Friendly Fire

места ещё есть?

@SnowK,спасибо, что дотянул до конца, несмотря на свои проблемы. попойка была бы хороша, но не обязательна по времени игры и наполнению сюжета было норм, больше уже чересчур, меньше - разогнаться не успеваешь, как надо тормозить. я всё, что планировал, сделал, даже грандмастера получил, что видел идеальным финалом: при других Эразмо был бы счастлив, а я не люблю, когда кто-то счастлив. не знаю, что будет с Агатой и Сваном в новой вселенной, может, они будут другими (в рамках характеров) из-за отличающегося бэкграунда, а может, я даже за них сыграю - Агату можно ввязать в любое зло, Свана во всё что угодно от некромантии до паладинства. но маленький босмер обязательно будет во всех возможных мирах таким, какой он есть. вомпердов и рыцарей полно, а кто ещё привезёт людям счастье? наркоторговля, кроме скумы, в игре раскрыта слабо. если кому-то в будущих играх захочется ввести своего персонажа в состояние наркотического опьянения - Эразмо можно встретить на любой точке карты @selena, я собирался на попойке Агатой Вардена покусать, если он не спёр деньги. будем считать, что за кулисами она это предложила. так что, при желании, овампиривайся

Эразмо переступил порог своего дома и только тогда понял, как скучал по нему; так бывает после долгой весёлой вечеринки, когда возвращаешься домой и вдруг понимаешь, что смертельно устал. Под покровом ночи он потащил в подвал мешки с золотом. Ему удалось не перебудить весь дом, но спящая чутким сном, каким всегда страдают старики, бабушка вышла из спальни; она приблизилась к нему со спины, и он вздрогнул — в своей белой ночной рубашке она походила на привидение. Даже в ночной мгле было видно, как горят интересом её большие глаза: — Дорогой, ты читал новости? В «Вороном курьере» писали о дебоше в «Короле и королеве», ограблении банка и осквернении могил, — как всегда невинно сказала она. Но Эразмо не был готов удовлетворить её интерес: — В чём конкретно ты меня подозреваешь: в пьяном дебоше, грабеже или некромантии? Она увязалась за ним, пока он разгружал лошадь, расспрашивая внука деликатно, как швея, работающая с шёлком, но настойчиво, как палач легиона. — У меня к тебе просьба, — прервал её Эразмо, вытирая потный лоб. Напрасная забота, потому что и рука его была мокрой, будто он решил на ночь глядя поплавать в Нибене. — Через час запри подвал. Три раза в день открывай дверь, клади на верхнюю ступеньку еду и ведро воды, забирай ведро с мусором и сразу же запирай. Хорошо? — О, вы не только убийцы, но и похитители? — В устах Карвен эти сомнительные занятия звучали невинно, как игра в салочки. — Оно... в мешках? — С сомнением спросила бабушка, потому что «случайно, прости, старуху ноги не держат» не раз пинала мешки, присаживалась на них, трогала руками, и оттого понимала, что внутри не было ничего живого. — Нет. Оно скоро прибудет. Наказав бабушке не покидать спальню, потому что пленник не должен её запомнить, он спустился в подвал со связкой свечей, одним ржавым подсвечником и огнивом. Эльф спрятался за мешки, искоса глядя на квадрат неясного света. Дверь захлопнулась. Лязгнули засовы. Он остался в темноте наедине со своим божеством. — Ты не боишься, что Три Семьи выпустят тебе потроха? — Вдруг подала голос позабытая галлюцинация. — Побаиваюсь, но когда эгротат будет выходить из моей крови, я про них забуду. Ломка — это больно. Как знать, может, я буду рад лёгкой смерти от рук врагов. — Ты неисправимый оптимист: даже в грядущих мучениях ты находишь что-то хорошее. За это я тебя и полюбила, а не за то, что ты подлец. Ты вовсе не подлец — ты герой: ты убил злодея и дракона. — Я — герой?! Мерзость-то какая. Если клиенты узнают, засмеют! — Маленький босмер схватился за голову. В подвале было душно; странно, ему всегда казалось, что внизу холодно и сыро. Жар разгорался, будто Боги, оскорблённые поклонением золоту, раздували наверху огромные меха. А может быть, пламя вырывалось из-под земли; жар шёл будто бы отовсюду — от потолка, от