранных бэров – в общем, треш просто несусветный. Потом враги заканчиваются, и Механолдс видит, что у трансгендера смертельное ранение, буквально дыра в груди, туда, сука, кулак можно спрятать. В общем, транс на пределе, вот-вот откинется, Механолдс подлетает, берет его за руку, пытается закрыть рану. Разумеется, понимает, что товарищу всё, он отвоевался, по щеке течет скупая слеза, все такое.           — И как ты, проникся чувствами к трансу?           — Эй, вы видели? Там, походу, у одного из охранников, из группы Мэй, крыша поехала.            — Да нет, просто бьет озноб. Наверное, на складе сквозняк или типа того. Ставлю десять баксов, что ничего интересного в ближайшие минут двадцать точно не будет. Эту часть, с дрожащим типом в маске, вообще при монтаже можно вырезать. Так вот, сцена с трансом и Механолдсом. Зрителю на транса вообще накласть, конечно, он типа популярностью вообще с самого начала фильма не пользовался, как персонажа его вообще не раскрывали, но не в этом суть. Суть в том, что потом идет крупный план, транс прижимается к Механолдсу, кое-как достает головой ему до уха и знаете, что говорит?           — М?           — «У меня никогда не было опыта в гомосексуальном тройничке».           — Боже, что за пи@#%дец.           — Вот и я об...           — Мать твою, Кевин, пока ты мастурбируешь на свои диалоги из посредственного второсортного треша с рейтингом «Z», этот охранник с ознобом бросился вперед и превратил ногу какого-то парня в кровавое месиво.           — Че?!           — А теперь ему взорвал башку босс группы. Охренеть.           — «Ко-ко-ко, ставлю десять баксов, ко-ко-ко, ничего не будет». Как тебя с такой чуйкой вообще взяли в редакторы. Мне кажется, тебе стоит забрать своё резюме и попробоваться охранником у Чипполина.           — ...           — Наконец-то ты заткнулся. Теперь бери свою десятку, Кевин, и вали мне за пивом, мать твою.   * * *         — ЭТО-НИХРЕНА-НЕ-КРУТО! Нам нужно валить из Найт-Сити первым же сраным рейсом!           — Слушай, заткнись! Я знаю три варианта, куда можно приземлиться со всем этим дерьмом.           — И куда же? В офис твоей мамаши? «Мам, мы только что захреначили полтора десятка человек, еще у нас труп с разорванным позвоночником, телка, которую мы будем нахрен пытать, и целый, мать его, саркофаг наркоты, мам, можно мы с друзьями пока это все у тебя на кухне подержим, а, мам?»           Из-за шума вертолетной лебедки почти ничего не слышно: уши заложило при первом же лихом развороте, совершенном пилотом, поэтому кричать приходилось в два раза громче. Голосовые связки болели так, будто на них всю ночь лабал концерт рокербой вроде почившего Стиви.            Отчасти Майами жалела, что Стиви сдох. Если бы ей дали время поработать с ним, то его можно было бы неплохо раскрутить для будущих эксклюзивов в WNS. Если фанаты настолько поехавшие, что мечтают жениться на исполнительнице-идору, то сколько бабла можно было бы состричь со стада тупых мокрощелок, текущих по обдолбанному рокербою Стиви с его хитом «Бремя Старого Юга»?..           Теперь они были в заднице, и нужно было что-то решать. Филиппа, похоже, отрубилась. Единственный медтех в команде истекал кровью. Схваченный ими Джекилл оказался Белой Львицей – это вообще несусветное дерьмо. И все они были придавлены к своим креслам охрененно огромным саркофагом, доверху наполненным «Вознесением». Единственным, кто не был придавленным, был лежащий на горе наркотиков Кот.           Потому что Кот был мертв.           Майами понимала, что они в заднице. Лучший вариант: грохнуть Львицу, скинуть всю наркоту первому же барыге, разделить деньги на четверых – если, конечно, Бордо выживет, – и ближайшим рейсом махнуть в Лас-Вегас. План звучал идеально, и единственной преградой был упертый, как баран, корпорат по имени Френсис Андервуд – вернее он, его планы на будущее корпорации и обещания четверти миллиона евробаксов за выполнение работы, окончание которой уже действительно маячило на горизонте.            Двести пятьдесят тысяч баксов. Нет, не так. Охрененная. Куча. Бабла. Даже иллюзорная, даже самая мизерная возможность получить эту сумму заставляла Майами думать, что самый лучший вариант не является таким уж прекрасным. Она была материалисткой и отлично понимала, что такое двести пятьдесят тысяч в мире, где грузчик за пятьсот евробаксов готов не только закрыть глаза на группу мутных типов посреди закрытой территории, но и по собственной инициативе завалить охранника, который может увидеть их через расставленные повсюду камеры видеонаблюдения.            Двести пятьдесят тысяч баксов. Нет, не так – единственная причина не выбросить Френсиса Андервуда с высоты в полтора километра.            — Вы кто, нахрен, вообще такие?           Отлично, мать твою. Теперь, в довесок ко всему этому «Just Another Friday Night», в себя пришла эта сука-экзотик-фиксер, которая им вообще нахрен была не нужна.            — Давай знакомиться, — выкрикнула Майами и с дружелюбной улыбкой вытащила из-за пазухи все еще горячий углепластиковый пистолет. — Это – Армалайт 44 смартган, и внутри него восемь очень немногословных свинцовых друзей, которые с радостью сольются с тобой в поцелуе. И если ты сейчас же не заткнешься или попытаешься выкинуть какой-то финт, то я не посмотрю ни на какие призывы общества по защите животных и завалю тебя нахер, усекла?           Всё это казалось несусветной чушью, но в этом вся жизнь в Найт-Сити. Либо в дерьме, либо на мушке, да?            Этот город слишком её затрахал, чтобы оставаться в нём с грядущей прибавкой к зарплате в четверть миллиона евродолларов. Из-за того дерьма, которое происходило в нём каждую секунду, в её жизни появилось слишком много лишнего.           Кое-как вытащив киберноги, она встала над саркофагом. Саркофаг с наркотой все еще представлял очень ценный актив.           А вот бездыханно лежащее на нем тело Макото Мэзэру – нет.           «Какого... хрена... ты...» — выблевывая кровь, попытался что-то спросить Бордо, пока Майами отрывала от тела нетраннера киберруку.           — Ограняю лучшее, — проговорила она, откладывая руку в сторону, — и отсекаю лишнее.           Мгновение – и выброшенное в открытый люк тело Кота со свистом скрылось из поля зрения.           Мгновение – и лишнего в жизни Майами Мэй явно стало меньше.      

