Плюшевая Борода

Парень с красным ником. А снять, кто ты без него? Дырявый ..     мат удален цензурой. противно.

    Чудо: Пирокинез Остальное попозже

Нет, она умерла же. Еще до начала логички.

...Барбара виновата...   - Мне на А? Айзек(голос). - сказал он.

Бег наперегонки со смертью. Сквозь ночной лес, в объятья неизвестности. Внезапная, порывистая враждебность ко всему, что его окружало, назрела в нем угрожающим бутоном гнева.   - Ты. - он ткнул пальцем в Лауру (голос). - Ты - лгунья.   Или гнойной раной.

Готов.

В кухне, куда он спустился почти сразу по прибытии, отыскался холодильник и пара неоспоримых преимуществ - она была просторной и внутри не было ни души. Он подошел к холодильнику и потянул за дверную ручку.   Буднично.    Его выбор пал на первую отрицательную. Гемопакет податливо скрипнул пластиковыми боками, форма подчинилась движениям руки. Он сделал глоток.   Кровь оказалась приятной на вкус, не такой, как он помнил раньше, - ржавчатой и пресноватой. Теперь вкус был куда глубже и многозначней - он ощущал во рту десятки, если не сотни, оттенков и нюансов. Не успев как следует распробовать первый глоток, он уже сделал второй. И третий.   Он все пил и пил, и когда ему показалось, что голод, продырявивший ему нутро неиспытанным доселе ощущением пустоты, тревожной и болезненной, не утолить, что-то внутри него - что-то первобытное и немое, властно его прервало.    Хватит.   Это походило на удар плети. Он повиновался.   Если другие, те, чей крови он вкусил, должны были вознести на алтарь его нового существования толику своей жизненной силы, то чем должен был пожертвовать он, он сам?   Чего ради все это? Он давно должен был гнить в канаве с простреленной головой, давая пищу дождевым червям, домыслам и выпускам новостей. Но все сложилось иначе. Все сложилось совсем не так. Так чего ради?   Ради крови.   Подняв с пола початый пакет, он взялся за дело.   Написанное полузасохшей и почти почерневшей кровью на светлой кухонной стене полотно было, насколько это вообще возможно, бесталанным и мертвым, но таким, напомнил он себе, был теперь и он сам.   В его жизни заиграл огонь смысла, теперь это стало очевидно, теперь у него была цель, и к ней стоило идти. Потому что все это было очень похоже на то, что он так долго искал и не мог отыскать.   Это было похоже на вызов.   Он взялся за дело снова. И снова.   Губы маслянисто солодила криосупернатантная плазма.

- Придет, чтобы сделать что? - поинтересовался он.   Чтобы довершить начатое, это было очевидно. Пожелай их неведомый мучитель избавиться от них, он бы уже это сделал, а значит, существовало два пути.   Спасение или проклятие.   Размышляя о мотивах таинственных похитителей, он неожиданно вспомнил кое о чем еще, припрятанном под полой пиджака. О чем-то увесистом и, вероятно, способном устранить препятствие в виде дверного замка.   Или срикошетить кому-нибудь в лоб.   Додумать последнюю мысль он не успел - в камеру вошли двое, безжалостно прервав его размышления и побег странного парня в клетчатой рубашке. Он отшатнулся, словно этот удар был предназначен ему, но уже в следующую секунду мир перевернулся с ног на голову.   Буквально.   Выбегая наружу и намереваясь направиться к лифтам, он неудачно подвернул ногу и, хотя боли не последовало, эквилибр был безнадежно утрачен в суматошной и неравной схватке с силой притяжения земли. Пока его тело пересчитывало одну за одной ступеньки первого пролета, сознание его витало во мраке безразличия. Эта отрешенность внезапно взбудоражила его, подняла волну ярости и обрушила ее воды на гаснущее сознание, придавая ему сил.   Удар, соприкоснувшаяся со спиной стена, отзвук глухой боли между лопаток, мертвая тишина.   Мертвая как бог. Gott ist tott.   Он улыбнулся себе разбитыми губами. Крови почти не было, и набухшая переспелой вишней нижняя забавным чужеродным акцентом отдавалась во рту.   Как после обезболивающего у дантиста, промелькнуло в его голове. Пошатываясь, он толкнул плечом ведущую наружу дверь. Беглого взгляда хватило, чтобы оценить обстановку: люди в гражданском, чересчур напряженные и сосредоточенные для кого-то, кто мог оказаться здесь случайно, машины, как на подбор одинаковые и черные.   Вариант Б, подвариант 3 (you only live once)   Он вытащил из-за пояса пистолет. Мысли роем теснились в ставшей вдруг очень тесной черепной коробке, жаля его то укором, то страхом, то чрезмерной агрессией, то неведомым, неиспытанным доселе ощущением полной, безграничной свободы. Он не был героем, но ему не было страшно.    Он открыл огонь.   Точнее, открыл бы, если бы знал, что прежде, чем выпустить пулю, нужно снять пистолет с предохранителя.   Затвор коротко и сухо щелкнул, выражая свое полное и безоговорочное презрение к столь дилетантскому подходу.   Он стоял посреди улицы с вытянутой рукой с зажатым в ней пистолетом и желваки на его скулах отплясывали танго.   Ah, Touché.