стен, от каменного пола. Он чувствовал себя оленем на вертеле. Он сбросил халат и стянул гамбез, проклиная себя за то, что не взял воды; теперь придётся ждать до завтра. От мысли, что бабушка может принести не холодной воды из колодца, а тёплой, настоявшейся на солнце, его вырвало. Пол задрожал, как будто он до сих пор был в поместье Марко и бегал от дракона. Вибрация передалась его телу; руки затряслись мелкой противной дрожью. Он упал на золото, пытаясь забыться в воспоминаниях, но представил себе безобразную голову чудовища — и его вырвало ещё раз; эльф едва успел отвернуться от мешка. Любая мысль, любое слово, вызванное в памяти, приходили к нему вместе с отвращением, с липкой, противной дурнотой, которая трясла горло, как скряга кошель, закручивая в водоворот пищевод. Лихорадка пыточными клещами сжимала его мышцы и молотом выбивала кости из суставов; рёбра раскалёнными тонкими спицами выгнулись внутри груди. Скрученные в тугой ком внутренности досылали по телу волны омерзительного жара, а кожа, напротив, похолодела, став тонкой ледяной плёнкой, которую нестерпимо хотелось содрать, чтобы охладить сырым воздухом колотящиеся и пульсирующие огнём мышцы. Он царапал её ногтями, оставляя белые полосы; он скрёб пол, закусив раздувшийся во рту язык, чтобы не выпустить крик наружу; он закатывал к потолку глаза со стеклянным больным блеском; по мертвенному лицу бежал крупный пот, и он стал похожим на таявшую восковую фигуру. Память солгала ему. Ломка — это не больно. Это очень больно. Неделю спустя   Что-то тёмное метнулось наперерез Карвен, когда она отперла поутру дверь подвала, оттолкнуло её и бросилось прочь. Ведро звонко покатилось по ступенькам и замерло внизу. Старуха спустилась в подвал, но там её ждали только забитые доверху мешки. Эразмо, пошатываясь, брёл к месту встречи. Он помнил, что неделю назад собирался явиться на собрание, но зачем — не знал; мысли спрятали от него, как труп на дне колодца. Говорят, скелеты прячут в шкафах. Глупо, если так. В колодце надёжнее. Он вглядывался в беспросветную тьму своего измученного разума и гадал, что понадобилось ему в садочке: разведать обстановку и, если что, сказать, что насчёт «бери и беги» он пошутил? В последний раз встретиться с друзьями? Провести Лореллейну и прибрать к рукам её часть добычи? Он забрался в сад, выломав примулы, и ввалился в двери, похожий на зомби: кожа его посерела, глаза утопли в чёрных кругах, а на мизинце левой руки недоставало ногтя; рядом шёл аккуратный разрез — по-видимому, кисть была загрязнена, а после вскрыта кинжалом и вычищена во избежание заражения крови. Что бы ни думал прежний Эразмо, новенький образчик смутно надеялся на то, что Фатис прирежет его за предательство, и мучения последних дней наконец закончатся. Эгротат прилип к нему, врос в его существо, пустил корни в мозг, разъел кровь и забрался под кожу; расставаться с ним было уже не жалко — ломка вымела все чувства — а до безумия больно. Как алхимик Эразмо должен был сказать, что наркотик стал его неотъемлемой частью, и он отрывал кусок себя — будто наживую пилил ножовкой собственную ногу, угодившую в капкан. Но он видел в этом и нечто мистическое: чтобы вытравить яд, нужно испытать такое же горе, какое счастье приносил каждый укол. — Лис, у меня к тебе просьба: ужесточи наказание за ввоз и изготовление наркотиков, — мрачно сказал маленький босмер и, помолчав, развернул мысль: — Чем строже кара — тем меньше охотников рисковать. Задеру цены. — А я уж было подумала: ты понял на своей шкуре, что наркотики — зло, — разочарованно вставила галлюцинация. Эльф немного оживился, когда речь зашла о должности, наверняка сулившей деньги: — Я готов, если ты подождёшь пару недель, пока я приду себя. Завязываю с наркотой раз и навсегда. Не с продажей, не дай И’ффре. С употреблением. — Живой мертвец невозмутимо пожал плечами: — Деньги я взял в минуту душевной слабости, когда ум мой был мутен от действия яда, ныне же он прояснился, и я понял, какую ошибку совершил.