  Томми Ли Роб. Литта Хирш. Наталья Краковски. Пин Си Лиао. Джексон Ричер. Антон Чернышев.   Нет. Никогда не слышал. Не видел, чтобы кто-то туда заходил. Хм, а они местные? Нет, извините, ничем не могу помочь.    Молчание закрытой двери. Скрежет проворачивающегося ключа, глухой щелчок замка – явно не в том положении, после которого дверь отпирается. Брань сапожника. Угрозы вызвать полицию. Дуло дробовика, высунувшееся через приподнятый пластик собачьей заслонки. Углепластиковый Sternmeyer Type 35 в дюймах от твоего лица, с насмешливым предложением его отсосать.    Оскал ослепительно белых зубов на твоем цельнометаллическом медиалице. Улыбка, больше похожая на обожженную пробоину в броне, под которой блестят гильзы неиспользованных снарядов. Не произнесенная вслух угроза перекусить углепластик с той же легкостью, что и перекусить этому макароннику что-нибудь другое. Растянутая фраза в качестве ответа на предложение, чеканка каждого слова. Ты не лезешь за словом в карман. Ты говоришь, что отсасываешь только смартганы.   Томми Ли Роб. Литта Хирш. Еще четыре имени по буквам проговариваются в микрофон сотового, пока из динамиков до тебя доносится скрип бумаги, терзаемой шариковой авторучкой. Сухие, но бодрые обещания разузнать, что все это значит – судя по всему, у Хауэра сегодня ночная смена.    Только сейчас ты понимаешь, что имени мулатки-нетраннера не было нашито ни на одной из курток. Как и имени фиксера с лиловыми волосами. Только сейчас ты вспоминаешь, что первая сдохла. Кажется, об этом говорил кто-то из эйджраннеров, после того, как вы раскололи драгдиллера в пустующей квартире Комбат Зоны. Кажется, ты тогда даже что-то почувствовала.   Жалость к слабости человеческой плоти, беззащитной перед массивом мясорубки ночного города?   Сухое, металлическое презрение, которого достоин каждый, кто вышел на улицы Найт-Сити и проиграл?   Или, может, запах воздуха, испорченного щедрыми испражнениями из задницы обгадившегося бродяги?   Потоки отравляющей квазиинформации, ежесуточно вымывающей заметки в оперативной памяти из русла извилин головного мозга. Реклама на билбордах, реклама по телеку, реклама на радио. Реклама, интегрированная в плейлист аудиотреков малоизвестного уличного рокербоя, чьи произведения буквально пару часов назад стали хитами благодаря преждевременной кончине исполнителя. Если бы его кишки развесили на проводах, то он бы даже пробился в чарт «ТОП-10» на каком-нибудь грошовом музыкальном канале. В любом случае, этот информационный шлак размягчает башку круче, чем искрящая микроволновка: тебе приходится здорово потрудиться, чтобы вылезти из осевшего под черепной коробкой пепле бескрайней тупизны, чтобы вспомнить детали.   Имя – это узловая точка. По крайней мере, подобное тебе затирал фрилансер из компьютерных червей, которого тебе посоветовали для поиска информации. Если ты объект имеет имя и ты его знаешь, то у тебя есть отправной пункт для неосознанного, почти потустороннего транса в симбол-потоках киберпространства. Имя – это финикийский «алеф» в сетевом блуждании, предваряющий груды костей в шкафах. В шкафах, в датабазах людей, в грязном белье не подозревающих о проникновении в их личную жизнь пользователей. Тот нетраннер, Лейни, был психом, помешавшимся на философии узловых точек, но тебе было плевать, пока он делает свою работу и делает свою работу исключительно хорошо. Он говорил, что ему нужно больше времени, и тогда он найдет в киберпространстве узловую точку, ведущую на нижний уровень – туда, где потоки мировой информации не нужно расшифровывать. Туда, откуда их нужно просто черпать.    Он говорил, что ему нужно больше времени, поэтому он торопился, работая на износ и просиживая в деке неделями. Но хлопок выстрела, разорвавший тишину у его затылка, как всегда оказался быстрее.   Томми Ли Роб. Литта Хирш. Нетраннер-мулатка, кажется, отбросившая копыта. Еще четыре неизвестных тебе имени. Еще несколько непонятных имен: ты окончательно убеждаешь себя, что это имена эйджраннеров – среди них есть имя Филиппы, имя Андервуда. Только имена тех, кто успел тебе представиться, убеждают тебя, что это имена тех эйджраннеров, с которыми ты лезла в пекло «Ложи Пророка». Ты помнишь, что, кроме тебя и слащавого корпората, на том сборе в задней комнате бара «Дохлый бустер» больше не представлялся никто. Ты догадываешься, потому что умеешь считать, что чьей-то куртки явно не хватает.    Имя – это узловая точка. Без него в потоке информации ничего не существует. Без него ты даже не можешь понять, кого, сука, там не хватает.   Ты прикрываешь глаза, утомленные очередным ночным забегом, очередным шагом к хронической бессоннице.    Ты ухмыляешься в темноту Найт-Сити.   [ . . . ]   Ты прикрываешь глаза, утомленные очередным ночным забегом. Глаз – тот самый, живой – немного слезится: он пересох от сигаретного дыма, от испарений на улице, от пыли, от очередного ночного забега. Он немного слезится от того, что он немного живой, человеческий. Взгляд сквозь него напоминает взгляд сквозь запотевшее окно автомобиля: из-за этого различия с ясной, четкой картинкой киберглаза ты чувствуешь дискомфорт. Чаще моргаешь, пытаясь выжать из замыленного ублюдка полноценную, стоящую слезу. Представляешь себе какой-то трагичный момент в жизни, вроде смерти сестры или победы республиканцев на выборах. Тебе не удается: приходится смириться с мыслью, что актриса из тебя говно.   