Аполлинария Моргенштерн

@Лорд Байрон, Майк попытается вписаться в местное общество бездомных, будет жить на улице, постепенно осваиваясь, но не предпринимая активных действий, чтобы не попасться им. Единственное исключение - попробует беспалевно сталкерить за Ребеккой и медсестричкой. Возможно симптомы шизофрении усиляться из-за полной отмены препаратов, и возможно он вспомнит что-то из своей прошлой жизни, это всё на твоё усмотрение.

@Лорд Байрон, Ты так и не всунул меня в шапку! 

Одинокому танцору оставалось лишь танцевать. В исполинском танцевальном зале. Лишённом света. Тепла И зрителей. Одному. Наедине с причудливыми тенями в облике которых игра воображения соединялись с прозрениями. Иногда они составляли танцору пару. Но в то же время нет. Ведь дикие пляски теней не были похожи на грациозные движения танцора. И даже когда танцор был в паре, он танцевал один. В вечном ожидании единственной, кто была достойна составить ему компанию. Она всегда была так близко и так далеко. Иной раз танцору казалось: протянет руку — и они будут вместе. Но неизбежно настигало осознание: их разделяло слишком многое. Танцору придётся поставить на кон всё, чтобы завоевать право быть вместе. Он был влюблён в Неё всегда. В строгий лик. Серебро лучей. Перезвоны голоса, услышанного впервые ещё в раннем детстве. Одинокий танцор хотел танцевать с Луной. Рука об руку. А пока они не могли быть вместе — танцевать в её свете, разгонявшем всякий мрак. Но сейчас над его головой была лишь темнота небосвода. Она же — под ногами. За углами домов с потрескавшейся кладкой. Под решётками ливнёвок. В разбитых фонарях. Темнота клубилась. Разрасталась, точно раковая опухоль. Булькала. Она была истинным ликом мира. Она была осознанием. Она была смертью всякой грёзы. Она… Майкл поёжился. На улицах Чикаго было зябко. Темно. Неуютно. Майку было голодно. Холодно. Хотелось доспать. От понимания того, что у него нет приюта, становилось и страшно и безразлично. Свобода пьянила, хотелось жить. Трудности давили: хотелось сдохнуть. Но сомнительным дилеммам не оставалось места в голове. Их теснил гнёт одной единственной мысли. Осознания. Откровения. Об истинном лике мира, что Майк увидел своими глазами. Он был свято уверен в правдивости увиденного и понятого, больше, чем в чём-либо во вселенной. Он не знал, кем он был. Не знал, кто он есть. Не знал, кем будет: воспоминания и личность до сих пор походили на несобранную мозаику из стекла, на котором успели потоптаться. Но знал, что мир, каким Майк знал его раньше, был чистой воды бутафорией, за которой, изо всех сил, пытались скрыть неприглядную правду. Они — это кто? Те, кто держал его в психиатрической больнице? Пытались превратить в безвольный овощ? Пустую телесную оболочку, лишённую искры разума и духа? Или нет. Постойте. Быть может всё было сложнее. Может быть они пытались пробудить его ото сна? Помочь осознать правду? Увидеть истинный лик мироздания? И всё же. Они — это кто? Майк не знал. Ничегошеньки не знал. От мыслей становилось больно. Тошнота подступала к горлу. Прямо как тогда, когда ему только-только снизили дозу. Разве что больно и тошно становилось не от всякой мысли. Нужно было передохнуть. Теперь таблеток не будет вовсе. Наверное ему полегчает. Наверное. Может станет и хуже. И где же он жил раньше? У него ведь были отец с матерью? Или один только персонал приюта? А может не было ничего кроме психбольницы? Его там и создали? Вырастили в пробирке? Просто выдумали? Майк засмеялся, цепляясь пальцами за трещины в кладке безжизненного дома посреди кромешной темноты: не глазами — так хоть на слух и на ощупь. Забавная мысль: появиться благодаря чьей-то мысли. Быть выдуманным, будто герой рассказа. Майк до сих пор не знал, какой же была прошлая жизнь. Но кое-в чём теперь был уверен. Хотя бы одна запись в личном деле оказалась правдой. Он убивал. Взаправду. Окропившая руки кровь доктора пробудила в нём нечто. Позабытое чувство. Не рождённое в тот самый миг, но похороненное, забитое вглубь. Он убивал, и ему это нравилось. Он убивал, потому что считал это правильным. Он убивал, потому что так хотела Луна. Но не только. Наверняка, Майк убивал, даже если бы она не проронила ни слова за всю его жизнь. А чего он хочет теперь? Не прямо сейчас, а вообще. В обозримом будущем. Ради чего он будет вставать по утрам и проливать кровь? Если придётся. А ведь придётся. Наверняка придётся. «Наверняка за правду», промелькнула нежданная мысль в голове Майка, покуда он продолжал петлять. Нежданная мысль, но красивая и стройная. Она понравилась Майку, и он решил на ней остановиться. Не раскручивая слишком сильно, и не вдаваясь в подробности, чего бы касалась эта правда, и что делать если она не понравится ему самому. Но первым делом нужно было передохнуть. У Майка не было дома. Если и был когда-то, то Майк о нём не знал. Значит стоило найти новый. Хотя бы на время. Наверняка Майк был не единственным бездомным. Города всегда полнились отбросами общества. Они кучковались. Сбивались в группки. Выживали. Выживать вместе всегда было проще, чем поодиночке. Особенно, если мир был таким. Майк твёрдо решил найти кого-то из бездомных бродяг. Быть может прибиться к нему. Найти помощь. Или хотя бы разузнать, где можно дождаться рассвета, зная, что тебя не растерзают чьи-то ободранные до мышц руки.