У Эразмо не было времени посещать представления, однако театр нашёл его сам, да какой: Карондил с лёгкостью заменил бы труппу, сыграв все роли в пьесе. Но он не успел попросить автограф: гости из Забвения высыпали на сцену во главе со священником Карахил верхом на драконе. А может, и ней самой — Хладная Гавань меняет людей. Чудовище заметалось, разворачивая огромные крылья, которые заполнили всю комнату, и он малодушно захотел сбежать. Нет, только не сейчас, когда золото так близко — рукою подать. Может быть, мысль о нём придавала сил, а может, маленький босмер слился с двойником, вкусил его — и получил его смелость. Прежде никому не нужный, он вдруг стал целью номер один. Карондил сокращал дистанцию, тщась добраться до Древнего Свитка, а маленький босмер пятился, увеличивая её для выстрела. Обезумевший от боли титан носился по парадной, ломая стены, и пол трясся, как при землетрясении. Эльф увещевал мага, чтобы ослабить его внимание: — Артефакты непредсказуемы: они навязывают людям свою волю, сводят с ума желанием обладать и предают, ускользая из рук. Боги придумали их ради жестокой потехи над нами. Ты хочешь стать разменной картой в чужой игре? Артефакты — ничто, какая бы тень давней истории за ними ни стояла. Новые чеканные монеты дороже, чем лук, созданный Ану, и меч, который закалили в пламени дракона. Золото — вот что святее всех святых и страшнее древнего зла. Оно видело больше раболепия, чем алтари и статуи всех божеств Нирна. Оно желаннее, чем самые прекрасные женщины. Ради него гибнут, а с ним воскресают к жизни. Оно дарует безграничную власть и презирает волю Богов. Золото — единственная святыня подлунного мира! Сердце вздрогнуло в груди, когда высокий эльф метнул в него убийственное заклятье, и вместе с сердцем завибрировало всё тело, но он не отступил; боковым зрением он увидел даэдрического зверя с божественной занозой в голове. Что он будет делать с волшебным мечом? Маленький босмер не мечник, он может разве что выгодно продать артефакт, но вокруг сновали только воплощённые из небытия демоны, у которых не водится кошельков. Занятно, какие глупости со страха лезут в голову. Глотая каменную пыль, он свободной рукой вытащил золотую катану из безобразной рогатой головы дракона, сперва вогнав её поглубже. Фонтан тёмной крови брызнул из открытой раны. Освобождённое чудовище издало предсмертный рёв и пало. Оглушительный грохот стихии потряс особняк от фундамента до крыши, стряхивая со стен штукатурку; густая сеть перекрёстных шрамов в потолке над Карондилом углубилась и превратилась в чёрные разломы. Потолок с громогласным хрустом треснул, как весенний речной лёд, и вниз хлынул потоп полыхающего золота. Отвлечённый зрелищем Карондил заметил это слишком поздно. Он начал сотворять защитный барьер, но оскользнулся на золоте, споткнулся и не завершил магический символ. То, что казалось Эразмо жидким сверкающим дождём, было для него жестокими ударами: твёрдые монеты падали с небес, вгрызаясь жёсткими зубами рёбер в запрокинутое кверху лицо и избивая альтмера по телу, оставляя синяки и кровоподтёки; обломки перекрытия сломали ему нос — и руку, когда он опустил голову и заслонился ладонями. Монеты ударялись о пол и высоко разлетались драгоценными сверкающими брызгами. Когда водопад золота иссяк, эльф приблизился к нему, поднимая меч. Альтмер не увидел его, пытаясь высвободиться из дорогостоящей ловушки, завалившей его по пояс — он только вздрогнул, когда зачарованное лезвие неожиданным жаром обожгло его спину и острым багровым языком вылезло из груди. Карондил завалился на гору золота, поливая её кровью; он извивался в агонии, загребая руками монеты, будто плыл по червонному морю, но вскоре замер, так и не сумев забрать их с собой в Забвение. Маленький босмер вытащил из мёртвого тела меч и осмотрелся по сторонам, упершись в пол сияющим лезвием, на котором мрачно темнели бурые пятна: — Я спасён! И вы тоже, но это не радует, потому что придётся с вами делиться. Удержусь? Нет, не удержусь. Он с блаженной улыбкой рухнул в драгоценную груду и зарылся в золото, черпая ладонью монеты и посыпая ими голову и тело. Присутствие рядом трупа не смущало эльфа. Быть похороненным в золоте — прекрасная смерть, хотел бы и он умереть так же. Но ещё больше хотел бы не умирать вовсе. — Как ваш командир отдаю последний приказ: берите и бегите.