Ты ухмыляешься в темноту Найт-Сити.   Дисплей тухнет, как только ты складываешь телефон и каким-то механически незаметным, интимным движением убираешь его в карман, будто стоишь на сцене перед миллионом внимательных глаз и пытаешься спрятать в карман вибратор. Под металлическими микропластинами век пробегают только что увиденные строки принятого сообщения. Абонент, который ей неизвестен. Адрес, о котором она не слышала. Дата, которая оторвана от сегодняшней ночи в семь с половиной суток.    Забавно, что никто из группы не потребовал себе выуженный у похищенной цели мобильник. О нем будто все позабыли, он будто канул в лету: информация о нем перемешалась с дерьмом квазиинформации, и никто не решился сунуть руку, чтобы достать его обратно. Этот мобильник тоже был узловой точкой – охрененно важной узловой точкой, которая ведет к святая святых, к основе протянутой тут паутины.    Этот мобильник вел к узловой точке. Этот мобильник вел к имени.   "Где Уинстон Бордо?"   Ты открываешь глаза, и видишь, как в десятке метров от тебя избивают уличную торговку суши, лицо которой, из-за вздувшихся под глазами опухолей, теперь действительно напоминает японское. Ты оценивающе смотришь на силуэты бустеров, обрабатывающих её: тяжелые пистолеты, грубые движения уличных бойцовских псов, ни намека на профессиональное боевое искусство. Металлическое лицо растягивается в холодной улыбке, когда ты смотришь на их уродливые киберпротезы рук. Полустертая надпись «Made in USSR» на предплечьях, торчащие шестигранные гайки, будто нарочно вымазанные в черной смазке, чтобы подчеркнуть и без того бросающееся в глаза убогое уродство моделей.   Два урода с конечностями из дерьмового советского чугуна, избивающие в переулке торговку суши. Если бы ты не слышала, что они выбивают из неё информацию, то подумала бы, что это пародия на ленинское раскулачивание. Информация – имя: теперь бустеры, которым открылась узловая точка, предпочитали двигаться дальше с помощью старого доброго ультранасилия.   Ты хочешь пройти мимо, но уже догадываешься, что с тобой не так. Когда вы разошлись с Филиппой, ты уже чувствовала, что с тобой не так. Чтобы пройти мимо, тебе нужно закурить. Сигарет нет, тебе не спустить пар парой едких затяжек. Теперь тебе, Майами Мэй, остается только наблюдать со стороны, как твоя хромированная цельнометаллическая оболочка вытаскивает из-за пазухи углепластиковый пистолет. Это напоминает процесс, описанный в статье глянцевого игрового журнала, случайно прочитанного тобой во время поездки в такси у водилы, говорящего с тяжелым абхазским акцентом.    «Спать. Пить. Убивать. Игрок теряет полный контроль над персонажем, ибо тот становится одержимым Зверем».   Одержимость Зверем. Что-то про грань Безумия. Грех, подобный полному извращению. Ты фыркаешь, вспоминая словесные обороты в этой статье; ты фыркаешь, понимая, что это лишь малая толика того, что чувствует поехавшая головой машина для убийства, прошитая киберимплантами до уровня отторжения самого понятия «эмпатия» на генетическом уровне.    Тебе, Майами Мэй, остается только наблюдать из подкорки сознания, как твоя хромированная цельнометаллическая оболочка достает углепластиковый пистолет, приближаясь к бугаям-бустерам и их жертве. Подходя ближе к двухметровым амбалам, ты замечаешь, что их головы выбриты наголо, а голоса хрипят, будто посаженные динамики: подходя ближе, ты различаешь в их хриплом требовании информации об Уинстоне Бордо легкий русский акцент.    Подходя ближе, ты понимаешь, что заху@#%ишь их не потому, что хочешь помочь милой девахе с радужным ирокезом на башке, или потому, что не любишь русских. Даже не потому, что тебе интересно, кто, мать его, такой этот Уинстон Бордо. Сейчас, стоя прямо перед пропастью киберпсихоза, ты понимаешь, что заху@#%ишь их чисто из спортивного интереса.   — Gde Uinston Bordo, tupaya ti... — хрипло громыхает один из бугаев, вдавливая череп торговки в пластик прилавка.   Точнее, хрипло громыхал. Ровно до тех пор, пока ты не появилась в его периферийном зрении с пушкой наперевес.   В твоем искрящемся, забитом в угол киберпсихозом подсознании моделируется иллюзия любопытства – гормональная реакция подчиненного имплантам организма, которая пытается оправдать твои действия, обмануть тебя. Судя по тому, что ты все еще смотришь на себя со стороны, это непросто. Ты чувствуешь легкое жжение навязываемой мысли – мысли о том, будто тебе интересно, зачем эти два совьет-раша-боя ищут парня по имени Уинстон Бордо. Хорошо, очень хорошо: ты достаточно сильна, чтобы не подчиниться внушению. Ты достаточно сильна, чтобы плюнуть в свой мозг мыслью о том, что тебе насрать на этого Уинстона Бордо.   Уинстон Бордо? Никогда не слышала.   Теперь счет идет на секунды.   Они резко выхватывают стволы, направляют их на тебя. Разумеется, не профессионалы – так, любители, не аккредитованные корпорациями, не проводящие время на стрельбище, если не считать стрельбу по банкам и бомжам в Комбат Зоне. Проблема, пожалуй, в том, что сто процентов жителей СССР практически с младенчества берут в руку ствол. Поэтому это не пустые вые@#%ны обнаглевших бустеров, когда они направляют на тебя пушки – это реальный шанс получить п@#%ды.    И ты понимаешь это, когда они почти синхронно сдавливают спусковые крючки, опережая тебя на мгновение.   