OZYNOMANDIAS

Вы спросите меня: «Номад, а это правда, что Лерой научился мастерить серьезные стильные игры?», а я прошепчу: «Нет.»   Но копирование стиля великих и плагиат у (М)астеров сделали свое дело!   Я прикалываюсь, конечно. Игра даже получилась круче, чем я ожидал от абхазского князя, который не любит «Лыхны» и предпочитает газировку. Если вы следили за игрой и чего-то не поняли, или не прочувствовали стиля в постах каждого игрока, это конкретно ваши проблемы. Эйджраннеринг, который происходил в войсе дискорда, перевоплотился в шедевры изложения, полные отсылок, стиля и экспериментов – и этим выделяется вся суть сеттинга и атмосферы Киберпанка 2020.   Если к началу игры мы старались действовать в рамках, которых мы придерживаемся в обычных ролевых, то уже на середине изложение стало заметно прогрессировать, ударяясь в постмодернизм с куда большим успехом, и в первую очередь это заметно по мастер-постам Лероя – золотце, ты действительно проникся духом двадцатых, и я очень рад, что ты воспользовался моим советом по внедрению большего количества материала из исходного рулбука в игру. Сухой скелет Найт-Сити реально оброс мясом и налился кровью, так что за заданную атмосферу тебе большое спасибо.   Леро вел игру, как обычно, превосходно – не считая пары так и не выстреливших ружей, вроде номадов в канализации и прорыва бандитов на Студио Сити, а также последствий продажи 45 копий схем, темп повествования сохранялся активным и увлекательным всё время на протяжении игры. Вообще игры Лероя, как и игры других нормальных мастеров, не требуют 100+ дерьмопостов с сопливыми подробностями и невнятной линией, за что ему огромное спасибо – в игры Лероя отписываешься, потому что тебе хочется отписать, а не потому, что нужно, и через какое-то время они не повисают на тебе бременем, как обычно бывает с ролевыми играми, в которые нужно активно мастурбопостить буквально из-под палки мастера.    В "Нейрошоке" были конфликты. Не вымученные мастером конфликты, которые в играх часто буквально насаживаются мастером, желающим, чтобы они стали конфликтами для игроков, а именно подача мастера предпосылок к конфликту через линейку каждого персонажа, которые затем оборачивались действительными конфликтами в общих сценах. Симбиоз как локальной, отдельной линии каждого эйджраннера, так и общего, массового отыгрыша – еще один мощный плюс мастеринга от Лероя, который в игре по Киберпанку вошел в свой ролевой апогей.    В "Нейрошоке" был стиль. Действительно броский киберпанковский стиль, приятный и интригующий. Это, как и многое другое, не только заслуга мастера – это заслуга совместная, общая заслуга всех, кто участвовал в игре. "Нейрошок", как и многие другие игры Лероя, хорош тем, что в нем на первый план выведены именно персонажи, через которых игроки обозревали сюжет. Ни сюжетные неписи, ни попытки вложить великие смыслы, ни дерьмо вроде романса или чего-то подобного не вышли вперед, не довлели и не стали доминирующими. Кажущаяся нецентрализованность сюжета – исключительно следствие внешней оценки постов игроков. Но нам плевать – мы действительно играли для себя, писали для себя, наполняли каждый пост душой и стилем для себя.    "Нейрошок" – это пример объединения игроков разного уровня, который показывает, насколько действительно приятной может быть отображенная в постах история. Это игра, которую ничем нельзя было испортить, которая легко интегрировала в себя манчкизм и не давала ему никаких преимуществ. Игра, в которой выложился на полную практически каждый участник. Игра, в которой каждый пост был реально годным, был реально на стиле. Игра, которую можно ставить в пример, и я рад, что дошел до конца.   Спасибо за 2020, СмартЛерой.