Эразмо моментально узнал своё отражение. В клине Дозорных, остриё которого приходилось на Юстиса, крайним справа шагал лесной эльф в тёмном халате поверх гамбезона, державший в руке длинный костяной лук. От оригинала его отличали только гладиус на поясе, собранные в хвост волосы и лицо без боевого раскраса. Двойник цокнул языком, улыбнулся и громко сказал: — Ребята, когда мы с ними разделаемся, приглашаю вас на ужин! Моя жена приготовит пирог с медвежатиной, пальчики оближешь. Эразмо много раз думал о том, каким может быть его противоположность, но всегда упускал из виду главное: в первую очередь он был не преступником, не наёмником, не подлецом и даже не наркоманом. Он был трусом. Босмер из зеркала не рисовался, он подбадривал других — у него было столько смелости, что он мог ей поделиться. В детстве он не ворочался на соломе, не смыкая глаз, зная, что силуэты чудовищ, зловеще черневшие на серых стенах, зашевелятся, стоит отвести от них взгляд. Когда вырос — не вглядывался на стоянках в темноту, силясь услышать за треском костра шаги стражников. В джунглях он не натягивал поводья ездового оленя, боясь свернуть с проторенной тропы, потому что под каждым бутоном прячется душитель, а за каждым кустом притаился сенч-тигр. Он никогда не юлил, избегая открытой ссоры. А сейчас он смело шёл навстречу маленькому босмеру. Но в зеркале всё было наоборот, и Эразмо, пятясь, отступал в кладовые. — Ивери, почему ты выбрала не героя, а подонка? — Потому что герои слишком часто получают по голове. В подтверждение её слов Марко шлёпнулся на землю, как навоз с лопаты фермера. Дозорные и лжедозорные рассредоточились по зале, а маленький босмер скрылся от их глаз, юркнув в один из коридоров ветвистых подземелий. Он услышал приглушённые шаги кожаных сапог по металлу. Звук приближался, становясь громче. Он успел приготовиться, прежде чем услышал собственный голос: — Сдавайся, парень. Попробуешь выкинуть что-нибудь — и я утоплю тебя в слезах Мары. Дозорный выглянул в коридор, не подставляясь для лука в руках грабителя, и Эразмо увидел на его коже сетку белых шрамов. Среди них выделялись три оставленных агромадными когтями неведомого чудовища: один шёл по нижней челюсти, другой обнимал шею под подбородком, как ремень шапеля, а третий поперёк пересекал горло. Ему не нужны были искусственные раскраски, потому что у него были живые свидетельства своего мужества, и за это маленький босмер его ненавидел. Он немножко ненавидел его за то, что двойник был набожным человеком, а то и священником; за то, что дома его ждала не бабушка, а жена и наверняка дети; но больше всего — за спокойный уверенный голос. За быстрые, но не суетные движения. За то, что когда он встречался с даэдра, он не распахивал окно, а расстёгивал оружейный пояс. За то, что двойник отнял у него право прикрываться слабостью тела. За то, что выжег калёным железом у него на лбу постыдное клеймо «трус». В своё время Эразмо провёл десятки часов, стоя с палкой в левой руке. При выстреле она плавно изгибается в локте, точно дуга лука; в ней не должно быть даже еле заметной дрожи — это собьёт точность. Ещё в юности он добился идеального положения тела и рук и давным-давно стрелял, не думая, однако сейчас призадумался, вспоминая неловкие движения племянников. Если он сыграет плохо, это не укроется от внимательного взгляда двойника, который владел луком не хуже него. Рука, обхватившая рукоять, выпрямилась, как засохшая ветка. Стрела подпрыгнула на локте. Он отклонился назад, увёл голову вбок и выстрелил, охнув от боли, когда стрела встретила на пути собственный локоть. Костяной наконечник вяло стукнулся о стену в трёх футах от двойника, не повредив железный лист. Стрела целой упала на землю. Эльф знал, кого двойник увидел перед собой: лучника-неумеху, не представлявшего опасности. Он поверил. Он расслабился и вышел из-за угла, держа Эразмо на прицеле: — Брось оружие. Маленький босмер аккуратно положил лук на землю и расстегнул пояс с одним кинжалом — или двумя, как виделось двойнику, — и он свалился наземь. Наконечник оперённой ржаво-рыжими перьями стрелы смотрел ему в грудь. Босмер из зеркала видел в нём превосходную мишень. Но в зеркале всё было наоборот, и мишенью стал он сам. Блестящий от яда дротик попал в центр размеченного круга — точно в лицо двойника. Он потянулся к нему правой рукой, выронив из пальцев стрелу — и получил второй дротик в зелёную вену на тыльной стороне ладони. Дозорный бросил и лук, чтобы вырвать оба жала, но когда они стукнулись о пол, было уже поздно. Вурали побежал по его венам, отравляя тело. Сперва у него подкосились ноги. Яд забрал ступни, которые подломились, изломав голенища сапог, и восходил, пожирая колени и бёдра. Суставы неестественно вывернулись, будто ноги его были вылеплены из мягкой