Отлично. Представь, что ты упала в озеро. Упала в озеро и глотаешь воду, Майами, в попытке надышаться кислородом. Сквозь толщу воды ты видишь, как амбалы подбегают к твоему оглушенному выстрелом в грудь телу и пытаются тебя отмудохать в рукопашной – судя по всему, чтобы попросту сберечь патроны.   Вот так. Твоя жизнь ими оценена ниже, чем пара свинцовых пломб в упор.   Пожалуй, все-таки хорошо, что русские – конченные идиоты.   Ты выныриваешь. Ты отскакиваешь в сторону, пока эти мудаки пытаются понять, на каких чертовых рефлексах твоя цельнометаллическая туша уклонилась от их ударов. Ты крепко сжимаешь смартган, на дуло которого накручена оглушающая граната. Ты стреляешь. А затем, глядя, как одному из них будто врезали битой по загривку, думаешь, что в следующий раз обязательно купишь напалмовую гранату для настоящего файершоу.   Второй бугай оказался крепче своего комрада. Крепче, быстрее и, сука, явно везучее. Он больше не хочет выяснить все в рукопашный, как настоящий боец. Он не хочет хотя бы казаться настоящим мужчиной. Поэтому он навскидку стреляет в тебя. Ты чувствуешь удар выстрела, утонувшего в звоне металла – наверное потому, что он навскидку попадает тебе в башку.    Мозги сотрясаются, явно неготовые к подобному. Сознание дрожит вместе с оболочкой, в которой заключены. Осевшая на дно информация вдруг всплывает смутными образами и обрывками фраз.   Уинстон Бордо? Парень из рекламы шлемов, верно?     Господи, зачем этим уродам понадобилась настолько не запоминающаяся образина?   Ты, наверное, хотела спросить их об этом прямо сейчас. Но у тебя, Майами, сейчас нет права что-либо предлагать. Это ты не чувствуешь обиды за то, что тебе выстрелили – и попали – в лицо.    Потому что, на взгляд киберзверя, который сидит за рулем нашей хромированной красавицы, игры с этими бустерами теперь кончились.   Ты вскидываешь пистолет. Ты прицеливаешься. Быстро, механическим движением ты дважды жмешь на спусковой крючок, прожигая бустеров насквозь ненавистным взглядом и вменяя им в вину нежелание выяснить все голыми руками.   Поэтому быстрым, механическим движением ты дважды жмешь на спусковой крючок, наказывая этих уродов за по-настоящему —   БАМ.   — неспортивное —   БАМ.   — поведение.   [ . . . ]   Я спокойна. Я на пределе.    Разглядывая два окровавленных трупа, с головами, напоминающими лопнувшие перезрелые тыквы, я наконец понимаю, для чего эти уроды искали парня по имени Уинстон Бордо.    Грязные русские свиньи, мозги которых теперь украшали влажный ночной асфальт на узкой улочке в по-семейному тихом районе Малой Италии, так упорно искали парня по имени Уинстон Бордо для того, чтобы услышать его пресловутую мудрость о необходимости ношения шлемов.   Я спокойна. Я на пределе. И, медленно подходя к лежащей и стонущей торговке, я молюсь всем известным мне оцифрованным богам, чтобы никто из бустеров никогда не послушал совета парня по имени Уинстон Бордо.   Даже сейчас, избитая этими подонками, она все равно выглядит милой. Вздернутый носик, тонкие, чувственные, юные губы, миндалевидные глаза – странно, что такая милашка не нашла ничего лучше, чем торговать суши в подворотнях Найт-Сити. Могла, в конце концов, в шлюхи пойти, это всяк прибыльнее. Я задаю единственный интересующий меня вопрос, и она диктует мне код от кассы. Я ухмыляюсь: если ты настолько тупая, что не стреляешь в первого же встречного бугая, который направляется к тебе, то я – нет.    Я хватаю её за шиворот и поднимаю с земли, словно мешок с дерьмом. Прикрываясь ей, словно щитом, я требую набрать код: после трех убийств, во время которых моя жизнь висела на волоске, я не собираюсь сдохнуть из-за «мины-лягушки», выпрыгивающей после неправильного ввода.    Может, я и параноик.    Может.   — И это всё? — недовольно бурчу я, глядя на кучу мятых, дешевых купюр. — Мда.   Иди в шлюхи, тупая ты сука. Это всяк прибыльнее.   И, судя по всему, безопаснее.   Я запускаю киберкисть в кассу, сгребаю пальцами хрустящие банкноты, кладу их в карман. Разумеется, не все – я же не собираюсь там копаться в этом днище денежного номинала, будто побирающийся маргинал в мусорном баке. Но, приглядевшись, я засовываю руку внутрь вновь и отодвигаю пластиковую задвижку, под которой явно лежит что-то более ценное.   Двойное дно в кассе, чтобы спрятать там дробовик. До которого хер доберешься в нужный момент из-за кода.    Да ты разумистка, как я погляжу.   — Арривидерчи, — бросаю я на прощание, убирая дробовик под одежду.    Она смотрит на меня с благоговейным ужасом. Мне сложно понять её сразу: я догадываюсь только тогда, когда чувствую вкус своей крови на губах – крови, которая вытекает из-под застрявшей у меня в башке свинцовой пули.   Ох. На это нет времени.   Теперь меня ждут только заведение в квартале отсюда, горячий эспрессоматик, исходящий звонок в Trauma Team, входящий звонок от Хауэра и дешевый журнал с выставленными на продажу подержанными авто.   И странные подозрения о том, что ей знаком парень по имени Уинстон Бордо.   Ты помнишь, что, кроме тебя и слащавого корпората, на том сборе в задней комнате бара «Дохлый бустер» больше не представлялся никто. Наконец достигнув дверей кафе, ты догадываешься   Ты догадываешься, потому что в том самом заброшенном доме висела куртка с нашитым на ней именем – именем парня по имени Уинстон Бордо.