        Я нажимаю на кнопку. Дисплей тускло вспыхивает, загорается изнутри. Застывший здесь, пойманный в клетку из стекла, пластика и металла полумрак расплывается, медленно уступет вертикальной радуге визуально мертвого телеканала.           Я хмыкаю. Эхо, замкнутое кольцом прямых линий комнаты, хмыкает мне в ответ.           Черная софа, ставшая жертвой мастурбации дизайнера на кубизм в формах, резко скрипит, когда я переворачиваюсь набок. Я скольжу по синтетической обивке, жирно блестящей в неоновых отсветах улицы. Я царапаю ногтями полимерный паркет, пытаясь подцепить бумажную пачку «Стикса» с ментолом.           Да. Я курю, не выходя на балкон. Курю, не открывая окон. Курю, стряхивая пепел в стеклянный стакан с недопитой газировкой.           Да. Я в конец а#%@ла.           Уже отсюда я чувствую, как нагрелся дисплей огромного телевизора, встроенного в стену напротив. Он горит в нескольких метрах от меня, огромный, как окно корпоративного небоскреба, горит так ярко, что я надеваю солцезащитные очки, не в силах выдержать отбрасываемый спектр цветов. Я затягиваюсь, удерживая сигарету металлическими наростами ногтей, украшенных маникюром холодной сварки. Я выдыхаю, чтобы выпустить плотную струйку дыма в опустившийся ментоловый смог. Я уже не чувствую вкуса, не чувствую седативного удовольствия, не чувствую едкого, слезоточивого запаха – я курю, потому что мне нравится смотреть на призрачные переливы цветов в оседающем дыме.           Я курю, потому что я курю.           Я нажимаю на кнопку. Приемник ловит другую волну и картинка сменяется, вспыхивает новой палитрой электромагнитных красок. Затем снова. И снова. До тех пор, пока мой палец не начинает болеть от постоянного переключения каналов, я с силой давлю чертову кнопку, пытаясь перекрыть поток медиамусора глотком свежего воздуха. Я раздраженно терзаю пульт, будто испытываю его на прочность под давлением своей прихоти.           Дело не в том, что я е#@%тая, о'кей?           Дело в том, что вы все помешались на этой цельнометаллической суке.           Я откладываю пульт в сторону. За темным стеклом очков крутится лента новостей, разбрасываясь бликами кадров над бегущей по краю красной строкой. Обработанные войс-корректором комментарии диктора пролетают мимо ушей, как невоспринимаемая уличная аудиореклама, оседающая хлопьями потребностей где-то на задворках сознания. Очеловеченный моделяторами голос буднично возвещает о побоище на рок-концерте, утроенном в честь идору-боя Стиви Стоукса – посредственного исполнителя, мгновенно ставшего мучеником панков в войне против системы, в очередном крестовом походе шестиструнных самураев Найт-Сити и их несовершеннолетних фанаток. Очеловеченный модуляторами голос буднично возвещает об очередном скандале, связанном с судебными издержками дела «Свободный штат Северной Калифорнии против корпорации Биотех», продолжение которого зашло в тупик из-за отсутствия доказательств связи совета директоров с наркодиллерами – зашло в тупик после исчезновения ряда улик и пропажи свидетелей, готовых дать показания. Очеловеченный модуляторами голос буднично возвещает о копах, которые топчатся на месте, пытаясь собрать воедино цепочку убийств, по стилю напоминающих хоррор вроде «Техасской резни бензопилой» – если бы вместо цепного инструмента главгад перешел на огнестрел вроде штурмовой винтовки FN-ARL.           Очеловеченный голос меняет тональность, выделяя марку оружия, которым за последние пару месяцев переложили в гроб не один десяток человек. Очеловеченный голос с явным, сквозящим между строк располагающим дружелюбием напоминает, что «Магазин на диване» именно сейчас предлагает скидку на это высококачественное, шедевральное орудие убийства.           Слова летят мимо ушей, как и блеклые кадры убийств от репортеров, давно потерявших под грудой евробаксов пиксели сжатой цензуры. Бегущая строка вытягивается в размытый кровавый ручей, готовый вот-вот вытечь на вычищенный до блеска полимерный паркет. Фоновое сайд-шоу ориентированной рекламы, пичкающей мой мозг, атрофированный просмотром теленовостей, предложениями еще одной банки газировки и еще одной пачки сигарет, тоже скользит мимо, несмотря на то, что я сознательно пялюсь сквозь бесконечный поток анимированных роликов, лишь бы не переводить взгляд влево.            