глины, и он завалился назад, ударившись головой о ровные металлические плиты, выложившие стены узкого коридора. Должно быть, это было безумно больно, но он удержал крик в груди. Он превосходно владел собой. — Я тебя обманул. Меня называют самым метким стрелком по коленям в Сиродиле. — Никогда не слышал такого прозвища. — Это моё самоназвание. Потом его предали руки. Он схватил свой лук, но пальцы разжались; на мгновение рука со скрюченными пальцами кривой корягой зависла над полом, а затем пала, как безветренный парус. Судорожными движениями лесной эльф пополз выше по стене, извиваясь всем телом подобно змее; его лицо почернело от боли. Прислонившись спиной к стене, он попытался сесть, опираясь на вторую руку, но и она вдруг оказалась неверной подругой, подломившись под ним, и он рухнул набок. Эразмо с надеждой окинул взглядом изломанное тело. Убивать дозорного нельзя, но покалечить — можно. — Сломал шею, когда падал? Двойник покачал головой, не глядя на него — его взгляд всё ещё был устремлён на лук. — Жаль. — Маленький босмер взял то, что дозорный так желал. Хорошее оружие во всех мирах: на тонкую рукоять потребовалось несколько ударов кинжалом, а толстые плечи из костей и роговой ткани он не прошиб, едва разрубив до середины. Он швырнул два разломанных куска наземь. За руками дозорному изменило тело. Он заметался, как рыба, выброшенная на берег, но после мощной судороги безвольно упал, завалившись вниз лицом. Эразмо пинком перевернул двойника: он хотел видеть его лицо, пока тот терял единственное, что безраздельно ему принадлежало. Грудь лесного эльфа ввалилась, будто от удара тараном. И наконец, яд добрался до головы. Он уронил подбородок на грудь и задышал быстро, неритмично, с гулом паровой машины, почти не поднимая дыханием сдавленную грудь; из приоткрывшегося рта побежала слюна, точно у сторожевого пса в жаркий день. Единственное, что смог сделать двойник — возвести на него помутневшие от отравы и боли глаза. В них не было страха. Эразмо знал, что будет дальше: вурали, предназначавшийся «подпольной миллионерше» и оказавшийся так кстати, на четыре-пять часов завладеет его телом, а после кровь подавит его, и он уступит, возвращая двойнику власть над собой. К тому времени грабители будут уже в своём мире. Но... Но второй раз в жизни Эразмо хотел кого-то убить — убить не ради выгоды и не ради собственной безопасности, убить ради самой смерти; стереть с лица земли, уничтожить, потому что жить с врагом на одной земле, дышать одним воздухом — невыносимо. Он бы вряд ли задумался об этом, но Ивери, стоявшая по правую руку, навела на мысли о её муже, который впервые вызвал у эльфа такое желание. Второй раз он хотел убить, но опять не мог этого сделать. Он не убил Ротиса, потому что это было невыгодно. Он не убьёт двойника, потому что нарушит мировой закон. В отличие от Ротиса, босмер из зеркала не будет торчать день деньской перед глазами. Но Эразмо будет знать о том, что он есть. О том, что он встанет, подлечится, прикупит новый лук или, что хуже, теперь всегда будет сражаться с чудовищами лицом к лицу, и продолжит бродить по Тамриэлю, нагоняя на врагов ужас и никогда не испытывая его сам. Он будет напоминать о том, каким Эразмо мог бы стать, если бы преодолел страх. Он так и вернулся бы в залу, но Ивери маячила живым напоминанием того, как давно он не следовал зову сердца, и эльф стащил с головы маску Авидо. Остальные были так далеко, что он не слышал, дерутся они до сих пор или нет; он опустился на пол рядом с босмером из зеркала и сказал: — Имперец в золотой маске, а снять — кто я без неё? Наркоторговец, убийца, грабитель, каннибал, пришелец из другого мира и твой злой двойник. Я принимал наркотики, которые сам делаю. Я нарушал заветы Мары, в которую ты веруешь: у меня было больше сотни любовниц, в основном — замужних. Я богохульствовал, изображая священника, и творил зло от его имени. А сейчас мы ограбим этот банк, и ты не сможешь нам помешать. — Я разочарован. Мой тёмный двойник должен быть злодеем, а не жалким трусом, который играет не по правилам. Наш бой должен был стать сражением века, — с трудом сказал двойник. Горло дёргалось, подкидывая подбородок, и он кивал головой, точно болванчик. В его глазах не было страха: только удивление и презрение. Страх не появился и тогда, когда Эразмо приставил кинжал к шее двойника. Стальное лезвие разорвало звенья тонкой бронзовой цепочки; эльф снял амулет и отбросил его прочь. — Я тоже разочарован. Но я убью тебя, и это закончится. — Он сам удивился, какое облегчение принесло это признание; рука, сжавшая его сердце, отпустила. Он с удовольствием заметил, что на дне расширенных зрачков сверкнуло что-то, похожее на страх — если это не был блик искусственного освещения: — Ты не можешь меня убить. Ты не