И нужно было возвращаться к Майами. Может, она ещё что-то нарыла.   Она шагала осторожно, но пол все равно покрывался выщербинами белесых царапин, когда Майами перебирала хромом имплантированных каблуков особенно неудачно. Находясь на предполагаемом месте преступления – или планирования преступления, какая к черту разница? — она оставляла за собой целый ворох отметин, и это выводило медиа из себя: не хватало еще потом оправдываться перед копами, которые придут за отпечатками её цельнометаллических туфелек, чтобы сравнить с полученными здесь, в заброшенном доме Малой Италии. Мэй сомневалась, что у NCPD хватит чипов интеллекта, чтобы додуматься до такого – это больше тянуло на сюжет для детской сказки или очередного сиквела «Полицейской академии».   Однако если копы действительно эволюционируют до подобного ноу-хау, то это будет самая модернистская версия «Золушки» – свежей криминальной драмы с улиц Найт-Сити в иллюминации неонуарного хай-тека. В конце которой цельнометаллическая медиа, батрачащая на благо корпоративных дельцов всю свою сраную жизнь и промывающая для них мозги обывателям, получит в качестве подарка не обручальное кольцо, а целый, мать его, обручальный браслет, да еще и на обе руки.   Первый этаж пустовал. Он пустовал во всех, даже профессионально-исследовательских смыслах этого слова. Майами, снова стоя в прихожей и выворачивая наизнанку карманы чужого пальто, подсчитывала улов, прогоняла в голове результаты ночной поездки по Ночному Городу. Пустой дом, забитый не размороженными препаками холодильник и свежий, еще даже не заветрившийся сандвич с ветчиной и сыром. Пустой дом, отделанный под плюющую нафталином в глаза старину, с ламповым телевизором и давно впитавшим в себя золу камином из почерневшего от времени красного кирпича. Пустой дом, пустующий посреди оживленного района, изысканные апартаменты которого пользовались гораздо меньшей популярностью, чем выведенные под траходром для экзотиков подворотни.   Когда она невидящим взглядом смотрела сквозь вынутый из карманов жалкий скарб, под металлическим черепом роились осы мыслеброжжения, жаля размякшие от усталости, кофеина и сигарет извилины мозгов. Очередная монета. Очередная записка. Очередная, мать его, не выкуренная сигарета. Холодное, неспособное на эмоциональный спектр лицо цельнометаллической суки Майами застыло в гневном презрении – как застывает морда ощетинившегося тигра, если плеснуть в неё жидкий азот.    Она стояла так, дрожа от бессильной злобы, чуть меньше минуты. А затем, когда окостеневшие пальцы из холодного металла, скованные неестественной, пугающей ледяной отрешенностью, вдруг начали непроизвольно сгибаться в кулак в приливе нарастающей ярости, она поняла, что вот-вот, к полным, абсолютным и беспросветным х@#м потеряет контроль над своим собственным телом.   Твою. Мать.   Твоя профессия связана с серьезным стрессом, Майами. Ты ведь знаешь об этом не хуже меня. Насилие, ультранасилие, в которых тебе приходится вращаться каждый день, чтобы заработать на хлеб с сойкофе, ни для кого не проходят бесследно, Майами. Майами, люди ломаются здесь, как спички, и все, на что они потом годятся, пережив сильнейший психологический шок и травмировав рассудок, это предоставлять из-под себя санитарам утки на вынос. У них мозги набекрень, Майами, потому что они залезли под плинтус Найт-Сити и увидели ту подноготную, которая хуже, чем самиздат с советским порно. Обратный отсчет для локомотива, который ведет поезд в еб@#ное ничего, затем очередной поворот, излом монорельса – и все, Майами. Результат: поезд сделал «БУМ».    Раз в месяц, Майами. Таблетки, драги с улиц, гребаные кости крыс и перья воронов в шаманских обрядах номадов – все это дерьмо не поможет тебе в следующий раз, когда кровь пойдет носом и ты оторвешь руку очередному бедолаге из зрительного зала, чтобы затем попытаться забить его этой же чертовой рукой, Майами. И не говори мне про клинику. Клиника – это только часть решения твоей проблемы. Майами, ты больная сука, если решила, что твой босс просто так позвонил мне и заставил тебя явиться на эту встречу. Чтобы тебе было понятно: как только «Майами Мэй» станет субъектом в истории от третьего лица, ты уже в жопе. И тебе будет стоить ах@#енных усилий, чтобы не стать эпицентром очередного кровавого месива.    Думай головой, тупая ты сука.   Я спокойна. Я на пределе. Я содрогаюсь в удушающем спазме, и тело, позвякивая, содрогается вместе со мной. Ставший вдруг свинцовым воздух звенит от статики собравшегося вокруг меня напряжения, грозя в электрическом взрыве разлететься на дюжину кровавых ртутных осколков. Воздух звенит и грозит разлететься, разрывая пространство вокруг себя рублеными шариками поражающего элемента. Ощущение такое, что сейчас, для воспроизведения в жизнь динамической детонации, воздуху не хватает только блеклой, едва заметной искры. Воздуху не хватает искры, чтобы превратить все вокруг во вторую, мать её, японскую Хиросиму.   Чтобы оставить от этого места выжженное ничто, дрожащему воздуху не хватает только искры.   Мне, собственно говоря, тоже.    Я спокойна. Я на пределе. Треск в ушах, словно под черепом искрит обожженная киберпсихозом проводка. Давление изнутри такое, что голова разрывается на части, трещит по заваренным швам. Барабанные перепонки залило расплавленным воском, отделяя меня от звуков окружающей действительности. Кровоточащие десны ноют от напряжения.    Надо возвращаться, Майами. Может, ты еще что-то нароешь.   Может.   А может нет.   — А может кто-то убирает костюмированных героев, — выдавливаю я через боль стиснутых зубов, и чуть не валюсь на пол от темноты в глазах.   Чуть не валюсь на пол от темноты в глазах. От темноты долгожданного, настигшего меня наконец облегчения.    Я спокойна? Да, я спокойна. Свободная рука впивается в косяк двери, удерживая меня на цельнометаллических каблуках. Удерживая меня над разверзнувшейся бездной киберпсихоза. Глотаю затхлый, проржавевший воздух. Еле удерживаюсь, чтобы не сблевать и не оставить копам еще больше улик для возможного расследования. Мутит так, будто я снова читаю сводку новостей News 54.    — Здесь нихрена нет, — я даже не пытаюсь завуалировать усталость металлическим тоном голоса. Ослабшее тело сейчас горело: казалось, что кожа под металлической оберткой покрывалась каплями вымученного, соленого пота. На вопрос Филиппы, составленный из обрезков обнаруженной информации, я обессиленно качаю головой. — Томми Ли Роб и Лита Хирш? По крайней мере, теперь это хоть какая-то зацепка. Нужно будет проверить их.   Нужно будет проверить их. Но не сейчас. Сейчас я судорожно подбираю слова, конструируя их в связное и, надеюсь, дельное предложение.    — Заброшенный дом посреди жилого района, который использовался бандой настолько отмороженной, что никто из местных бустеров до сих пор не подумал присвоить его себе? — я даже присвистываю, подчеркивая идиотскую иронию ситуации. — Пока мы не убрались отсюда, нужно опросить возможных свидетелей. Может, они запомнили номера машин или знают мудаков, которые здесь все устроили. Ты же не против?   Ты же не против, Филиппа, уйти в ночь для поиска информации, рискуя нарваться на банду бустеров и оставить за собой очередную гору разорванных трупов?   Я пинком открываю входную дверь, и ты понимаешь, что я не против.   Более того – я жажду этого.