Моему упорству в игнорировании центральной части экрана, с которой сиял «Хотлайн» хромированной твари, можно позавидовать. К сожалению, это было лишь иллюзией – я прекрасно отдавала себе отчет, что вижу каждую цельнометаллическую складку губ периферийным зрением.           Дисплей электронных часов тускло светился красным, напоминая о том, что время уже почти перевалило за полночь.            Мне плевать. Для меня вечер еще не кончился – для меня он только начинался. Я курю чужие сигареты, лежу в чужой квартире и пялюсь в чужой телек, совершенно забив хер на то, что со мной сделает владелица этих апартаментов, когда придет домой и перегнется пополам из-за дыма, задыхаясь в приступе туберкулезного кашля. Для меня это был не просто вечер – для меня, потягивающей чужую газировку и сплевывающей едкую сигаретную горечь на пол, это была вечеринка.           И знаете, что?           Эта вечеринка – отстой.           Я, бл@#ь, ненавижу Майами Мэй.           Я нахожусь в её квартире, лежу на её софе, курю её сигареты и пытаюсь плевком попасть в её телевизор, целясь в её чертово металлическое медиалицо. Я нахожусь здесь только потому, что у этой лживой шлюхи, отсасывающей за рейтинги, нет никакого морального права отказать в помощи собственной сестре.            На самом деле, она от меня без ума. П@#%деж, конечно, она ненавидит меня не меньше, чем я её; когда Майами встретила меня на пороге своей новой квартиры в Вест Хиллз, от перекоса физиономии её спасли только ввинченные в скулы титановые гайки. Лицемерная сука даже натянула подобие улыбки в качестве приветствия – хотя для существа, ежемесячная менструация которого проходит в виде слива машинного масла и ржавчины, такая попытка изобразить человеческую эмоцию уже сама по себе является не в рот драть каким подвигом.           Конечно, она ненавидит меня не меньше, чем я её. Но, на самом деле, мне насрать – я пришла к ней не для задушевных бесед за рюмкой чая и кружкой «чоха», а для того, чтобы где-то перекантоваться, пока меня ищет этот больной урод из бозосов, помешанный на протирании своей промежности в съездах с лестничных перил. Не говорите мне, что я не умею выбирать себе парней – по крайней мере, мне не нужно удовлетворять себя дрелью со сверлом по металлу, о'кей?           Она съе@#$сь через несколько минут, оставив мне ключ-карту, немного кэша и пообещав вернуться ночью. Цокала своими навороченными хромированными каблуками, явно выпендриваясь передо мной, сука. Улыбнулась мне напоследок, с усмешкой назвала меня «ангелом» – и добавила, что это в честь Люцифера.           Она посоветовала мне закрыть дверь на ночь. Я улыбнулась и сказала «Да пошла ты, Майами».           И после этого мы достойно попрощались.   * * *               Вода тягуче собирается на обугленном потолке, на черных пятнах потрескавшегося, облезлого покрытия. Собирается, будто в замедленной съемке, грязными нефтяными сталактитами прорастая вниз, нависая над выгоревшим интерьером квартиры. Собирается, чтобы обрушиться, надломиться под собственным весом, раскалываясь надвое и падая вниз – вниз неровной, выброшенной из дула ружья картечью, прошивающей насквозь дробью сорвавшихся капель.          Собирается, чтобы обрушиться вниз, будто добивая выжженное дотла помещение.          Я стою посреди своей квартиры в Вест Хиллз. Стою неподвижно, застыв в густом концентрате гари, не выветрившемся даже спустя несколько часов. Хауэр что-то кричит из-за желтой ленты с надписью «Police Line Do Not Cross». Он кричит надрывно, машет рукой, делает нерешительные шаги по обгоревшему полу и зажимая носоглотку вымоченной тряпкой, едва не теряя сознание от ядовитых испарений обожженного полимера. Кричит и идет вперед, едва не поскальзываясь на пене – единственной улике, которая доказывала, что пожарная служба Найт-Сити все-таки пыталась спасти это место.           Я даже не делаю вид, что воспринимаю его отчаянные угрозы засадить меня на двенадцать суток всерьез.          Мы входим в бар вчетвером – сгнившие огрызки от тех эйджраннеров, группой которых мы начинали это больше двух месяцев назад. Полупустая пачка ультратонких одноразовых презервативов, часть которых попросту порвалась в процессе, не более того. Я чеканю шаг цельнометаллическими каблуками, и шаг отдает гулким эхом где-то внутри хромированного сознания, в пузыре между покрытым нержавейкой черепом и мертвенно-серым мозгом, который давно перестал что-либо решать. Андервуд, затянутый в шикарный костюм, входит первым: затянутый в шикарный костюм, он вряд ли отдает себе отчет, что в Комбат Зоне за подобный прикид его просто пустят на кожаные ремни в первой же подворотне. Затянутый в шикарный костюм, Андервуд целиком и полностью полагается на своё умение договориться, которым он воспользуется, если что-то пойдет не так.           