Конечно. Не торопись. Здоровье важнее.

Отрезанные члены - это сексуально.

Майк не мог остановиться. Он видел смазанные краски улиц. Вдыхал обжигающе-холодный воздух. Стирал ноги в кровь о шершавый асфальт. Не чувствуя ни радости от долгожданного освобождения, ни усталости, ни боли, гнал что было сил от ужаса, притаившегося где-то за спиной. Он бежал. Не думая и не чувствуя. На чистых, животных инстинктах. Но потом внутри что-то оборвалась, и, Майк, без сил, рухнул на колени, тяжело дыша, и хватаясь за потный лоб трясущимися руками. Нет, дело было не в усталости, он мог бы бежать и дальше, подгоняемый животной паникой. Просто на Майка снизошло озарение. Он понял, что никогда не сможет оторваться. И никогда не будет свободен. Всё вокруг было одной огромной тюрьмой, до отказа наполненной сводящими с ума ужасами. Весь грёбаный мир. Весь. Бежать было некуда. Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия. Принятие. Проносились и сменяли друг друга со скоростью неба. Под конец осталась лишь тихая безнадёжная тоска. Майк стоял на коленях, печально вздыхая и глядя на небо. Оно было тёмным, хмурым и усеянным тяжёлыми тучами.

Трачу.

Act Under Pressure + Сoolness 2 = 13

Треск. На иллюзии блаженной реальности, подвластной законам логики, понятиям «причина и следствие», «константа и переменная», «благо и зло» появилась трещина. Треск. Потом вторая, третья, двадцать восьмая, и через мгновение от блаженного неведения, сладостного забытия, иллюзорной лжи об истинной подноготной мира, для Майкла Муна не осталось и следа. ТРЕСК Она разлетелась вдребезги, разбитая на тысячу осколков, словно в том-самом-кошмаре о бесконечных слоях лжи и уродливой до невозможности принять её правде мира, что выкарабкивалась с той стороны, зияя саднящими, обнаженными от выжженной плоти мышцами, сквозь который пробивался скелетный остов осукровленных костей, сплетенных в самых причудливых и нечеловеческих сочетаниях. Неподвластная человеческому рассудку геометрия плоти, кожи и костей. Такова была правда о мире. И нельзя было принять её, оставшись в здравом рассудке. И нельзя было обрести подлинное сумасшествие, свободное от последних лоскутков здравомыслия, не увидев этот ужас, становившийся ещё невыносимей от своей неоспоримой истинности. Майк не мог думать ни о чём кроме ужаса. Этого неописуемого. Неподвластного. Невыносимого. Неудержимого. Ненавистного. Надсадного чувства, что свежевало его, забиралось в самое нутро, и вырывалось оттуда, выворачивая Майка наизнанку. Делая его уродливо сложенной куклой, в которой едва угадывались черты былого человека. Майк оказался в полной и неоспоримой власти ужаса, не в силах сопротивляться ему, возразить или отказать. Он бежал. Бежал так быстро, далеко и отчаянно, как только мог, пытаясь вырваться из этого ожившего на глазах кошмара, и не думая ни о чём ином.