должен. Это разорвёт ткань мироздания... — Не могу. Но я хочу, и поэтому убью, — Эразмо не знал, что эти слова способны принести такое наслаждение. Он поставил кинжал в конец шрама, обводившего нижнюю челюсть двойника, и вдавил рукоять, пуская первую кровь; он без брезгливости взял мокрый от слюны подбородок и запрокинул голову, открывая беззащитную шею и заглядывая лесному эльфу в глаза. — Можешь прочитать себе отходную молитву, ибо сейчас ты предстанешь перед Богами. Но дозорный не хотел молиться. Он повторял, как заведённый: — Моё убийство от собственных рук нарушит ход времени. Даже мудрецы не знают, какие глубокие раны этот парадокс нанесёт вселенной. Опомнись. Это немыслимо... невозможно... — А мне наплевать, — сказал маленький босмер и услышал, что его голос стал неторопливым и спокойным, точно он черпал смелость у своего отражения. Быть может, так оно и было, потому что в чёрных дисках, сожравших половину жёлтой радужки, горел страх, который уже нельзя было списать на игру света. Всякое живое существо трепещет перед лицом неизбежной гибели, и дозорный не был исключением. Эразмо глядел в глаза двойнику всё время, что резал его шею, повторяя лезвием кинжала белый след на коричневато-зелёной коже; он не мог чувствовать реакции окоченевшего тела под собой, но видел, как страх заливается в глаза врага, озаряя их огнём безумия, как поражает кровь на пару с ядом, и панический ужас пленит его разум, принуждая одеревеневший рот шептать умоляющие слова. Эльф чувствовал на своих руках тёплую кровь, а на губах — растянувшую рот улыбку; краем глаза он видел, что багрянец заливает халат двойника. Он углубил лезвие, одним росчерком кинжала наполовину отрезав дозорному голову. Из приоткрытых губ вырвалась грязная слюна, смешанная с кровью; пламень страха в последний раз вздрогнул в янтарных радужках и опал, будто кто-то погасил внутри черепа два ярких костра. Уголки вздёрнутых губ, которые молились о пощаде не Богам, а убийце, безжизненно опустились. Глаза дозорного потемнели, как кора мёртвого дерева. Страх ведёт нас до самой смерти, и когда мы наконец встречаемся с нею, в конце пути не остаётся ничего: ни храбрости, ни воли, ни веры. Только страх и темнота.

Гвендолен отошла, открыв Эразмо вид на злополучную бочку, и он бросил на неё взгляд, не успев отвести глаз. Вместо чудовища в багровом плаще на крышке сидела женщина, которой здесь оказаться никак не могло — она одиннадцать лет как была мертва. Его первая любовница, которую в приступе сумасшествия задушил собственный муж. Однако сейчас у Ивери Уверан не было следов ни на шее, ни посмертно-тёмного тона кожи; должно быть, это был образ из той ночи, когда они впервые занимались любовью, потому что на острых грудях натянулось то же простое платье, а её белые ножки были босы. Тень потолочной балки легла галлюцинации на лицо, придав ему что-то смертельное и жуткое: глаза стали тёмными, как кора мёртвого дерева, а кожа посерела. Но эльф встал и подошёл к ней. Она поднялась ему навстречу: — Не бойся. — Я не боюсь. Я знаю: ты не причинишь мне вреда, во что бы смерть тебя ни превратила. — Ты не выдал моего убийцу и не похоронил моё тело. Я прощаю тебя, — спокойно, умиротворённо сказала ему Ивери, и маленький босмер рухнул перед ней на колени, покаянно прижавшись лбом к её животу, потому что она, должно быть, была святой. Она простила его, как всегда прощала. Она никогда не злилась подолгу — даже на мужа-психопата. Она не умела ненавидеть. Для всемогущих Богов не было ограничений, но они хранили высокомерное молчание, когда были ему нужны, а данмерка всегда находилась рядом, пока могла. И сейчас пришла снова, едва услышала зов магии. — В отличие от молитвы, магия — это невидимая сила, которая действительно работает. — Не богохульствуй, — осадила его любовница, совсем как при жизни. Единственное, чего она не терпела — оскорблений Богов. — Спасибо мертвячке-магичке — она подсластила горечь безумия, — пробормотал Эразмо, стараясь не думать о том, что то, чего касается его лоб, слишком жёсткое и влажное для девичьего живота и куда больше напоминает доску бочки. Как богиня, принимающая грешника, Ивери возложила руки на его бедовую голову, но он не чувствовал их веса. — Я исчезну, когда очистится твоя кровь. Ты знаешь, что это не будет приятно, но ты также знаешь, что выдержишь это; недели душевных и телесных мук, или, может быть, целые месяцы. Ты уже через это проходил. И будешь проходить снова и снова, покуда не сойдёшь с ума или не умрёшь, если продолжишь идти не своей дорогой. Ты следуешь по чужому пути, чужие башмаки до крови натирают твои ноги, и ты делаешь всё, чтобы забыться и не чувствовать боли. Эльф поднял голову. Данмерка встретила его смятенный взгляд бестревожными неяркими оранжевыми глазами, как если бы тысячу