П@#%деж. Затянутый в шикарный костюм корпорат знает, чем все может закончиться. Поэтому затянутый в шикарный костюм корпорат целиком и полностью полагается на молчаливую соло, которая идет следом.           Охрана богадельни провожает нас неодобрительными взглядами: ворчливо перешептывается, указывая пальцем на нас и на вооруженную группу, усевшуюся за дальний столик и потягивающей коктейли ядовитого цвета. Хмурые рожи наёмников, окруживших своего босса по имени Джекилл, тоже провожают нас взглядами.           Всё там же, в пузыре между пониманием происходящего и толстым, хирургически приваренным к голове слоем эго, личность Майами Мэй осознает, что сегодня их фантастическая четверка будто вышла на сцену.           Сегодня их фантастическая четверка по-настоящему в центре внимания.            Я стою посреди сгоревшей квартиры в Вест Хиллз. Стою на коленях, забыв о поцарапанном хроме, забыв о чувстве собственного достоинства. Всё то дерьмо, которым я пичкала, которым я обшивала себя несколько последних лет работы медиа, облетало с меня ржавыми хлопьями пепла, сбитое картечью падающих капель. Самые прибыльные эфиры, самые востребованные репортажи и самая собачья преданность могущественной корпорации – все это не стоило них@#%, когда моя квартира превращалась в пепелище посреди дорогих апартаментов. В том, что произошло, сложно винить WNS, и из-за мысли об этом я понимаю, насколько ледяная злоба, заполняющая опустошенную душу, бессмысленна.            Цельнометаллические скулы сводит от нервного напряжения. Они дрожат, звенят, крошатся под собственным весом. Вода течет сквозь пальцы, вперемешку с кровью, выдавливаемой из ноздрей и глаз. Холодная ладонь киберконечности, онемевшая и бесчувственная, сжимает в руках мятую записку, не в силах разжать пальцы. Все вокруг – суетливая возня консьержа, треск половиц, вой сирен на улице и крики Хауэра, размахивающего пистолетом и требующего от меня вернуться за растянутую ленту – теперь было бессмысленным.           Я посреди сгоревшей квартиры в Вест Хиллз, стою на коленях, нависая над обугленными останками. Я не человек – я тень человека, имитация, китайская копия. Мои хромированные губы движутся, шепчут, будто потерялись в беззвучной неразборчивой молитве, которую уже не услышит ни один бог – потому что у бога не осталось больше ни одного ангела.           На таблице рейтингов моя восходящая ушла в крутое пике.           Я смотрю на Джекилла. Смотрю на его лицо. Смотрю на его лицо сквозь маску, дорисовывая картину – физиономию, вытянутую в хвастливом, выпяченном наружу чувстве собственного превосходства. Я молча прожигаю его взглядом, не слушая болтовню корпората, не обращая внимание на его, Френсиса Андервуда, идиотский выпендрежный перформанс. Андервуд уверен, что сможет решить все мирным путем, что сумеет заговорить Джекилла до состояния, когда его голова закипит от аргументов, вымоченных в эмоциях. Андервуд убеждал нас в этом все то время, что мы шли сюда, убеждал даже сверх нормы – убеждал так сильно, что уже вызывал рвотные позывы своей уверенностью.            Он раскидывает руки в сторону, словно обнаглевший от собственной наглости зороастрийский пророк, когда Джекилл не выдерживает и начинает целиться в этого корпоративного клоуна, собираясь вышибить ему мозги.            Он кричит «Стреляй!». Он бледнеет, под наведенным на него дулом лоб корпората покрывается испариной, но он стоит на месте, призывая Джекилла нажать на спусковой крючок.           Он – самый ху@#%вый дипломат, которого я когда-либо видела.           В конце концов, я считаю себя дипломатом не хуже, чем Френсис Джей Андервуд. В конце концов, я – медиа; я социальный игрок на этом поле, сплошь покрытом только черными клетками. И я уверена, что могу провести переговоры не хуже, чем затянутый в шикарный костюм корпорат.           Я знаю, какой аргумент стоит привести. Моя колода закончилась, все козыри давно спущены в унитаз – или почти все.           Я знаю, какой аргумент стоит привести, чтобы Джекилл понял, что мы тоже умеем вести переговоры.           Я лезу в карман куртки от ICON America. Я слышу хруст бумаги в руках. Я бросаю записку дуалиста на стол, не сводя с Джекилла замутненного холодной яростью взгляда.           