Keep it together - fail

В следующий раз так и сделаю.

Endure injury - fail Да, использую ещё один Edge из Daredevil, чтобы избежать атаки

Use Daredevil + 1 Perception = 19 Then use Get the jump on them Huh

Не зная, что же делать, или зная, но до последнего не желая в этом признаваться, Майкл, первым делом, улыбнулся. Всё той же болезненной, безысходной и предельно печальной улыбкой. Легонько крутанулся на пятках, будто желая просто выйти, но замер вполоборота, понимая, что просто выйти нельзя. Не дадут. Не даст собственное сознание, расколотое на мириады блестящих и беспредельно острых осколков. Не дадут существа, рыскающие по ту сторону, и жадно тычющие истекающие серной кислотой морды в дырки между «здесь» и «там». Не дадут люди, в которых давно не осталось ничего человеческого. Майк ведь тоже один из них? Да? Или нет? Или всё-таки да? Или нет? Не зная ровным счётом ничего, Майк рванул вперёд. К доктору. Не следуя разуму, но подхваченный инстинктом. Инстинктом убийцы, забитым вглубь рассудка отбойным молотком шоковой терапии. Но отнюдь не убитым. Он просто выжидал. Дни. Недели. Месяцы. Годы. Они сливались в один бесконечно длинный и сумрачный кошмар, который подходил к своему la grande finale. В руке Майкла Муна мелькнул заточенный до бритвенной остроты, кроваво-красный карандаш. Майк намеревался вонзить карандаш в сонную артерию убийцы в белом халате, зажав тому рот рукой. Чтобы врач не сумел проронить ни звука.

— Лунно сегодня, — говорит Майк после внушительной паузы. С одной стороны — говорит будто бы невзначай. С другой — почти что шепчет. С одной стороны — болезненного вида доходяга с мешками под глазами и взъерошенными волосами. С другой — сумасшедший, который сам не знает, что у него на уме. В руке будто бы что-то сжимает. Ну или просто жмёт кулаки, то ли от нервов, то ли от мышечных спазмов. Паршивая лекарственная побочка. Никто не застрахован. — Лунно. Вот и загляделся. — Майк чуть улыбается. Улыбка такая, будто ему очень-очень больно, но он из последних сил делает вид, что всё в порядке. «Всё под контролем, бога ради, нет ничего страшного, что мои мозги — осколки разбитого зеркала на замусоренном полу." Наверное, что-то такое он мог бы сказать, если бы не молчал.   Лунно. И правда лунно. За окном луна. Зацарапанный серебряный доллар, приклеенный двусторонним скотчем на сине-чёрный картон. А вот и звёздочки с неровными краями, нарезанные явно детской рукой. Нарисованные поверх облака, неровные и едва видимые из-за глянцевой поверхности картона. Боже, если ты есть, то ты такой ребёнок. Луна даёт тебе цель, но как ней идти — решаешь ты сам. Особенно если её лучи прячутся за толстыми железобетонными стенами и ржавыми-прержавыми — будто зубы левиафана — решётками на окнах. Луна прячется, или кто-то прячет её от нас. Возможно и то и другое одновременно, а быть может вообще ничего. Все мы — маленькие дети, прикованные к голубым экранам своих больных фантазий. — Пойдём? — спрашивает Майк у человека в белом халате. Всё такой же безобидно-непонятный. С одной стороны — готов довериться. Но если что-то пойдёт не так — выколет тебе глаза собственнозубно заточенным карандашом.