  Она знала неписаное правило Ночного Города, которое пытаются замазать неоновым блеском и оседающей ватой едкого смога, словно новым слоем краски поверх кричащего правду граффити: что бы ты ни делал, ты всегда либо в заднице, либо у кого-то на мушке.    Обычно те, кому открывается эта простая, восьмибитная истина, приходят к глупой мысли о тождественности этих исходов. Майами всегда была лузером в арифметике, когда вычисления выходили за рамки финансовой грамотности при получении оклада, однако даже она не ставила знак «равно» между «ты по уши в дерьме» и «на тебе точка коллиматорного прицела».   Её опыт утверждал, что из дерьма любой консистенции обычно можно выбраться.   А вот из гроба – нет.   — Здесь направо, — бросила она таксисту, старательно сохраняя в голосе непоколебимое спокойствие.    Из проема, оставленного наполовину опущенным стеклом пассажирской двери, в салон бил прохладный воздух, перемешанный с паром из-под люков городской канализации. Разумеется, о свежести воздуха можно было только отпускать сортирные шутки, поэтому она непрестанно курила, мирясь с обжигающим глотку сухим и едким дымом ради мятного эфирного масла ментоловой пропитки. Поднимать стекло она не собиралась – внутри машины, пропахшей специями из-за таксиста-индуса, кислорода не было в принципе.   Очередное такси, пойманное на улице. Очередной таксист-индус, лицо которого, покрытое глубокими морщинами и жестким волосом вьющейся бороды. Очередная дорога по адресу, ведущему в никуда.   Мэй, хоть и старательно сохраняла внешнее спокойствие удава, была на взводе. На пределе. Она прокручивала в голове поганую мысль о том, что жизнь в каменных джунглях Найт-Сити, под кокосами из падающих дирижаблей с цветастыми баннерами рекламы, ничему её так и не научила. Что-то вроде ошибки выжившего, которая работает на собственное сознание, убеждая пациента в том, что молния не бьет в одно и то же место дважды. Цитируя классику неофилософии культурных мемов, «ты снова и снова подставляешь ногу под пулю».   Она знала неписаное правило Ночного Города, и надеялась, что повидавший виды таксист, сжимавший засаленными ладонями баранку автомобиля – тоже. Лучше сидеть по уши в дерьме, в водительском кресле потрепанной «Мазды» девяносто пятого года, молча держась за руль и поворачивая там, где тебе скажут, чем пытаться убежать от выстрела из снайперской винтовки, виляя на своем корыте по скользкому асфальту, верно?   Особенно, если винтовка в руках у такой суки, как сидящая позади соло.   — Здесь опять направо.   — Эээ?.. — уточнил водила, подозрительно вглядывающийся в беспрожекторную темноту узкой улочки, отходящей от окружного хайвея.   — Здесь опять направо, — настойчиво повторила Мэй, засовывая руку за пазуху жакета и недвусмысленно щелкая предохранителем. — Если поедешь иначе, остановишься и сдашь нас копам или выбросишь в другом месте, она, — медиа кивнула в сторону Филиппы, — догонит тебя одним выстрелом.   Это выглядело тупо – протащиться по хайвею меньше километра и снова свернуть с него. Майами было плевать. Во-первых, потому что она старательно вглядывалась в отражение бокового зеркала, чтобы заприметить возможный хвост. Во-вторых, она перестала доверять чертовым таксистам, и ей было бы только в радость пустить одному из них пулю в висок. В-третьих, это было практической демонстрацией заветной аксиомы про дерьмо и мушку.    И сейчас, когда в машине сидела Филиппа, эта демонстрация явно имела куда больший эффект.   — Это – то, что я обнаружила у себя в кармане, когда пришла домой после нападения, — хромированная рука согнулась в локте и прошла над головой, протягивая соло небольшой полиэтиленовый пакет с монетой и смятой бумажкой. — Мы едем по этому адресу, но выйдем чуть раньше, буквально в паре домов от пункта назначения. Второй предмет, — она сделала акцент на слове «предмет», чтобы Филиппа не подумала назвать его монетой или вообще задавать о нем какие-то вопросы, — без жучков или особых опознавательных знаков, я проверила. И он явно не мой, я не ношу в кармане подобную мелочь.   Она тут же виновато поморщилась, когда произнесла «мелочь», и покрепче сжала в руке рукоятку пистолета. Теперь Майами пялилась на таксиста, ожидая хоть какого-то отклонения от нормы в его поведении. Однако таксист был явно благоразумнее.   Это Майами устраивало, и она вытащила кисть из-под одежды, подхватывая пальцами тлеющую сигарету. Ты не идиот, думала Мэй, и это славно. Ты не полезешь в мобильник, рацию или еще хрен знает куда, чтобы пробурчать в микрофон о двух суках, которых тебе поручили доставить до определенного места и выбросить на обочину. Твои руки на руле, и это славно.   Крепче за шоферку держись, баран.   — Выйдем здесь, — сказала она, вытягивая из кармана смятую банкноту. — Тормози.   Скрип тормозов, короткий визг шин, скользящих на мокром асфальте. Таксист отчаянно благодарит Мэй за деньги на своей тарабарщине и стремительно уезжает, так и не узнав, куда они вообще ехали. Наверное, он рад, что эта поездка закончилась и он может снова уехать в свое дерьмовое будущее, не беспокоясь о том, что его череп окажется в линзе прицела.   Для него все закончилось.   Для них – только начиналось.

Пиу пиу. У меня в ту ночь был выбор между Селеной и Лайон, но я сделала ошибку х) прости, Пантера!