стоунов успокаивающего чая выполоскали в озеро; глупая ассоциация, но она пришла на ум в первый раз, когда он увидел девушку — она вернулась и теперь. — Сейчас ты не предал бы меня за две тысячи септимов. Но ты предал бы за... сто? За полмиллиона? Ты всегда говорил мне, что деньги — способ быть свободным, а свобода — это цель. Когда ты сам успел это забыть? Ты мог бы сбежать со мной, но ты выбрал деньги. Ты мог бы путешествовать без забот, но безвылазно сидел в лаборатории, чтобы заработать больше септимов. Ты хотел побывать на родине, но ни разу не заглядывал в её сердце. Когда вставал выбор между свободой и золотом, ты всегда выбирал золото. Увидев Строс М'Кай, ты мечтал остаться на острове — но пошёл дальше ради денег. Когда ты в последний раз делал то, что хочешь, не думая о выгоде? «Не так уж давно», мог бы сказать Эразмо, имея в виду женщин, если про наркотики она не желала слышать. Но понимал, что это не то, о чём стоит говорить влюблённой в него девушке — пусть даже галлюцинации. Он соврал, глядя в её красивые всепрощающие глаза: — Не помню. — Я говорю не о пустых мелочах вроде сытного ужина и постельных утех, — она, конечно, знала, что он врёт, — когда ты делал то, чего хочешь по-настоящему? Когда ты был самим собой? Я помню, как одной ночью мы спорили у залива о добре и зле. Тогда ты сказал: «То, что добро для одного — зло для другого. Если ты убьёшь кровожадных хищников, травоядные животные размножатся и съедят всю траву. Природа изменчива: всё, что ты видишь, однажды исчезнет. Когда-нибудь даже мамонты полысеют. Но в основе природы лежит неизменный принцип: она стремится не к добру или злу, а к равновесию. Всякий человек и мер должен к нему стремиться, поскольку он часть природы». — Добро скучное, а зло страшное. Я иду по канату над пропастью, но забыл прихватить балансир и сильно уклонился ко злу — вот-вот упаду. — Вспомни, почему ты здесь оказался. Не для того, чтобы насолить Дозорным. Не ради золота, золото — только способ вернуть равновесие. Ты хотел бросить семена, чтобы на месте сломанного тобой куста вырос новый. Ты зашёл так далеко по чужому пути, что забыл себя; ты оказался в чужом мире. Так иди же вперёд и помни, кто ты. — Она подошла к Филиппу и коснулась золотой маски; маленький босмер взял маску вместе с ней, чтобы не разрушить иллюзию. — Осталось совсем немного.

Вместо того, чтобы поговорить с Ауреоллом, Эразмо с глухим стуком досок упал на колени. Зелье понемногу прекращало своё действие; двойная доза, но и её уже хватает ненадолго. Яркие разноцветные видения спрятались на дне вен до следующего свидания, но чудовище с фиолетовой кожей не покинуло его, усевшись на пузатую бочку. Вертикальные шрамы зрачков ползали по выпученным глазам, следя за Филиппом. С трудом поймав бронзовую цепочку вспотевшими руками, эльф достал из-за пазухи амулет Мары. Бирюза в середине металлического цветка смотрела на него ясным голубым глазом строгого священника. Маленький босмер закрыл глаза и совершил то, чего не делал никогда в жизни — искренне помолился. — Мара, я знаю, что ты со мной. Твой амулет на моей груди, а внутри неё бьются твои любовь и нежность. Твой ласковый взор всегда обращён на людей. Я выучил эти строки, чтобы притворяться твоим жрецом, но сейчас говорю их искренне. Милосердная Мара, я не самый достойный человек; я не молюсь даже первому из эльнофей и нарушаю высшие запреты. Боги свидетели, я и амулет веры раздобыл нечестивым образом. Но ты, мать на небесах, должна любить всех людей. Пойми и меня — не зря же я ношу твой благословенный символ уже, кажется, целую вечность. Если это не сказки священников, чтобы продавать корявые поделки из дешёвой бронзы подороже, то он наделён чудесной силой и связывает меня с тобой. Тогда ты должна знать, что я не так уж плох. Я продавал людям яд — но яд, который они сами молитвенно выпрашивали у меня на коленях; я лгал, предавал и убивал — но лишь ради того, чтобы улучшить свою жизнь и жизни других. Я не лишал свободы ни единое существо. Я подавал милостыню. Я не причинял зло ради зла: в душе своей я стремлюсь к равновесию. Так прими же меня в своё божественное лоно. Сотвори чудо и избавь меня от демонов, притаившихся в моей голове. Уведи меня с острого края безумия. Очисти мой разум от скверны и придай мне сил, когда придёт час. Да будут пятикратно благословлены заблудшие и покинутые. Сердце перекачивает кровь, что соединяет нас через Аурбис. Да пребудет со мной вовек твоя милость! Маленький босмер закончил молитву, но не почувствовал ничего особенного: на коже влажной паутиной лежала сырость, глаза слезились от рыбного запаха, а большой палец колол уголок бронзового четырёхлистника. Эразмо открыл глаза. Молитва ему не помогла — фиолетовое существо в нелепых тряпках по-прежнему было рядом.