Больничные коридоры, сырые и тёмные, петляли, своя с ума своей нечеловеческой планировкой. Воздух был удушливым, пропахшим мочой и лекарствами, которыми несчастных больных закармливали, будто скот, отправленный на убой. Лишали последних намёков на волю и разум, и даже саму человечность, прежде, чем вынести свой последний, жестокий вердикт. Лоботомия. Красный кружочек на пыльных страницах личного дела, выведенный с завидной удовлетворённостью. Необратимое обесчеловечение, после которого нет пути назад. Замерев на развилке, Майкл ощутил, как кружится его голова. Не от тяжести выбора. Или таблеток. Казалось, сами стены сдавливают его, будто внутренности Левиафана, что проглотил Майка и запер в своём склизком нутре, лишь чудом не изорвав желтеющими исполинскими зубами. Теперь нутро чудовища исходило спазмами, пытаясь исторгнуть Майка наружу. Истекало шипяще-кипучим желудочным соком всеми силами пытаясь устранить нежелательный элемент. Загнать поглубже, где догнивали полупереваренные кости других доходяг. Или исторгнуть наружу истошным блевком. Левиафан, уродливый, злонамеренный и вечно голодный. Всепожирающая машина. Божья кара для всех грешных, даже если они ещё не поняли, в чём грешны. Нельзя было тянуть дальше, Майк обливался холодным потом, стоя на развилке, вслушиваясь в скрипы каталок и несмазанных дверных петель. Ветер колыхал занавески на окнах. Лунный свет струился сквозь решётки, но бледно, и будто бы нехотя. Нужно было положиться на себя, показать, что Майк — не послушная кукла в руках богини, но и сам по себе чего-то стоит. О, это то, в чём Она хотела убедиться. После стольких лет. После стольких лет горькой разлуки. И тогда Майк решил. Скорее волевым порывом, чем обдуманным решением, но и это было большим успехом для изломанного доходяги, в которого его превратила психушка. Он уверенно, пусть и легонько, почти беззвучно, шагнул по долгому пути. Не одного прощания ради. Предупреждения. Кто знает? Может и доброму доктору уготована схожая судьба. Майк окажет ей добрую услугу, дав последний совет. А доверится она или нет - уже не его дело.

Имя: Майкл Мун Архетип: Сломленный Род занятий: Сбежавший из психиатрической больницы Внешность: Средний рост, вес и возраст, тёмные волосы и глаза Атрибуты: Рефлексы +2, Стойкость +1, Сила воли 0; Насилие +3, Хладнокровие +2, Душа +1, Восприятие +1, Мышление 0, Харизма -1, Интуиция -2 Страшная тайна: Психическое расстройство Преимущества: Заразное безумие (Душа), Сорвиголова (Восприятие), Шестое чувство (Душа) Недостатки: Сломленный, Шизофрения Отношения: Луна (+2): О, я уже не помню, когда впервые услышал зов прекрасной богини. Но с тех пор я верен ей, как никому, и всеми силами пытаюсь оправдать возложенное на меня бремя её слуги. Лора (+1): Маленькая неприкаянная бродяжка, чистая душа, одна из немногих, кто видит во мне что-то светлое. Нас свела случайность, я спас её от насильников, готовых покуситься даже на ребёнку, и с тех пор стараюсь за ней присматривать. Мэллори Нокс (+0): Медсестричка средних лет. Она единственная всегда улыбалась, когда давала мне таблетки, и я понял, что хочу знать о ней больше. Как можно больше. Ребекка Шульц (+1, Пыталась поставить на ноги): Старый добрый не-такой-уж-новый-доктор. Одна из немногих, кому было не всё равно. Она не идеальна. И всё же я благодарен. Очень.

Делать всё по порядку - скучно.

Нет, сама всё раскидаю.

Записываюсь!

вывороченные будни проистекают в сомнамбулезных поисках неведомого всего вырывая жестокой рукой куски самосущностного ваяю нечто которому лишь предстоит быть

во всеобъемлющем несуществовании погружаясь в червонно-липкую жижь выворачиваюсь наизнанку фрактальными витками постигая такое что не хочется жить   в черноте уютных до липкости внутренних стен самозабвенно погружаюсь в свое червивое нутро созерцаю обоюдно отточенные до остроты осколки бытия раздробленные и впившиеся жалами тысячи игл   в бессмысленности непостигнутой с зарождения всего вершу страшный лезвийный суд над самим собою палачом надсекающим необескровленную груду мяса имя которым всем есть я сам

по вечерам я запираюсь в темной комнате и рисую на обоях словами