Мой каблук давит грязную сырость, и из неё выбрасываются в воздух миазмы промозглого тумана. Холодный воздух обжигает кипящие легкие. Занавес мрака давит на зрительные нервы, стягивая мозг тисками действительности и выжимая в сосуд из костей тягучую, черную нефть бурлящего страха.    Мне кажется, что из носа сочатся мертвые капли, оставляя на цельнометаллическом лице толстые линии и собираясь на подбородке. Я едва дышу, перебирая конечностями потрескавшейся кладке переулка. У меня нет времени на то, что мне кажется – у меня есть время только на то, что является уродливой, отвратительной картиной реальности. Той реальности, которая не принята обществом. Той реальности, которая закрыта ширмой мастерски созданной иллюзии.    Той реальности, в которой меня, Майами Мэй, подменили на грубую, лживую копию.   И прямо сейчас эта реальность убегает от меня, сжатая кирпичной кладкой Комбат Зоны.    Грубая реальность. Пятно на бесценнейшем гобелене, укрытое от посторонних глаз нитью гениального кукловода. Пятно, которое видит лишь тот, кто смотрит на изнанку работы. Пятно там, где пролегает тонкий, блестящий клубок моей жизни, расшитый и убранный за рамки шедевра.   И всем наплевать.   Она пытается скрыться в тенях, падающих грешным мраком с вершины купола Ночного Города на оборванные провода нашего существования. Она пытается скрыться в тенях, но тени неподвластны её воле. Она не знает, каково это – жить в тени: она привыкла блистать с телеэкранов хромированной тушей, заливая в уши зрителей сладкую патоку лжи, из которой и была рождена. Она привыкла красть чужое – чужое внимание, чужую страсть, чужую жизнь, – чтобы не чувствовать себя ущербным, бесполезным куском металла в блестящей обертке, потерявшим всякую связь с человечеством. Она никого не подпускает достаточно близко к себе, чтобы не стало понятно: все, что скрывается за металлической маской – это дешевый пластик бездушной марионетки; она лишь гиньоль в пьесе ярмарочного театра, вжившаяся в роль и готовая довести сюжет до конца.    Вы не должны верить мне. Вас не спасут раскаленные взрывы углепластика, вам не поможет рокот автоматной очереди, не убережет лабиринт киберпространства, запаянный в сплетенную гроздь электрических кабелей. Ваши деньги не смогут смыть макияж этой куклы, не откроют её грубый оскал, которым она провожает вас под слоем театральной штукатурки. Вы сами увидите её истинное лицо только тогда, когда мастер решит, что ваше время на сцене подошло к концу.    Я нагоняю её. Я уже вижу её глаза. Вижу ту стеклянную бездну, которую вы приняли за истинную Майами Мэй.    И все, что застыло между нами – это углепластиковый ствол смартгана, на боку которого выбито «Sternmeyer Type 35».     * * *     Эта сука стоит напротив меня, закутанная в грязное тряпье, и зубоскалит из-под складок капюшона. Я вижу отсюда желтизну на её эмали, и это приводит меня в еще большую ярость. Она видит отсюда патрон в стволе нацеленного ей прямо в лицо пистолета.   Мы стоим посреди переулка Комбат Зоны, окутанные оседающей в ночи дымкой тумана: две черных фигуры, практически неотличимых друг от друга. Кто-то назвал бы это чудесным сценарием для болливудского кино или мыльной оперы телесериала: я называю это «раздачей автографов» преданным фанатам, свихнувшихся на почве своего обожания до такой степени, что пожертвовали деталями своей жалкой идентичности ради приближения к образу идола. Но не мне судить об этом. Мне в радость спустить курок пистолета и поставить на их неудачном косплее жирную точку.    Я спокойна. Я на пределе. Я не слушаю бред, который она, наполнив голос эмоциями, пытается выговорить.    Я вообще стараюсь не слушать тех, в кого собираюсь стрелять.   Бам.   Бам, БАМ, мать твою, я сказала «БАМ!».   Я спокойна. Я на пределе. На улице холодно, и руки немного дрожат, путая меня фантомным жжением низкой температуры. Мой хромированный палец дважды нажал на курок, собираясь оставить в костюме этой суки целых два кровоточащих отверстия в качестве личной росписи от Майами Мэй. Но свинцовые кругляши, сплющившись, со звоном опали на асфальт и укатились в сторону, как в кадре хренового боевика из 80'х. Нейроматерь божья, это что за?..   Когда эта мразь приближается и со всей силы бьет меня ногой, собираясь опрокинуть наземь моими коронными приемами тхэквондо, я скалюсь от ненависти, боли и недоумения.    Я дерусь со своим потасканным, похмельным отражением каждое утро субботы, когда просыпаюсь после пятничной бутылки виски и ковыляю к раковине, чтобы разглядывать себя в зеркало и обещать себе никогда больше так не делать.   Судя по всему, теперь отражение выпало в реальный мир, как Алиса из Зазеркалья, чтобы заставить меня сдержать слово посмертно.   Мы махаемся ногами на манер балерин, способных ступней превратить голову случайного зрителя в лопнувший арбуз. Она дерется так, чтобы превратить меня в проржавевшую отбивную; я дерусь так, чтобы не содрать хром об эту цельнометаллическую суку.   Вы знаете, что происходит, когда бесподобный оригинал сталкивается с жалкой пародией в смертельной схватке. По законам жанра, они сначала идут на равных, отвешивая друг другу ощутимые удары до тех пор, пока сил драться уже не будет. Несмотря на то, что силы ушли, танец смерти не останавливается – протагонист и антагонист, избитые до последних уровней мортала, своими безумными атаками намерены выжать из противника всю кровь до последней капли, поскальзываясь на собственных кишках. Затем идет мотивирующая музыка, объектив берет героя крупным планом и мы видим, как в его глазах пролетает вся жизнь и все, что он в ней ценит. Протагонист собирается с силами, сжимает кулаки и одним выверенным ударом в слоу-мо, сопровождаемый металлическим запилом, выводит свое альтер-эго из игры, добивая все коронной фразой вроде «В живых останется только один».   Финальная сцена.   Окончательное раскрытие любовной линии.   Нарезка с закатом.   Конец.   Я спокойна. Я на пределе. Перед моими глазами ничего не пролетит, и я не собираюсь доводить себя до состояния полумертвой консервной банки с торчащими отовсюду проводами. Поэтому я просто бросаю в эту мразь припасенную гранату и наслаждаюсь физиономией её слепого ах@#%вания, разгоняя дробящую каждым сокрушительным ударом ногу до сверхсветовой.    Она что-то невнятно бормочет, пока из её рта проливаются на землю пинты изрыгаемой крови. Что-то о украденной жизни. Что-то о пощаде. Что-то о том, что я лишь кукла, сваренная по её образу и подобию. Я широко улыбаюсь в ответ, занося ногу.   Я прикрываю глаза в экстазе, когда снова всаживаю хромированный каблук ей в искореженную грудь под гремящий в ушах крик «FINISH HER!».   Я достаю сигарету, и фильтр пропитывается каплями её крови.   Я достаю зажигалку и устало, но деловито закуриваю.   Конец.       * * *     Я раскрываю дверь квартиры и скидываю на пол потрепанную в ночном переулке одежду. Я давно тут не убиралась: вихрем поднимается пыль, перемешанная с пеплом истлевшего табака, но мне наплевать. Обнаженная и достающая из имплантированной кобуры, скрытой в бедре кибернетической ноги, очередную свежую сигарету, я снова закуриваю и иду в душ. Я гляжу на себя в зеркало холодным, оценивающим взглядом. Я усмехаюсь – я выгляжу, как блестящий портсигар.    Я не убираю сигарету, когда встаю под поток холодной, освежающей воды: душ остужает мою голову, дым приводит её в порядок. Это позволяет мне сконцентрироваться на предшествовавших обстоятельствах. Это позволяет не забыть мелкие детали.   Когда я добила эту суку, меня чуть не накрыли копы. Именно так, копы. Копы в Комбат Зоне. Копы в Комбат Зоне? Да, я тоже слышала такой анекдот.    Эти двое могли оказаться там случайно. Молодой коп с горящим взглядом и малиновыми волосами, известный на улицах за свою принципиальность в борьбе с преступностью – кажется, новые выпуски комикса «Судья Дредд» писали по его криминальным приключениям, – и пожилой полицейский в тяжелом пальто, кожа которого была покрыта глубокими складками морщин. Малина и престарелый детектив, появляющиеся из подворотни через пару секунд после того, как я укладываю собственную копию на сырой асфальт – слишком много странных совпадений в этом закрученном психологическом триллере с элементами китайского боевика.   Я обтираюсь полотенцем. Выхожу из душа, цокая блестящими каблуками. Скоро я переезжаю в Вестхилл, и мне нужно собрать вещи. Полчаса назад меня чуть не убили, и мне нужно продолжать расследование.    Я бросаю на стеклянный стол чип, вырванный у этой стервы в качестве улики – или, возможно, даже трофея. Он позвякивает, будто отбивая вой казненной в переулке суки, посмевшей назвать себя моим именем.    М-м-м. Услада для моих ушей.   Я выкладываю рядом телефон. Затем еще один – тот самый «чистый лист», которым я цепляюсь за расследование. Я опускаю руку в карман, чтобы выудить оттуда мятую пачку сигарет, но мои пальцы находят там нечто большее.   Я понимаю, к чему все идет.    И я набираю твой номер.      