25

буду перебрасывать

Если Валерика не идёт к Луку, то Лук идёт к Валерике

- А с чего ты взял, что в нашем мире в сейфе лежит точно такой же лук? - Я думаю, такие монументальные вещи, как божественные артефакты, вписаны в полотно вселенной, - сказал маленький босмер. - любой настоящий артефакт исчезнет прямо перед тем, как ты будешь заключать свою лучшую сделку, окруженный злыми головорезами. Мне больше четырехсот и меня ты тоже не продашь, это уже провернул мой отец. - Не учи лесного эльфа антраппу готовить. Фокус в том, чтобы исчезнуть прежде, чем исчезнет артефакт, и не продавать его тому, кто вывернется наизнанку, но разыщет меня на другом конце страны и откусит голову. На моё счастье, деньги и мозги не всегда сходятся вместе. - Тут сверкнула вспышка, и бретонец пролетел мимо эльфа и фиолетового чудовища, которое по другую сторону двери следило за живым снарядом глазами с вертикальными зрачками. - Спасибо за наглядную иллюстрацию, Марко. Приятель, твой папаша продешевил - когда он продал тебя в рабство, ты наверняка был сосунком, а не мозговитым колдуном. Это хозяин научил тебя магии? А может, ты сам вызубрил её, чтобы вызвать господина на дуэль и убить? Для прилежной учёбы нужны веские основания - такие, как несвобода или нищета, что толкнула самого Эразмо на изучение алхимии. Чтобы высвободиться из прохладных нежных объятий эйфории, требуются ещё более серьёзные причины, подумал эльф, следя за своим проклятием вполглаза: поверх него по коридору в прозрачных сияющих волнах танцевали золотые арфы, но нелепое существо в ярких одеждах сидело здесь - такое же реальное, как Варден и Идрат, с которыми он говорил. Пересилив себя, он повернул голову и впервые посмотрел галлюцинации в глаза. Не рациональные помыслы ведут нас - нас гонит вперёд животный страх, наступающий на пятки. Страх смерти. Страх безумия, в которое ведут щели узких вертикальных зрачков. Маленький босмер не выдержал взгляда чёрной бездны и попятился, забираясь в сейф: - Если выберусь из этого - никогда больше не буду колоться. Клянусь! Он прикрыл за собой дверь, и его крик заметался по комнате, не находя выхода. Теперь можно успокоиться. Но Эразмо почувствовал на затылке чей-то взгляд и обернулся. Чудовище, конечно, было у него за спиной. Распахнув двери, он стрелой вылетел обратно в коридор.

- Я имел в виду лук из сейфа в нашем мире. Я его продам. Я всё что угодно могу продать. Даже хамоватого старого хрыча, который видел Неревара живьём, кому-нибудь бы толкнул, если бы захотел. И тут мы возвращаемся к вопросу о том, сколько тебе лет, потому что антиквариат стоит дороже. Эразмо говорил привычные в дружеской компании вещи, но голос его оставался чересчур торопливым, а движения были тревожными. Будто он был шпионом из числа настоящих Дозорных, который каждое мгновение опасался раскрытия.

- Лук Ауриэля. - Сказал Эразмо. Голос звучал нервно, и без того не медленный темп речи ускорился, заставляя вслушиваться в слова - будто неисправная шкатулка проигрывала запись в два раза быстрее. Он узнал артефакт с одного взгляда, хотя никогда не видел его вживую - только на гравюрах. Более плавный изгиб грифов и плеч, чем у классических четырежды изогнутых луков из лунного камня, дуга на полфута длиннее, тончайшая рукоять для удобного хвата. Лук не сиял червонным золотом, как эльфийские луки, а отливал матовым белым эбонитом, по которому, если приглядеться, бегали всполохи молний. Он присел на корточки, бросая взгляды через плечо, будто видел там кого-то пострашнее, чем двемерские конструкции. - Пахнет пепельным бататом. Настоящий. - Вынес вердикт эльф. - И что, это всё? Маленький босмер в нецензурных выражениях рассказал, что состоял в близких отношениях с луком, с сейфом, с матерью Готвальда - у которой была насыщенная романтическая жизнь - в числе её любовников были даже каджиты: "впятером её пёрли, все с шипами на ..." - и со всем Центральным Банком Империи во все скважины всех дверей. - В нашем мире лук торганём. Бабки поделим. Продавать буду я, я знаю тронутых коллекционеров. Он взглянул куда-то за спину Вардену, передёрнулся и вскочил на ноги, так и не прикоснувшись к артефакту. У него уже был один лук - превосходный лук; второй ему ни к чему.

я вас всех на эгротат тогда пущу!