Попахивало сюжетом второсортного фильма категории бэ; такой стала его вторая осознанная мысль. Пустота зияла очертаниями фигур, уловимыми смутно и одновременно отчетливо.   Он видел не так, как раньше. Мысль была до сведенных скул нелепой, но внутри него крепла уверенность - что-то в нем необратимо изменилось.   Что-то в нем сломалось, утратило значение, рассыпалось прахом. Знание, аксиоматически непогрешимое, такое, которое не требует ни рационального анализа, ни слепой веры, текло сквозь него.   Чудовищно неправильное знание.   Он приложил к груди ладонь.   Сердце не рвалось наружу. Грудную клетку молчаливо сотрясали беззвучные рыдания.   - Меня зовут Шесть. - голос звучал ровнее, не так, как раньше.    Монотонно. Плоско. Тембр не разбредался по хриплому спектру, не хватало жизни, жизни и огня.   Он напряг шею, усилием воли направляя остатки того, что раньше смело назвал бы кровью, к голосовым связкам.   - Меня зовут Шесть. - повторил он своим привычным голосом, и встал. - Меня зовут Шесть, потому что у меня шесть пальцев.    Он ожидал, что ему захочется разрыдаться, утопить голову в ладонях, драматично уронить плечи, почувствовать в горле саднящий привкус сожаления, а на губах - горечь: что угодно, лишь бы снова почувствовать себя живым.   Но ему не хотелось.   Он был очень голоден.

Глухое окно, забранное решеткой, почти не пропускало света; такой стала его первая осознанная мысль. Витая в безбрежной лагуне безмятежного созерцания, он разглядывал пустоту, что его окружала, и размышлял о сотне разных вещей.   О неоплаченном счете за электричество, перевалившем за две сотни. О матери, которая умерла. Об одиночестве, как о приговоре. О том, что ему страшно, и о том, что этот страх безотчетно свиреп, ничем не мотивирован и похож на неутолимый голод. О заткнутом за пояс увесистом пистолете, которым не успел воспользоваться, он думал сразу после. Обойма была полной, припомнил он. В случае чего он всегда сможет довершить начатое, твердил он себе, вздрагивая.   О безупречности восходящей композиции, где антитезой приставленному к правому виску пистолетному дулу стало бы мелкодисперсное облако кровяных телец, взрывающееся у левого.   О том, что он еще никогда не думал о смерти так... поэтично.   О том, что веселая игривость зелени идеально разбавила бы строгую карминную тяжесть.    О том, что ненавидит зеленый, он думал тоже.   Пустота отзывалась, спорила, предлагала помощь и заткнуться. 

Мускулистого школьника-мясника.

Жон, попрошу