  ВСЕМ ПИС, спасибо за игру <3  

- Я бы хотела обратить внимание на то, как Чеширу плевать, кто станет жертвой нашего нерадения, - с грустью и утомлением в голосе протянула Тинкер, не поднимая головы на осуждающих её Сказаний, - будто его единственная задача - просто высказать свое мнение, присоединившись к большинству и убрав от себя всякие подозрения. Тем не менее, те, кто вменял мне в вину отсутствие высказанной позиции в первый день, должны поднапрячь свою память и понять, что не услышанный голос не равен голосу не высказанному. Более того, тот самый мой, не услышанный голос клеймил именно преступника. Посему подобные обвинения, основанные на уликах в виде моего отсутствия, явно беспочвенны.   Кроме того, - продолжала она уже куда более оживленно: её голос начал заметно набирать силу, - Брэндиш в своем обвинении сделал упор на том, что я могу быть как одиночкой, так и причастна к группировке. Не хочет ли мистер Брэндиш сказать, что оказавшийся по ту сторону перебежчик до сих пор работает в некой команде, несмотря на то, что потерял обоих своих партнетров еще до того, как был завербован? Это попросту смешно, - Белл скривила губки в легкой усмешке. - И друг Кровавой Мэри, и последний из агентов Змея-Горыныча работают поодиночке, а потому выследить их, не загубив при этом прочих - непростая задача.   Но я хочу обратить куда большее внимание на кое-что другое - слова Пастушка о том, что он просил вчера не голосовать за ним или поддержать его голос. И в результате действий, сокрытых в ночи, кое-что выяснилось - а если не выяснилось, то явно ниспослало нам догадку или непрозрачный намек на действия . Слова Пастушка о том, что он может поддержать свою кандидатуру на голосовании - не более, чем просто слова: в любом случае, его трогать, как мне кажется, явно не стоит.    Меня можно проверить ночью, чтобы развеять сомнения. А вот Джека все-таки нужно допросить грядущим вечером. Те, кто действительно хотят потянуть время для того, чтобы справедливость восторжествовала, а не для того, чтобы принести выигрыш для Сказаний с темным сердцем, прислушаются ко мне. Это - моя окончательная исповедь.   Тинкер театрально подняла голову, заломила руки за спиной и прильнула к стене, будто ослабшая во время ночных блужданий нимфа дивного сада. 

— Если вы меня внимательно слушали, то перед тем, как я озвучила свою мысль, моими устами были произнесены имена двоих, к которым у меня доверие отсутствует. Сэр Маршал и вы, Джек. Получив негативную реакцию и достаточноые объяснения, что моя догадка не имеет полного смысла и логики, я её отбросила и решила к ней не возвращаться. Я прислушиваюсь к людям, и в данный момент, кстати, версия Багиры может быть достоверной, надо её обдумать перед тем, как изменить решение, — фея опустилась на стул. — И если вы не против, то я бы присела рядом, нальете? Сегодняшняя ночь может стать последней не только для вас, но и для меня, кто знает. Ведь их двое, быть может и умрем вместе.

— Это была просто мысль, не более, - фея перевела взгляд в стону рыцаря. - Мистер Маршал (переголос), как я сказала и ранее, до своего безумного суждения, у меня имеются и другие мнения насчёт некоторых сказаний.

— Мне всё-таки кажется, что в этом грязном деле действительно могут быть замешаны такие персоны, как Джек или сэр Маршал, — Тинкер скрестила руки и рискнула озвучить свою вторую мысль. — Хотя из головы всё никак не уходит упоминание той записки с угрозой. Про кота, — уточнила фея. — Быть может, что и Чеширский кот(мой голос) имеет какую-то связь со всей этой неразберихой. Много непонятных вещей, да, но сперва, я бы хотела окончательно убедиться в личности кота.

...Но как я вчера и говорила, голосовать против того, кто меня спас, не буду, просто из принципа. Тем более, голосов, как я вижу, и так достаточно. Можете считать это недальновидностью, Пожалуй, я буду оригинальной и проголосую против Тинкер. Почему? Мне показалась интересной ее вчерашняя избирательная подозрительность в сторону Морфея при прочих равных условиях и сегодняшняя, как она сказала, "безукоризненность личности Маугли" К тому же в словах Синей Бороды мне показался непонятным один момент... — Быть оригинальной и правой, вещи разные. Если тебе безразличны некоторые Сказания, то могу ли я это расценивать как «я та, кто перегрызет глотку тебе и всем остальным», не так ли, хищница? — фея вопросительно взглянула на девушку. — Так в чем же вы сомневаетесь, леди, чтобы выставить меня под всеобщий суд? Я также как и вы хочу спастись отсюда, но боюсь, это желание сильнее, чем мои силы выступить в роли детектива и с точностью вычислить ту самую мразь. Ничего нового по поводу записки я не скажу, но подозрительные манеры поведения, которые действительно можно аргументировать, будут в неком роде подсказкой. К сожалению, одного дня недостаточно, чтобы составить полный анализ всех присутствующих, а пока, — фея вздохнула, — только догадки. !Багира