А затем я вскидываю свой охрененно увесистый аргумент, на боку которого выбито «TECHTRONICA M40 "PULSE RIFLE"» и говорю Джекиллу опустить его сраный дамский сверчок.           Я смотрю на записку дуалиста, которую только что вытащила из небольшого цилиндра, переданного мне Хауэром. Смотрю на записку, медленно размокающую на моей ладони, смотрю сквозь неё, будто бы читаю между строк. Я смотрю на неё, едва разбирая буквы из-за кровавых сгустков, в которых теперь вымазаны глаза. Смотрю на неё, роняя слезы. Смотрю на неё, с трудом понимая, почему не рыдаю навзрыд.           «Каково быть на стороне лицемерных ублюдков, Мисс Мэй?»           Джекилл решил, что если уничтожить всё то, что мне дорого, я сломаюсь. Сломаюсь и откажусь от своего расследования, откажусь от эксклюзива для босса, откажусь от нескольких сотен тысяч, которые обещал мне Андервуд. Целого десятка бустеров, целого десятка отмороженных на голову дуалистов, пытавшихся меня прикончить, оказалось недостаточно – и тогда Джекилл решил сжечь мою квартиру в Вест Хиллз.           Сжечь тогда, когда там спала моя сестра.           Я стою на коленях перед обугленным трупом, с трудом понимая, почему не рыдаю навзрыд. Хауэр тащит меня за шкирку, напрягая все мускулы, чтобы оттянуть с пепелища центнер цельнометаллической суки. Мои глаза высохли. Мой взгляд остекленел, звеня в полумраке, будто потревоженный сервиз с хрусталем. Я не сопротивляюсь, пока он пытается уволочь меня. Не сопротивляюсь, когда пожарные подхватывают меня за киберноги и выносят в коридор. Я не сопротивляюсь – я просто сучу ногами и руками, пытаясь вырваться из захвата, просто кричу, хрипя и надрывая связки. Угрожаю им, что вырву каждую сраную кость из их бл@#%ских тел, пока они связывают меня прочным канатом из углеволокна.           Они знают, что такое киберпсихоз.           Они боятся меня.            Я не моргаю, просверливая его взглядом, пока капилляры белках глаз лопаются от давления. В моем чипсокете, установленном на шее, под основанием черепа, высекает искры коротящая микросхема, причиняющая мозгу невыносимую, жуткую боль. Он недоверчиво косится на винтовку в моих руках – он знает обо мне слишком много, чтобы упустить тот факт, что я впервые в своей жизни держу в руках что-то больше пистолета. Он ухмыляется.            Во рту пенятся и шипят колеса, пачку которых я опрокинула в себя перед тем, как войти в бар. Вещества перевариваются, распадаются, проникают в кровь: уже через несколько секунд они расплылись по организму, поражая внутренние органы и превращая меня в свихнувшийся инструмент для массовой резни, для активации которого нужно было просто переключить тумблер. Язык и глотку выжгла химическая реакция, но я все равно не собираюсь трепаться с этим ублюдком.            Он ухмыляется – но затем его ухмылка приобретает обеспокоенное выражение, будто с него разом выбили всю его горделивую спесь ударом электрогитары. Он сохраняет напряжение мускулов, театрально скалясь мне в лицо, но видит, как крепко я сжимаю пушку в руках, как легко мне удерживать прицел – и наконец понимает, что я них@#% не блефуюю.            Чип, все еще не прижившийся в моей голове, высверливает дыру в черепе не утихающей, ослепительной болью.           Тот самый чип, благодаря которому я явно не промахнусь, если буду стрелять.           Я щелкаю предохранителем. Я ухмыляюсь ему в ответ.           Я них@#% не блефую.           Я спокойна. Пытаясь порвать канат, пытаясь выбраться и вырвать им внутренности, я спокойна. Пожарные кричат, тычут в меня пальцем и размахивают телефонами, с которых они собираются вызвать ПсихоСквад: Хауэр кричит в ответ, одной рукой размахивая полицейским значком, а другой, дрожащей и скользкой от пота, целясь мне прямо в голову. Я почти не слышу их – они просто забавно раскрывают рот, словно выброшенные на берег рыбы. Я под водой. Я стремительно приближаюсь ко дну, утягиваемая под обволакивающую меня толщу жидкости весом интегрированных в мое тело имплантов.            Я понимаю их. Несмотря на то, что мы живем в Найт-Сити, мы все боимся смерти. Мы бежим по краю, рискуем ради риска, азартно бросаемся под свинцовый дождь, но всячески откладываем приближение старухи в лохмотьях. Мы надеемся убежать из-под косы, которой она замахивается. Мы надеемся, что металлическая обшивка позволит нам утолять адреналиновую зависимость без опасности упасть в бездну. Мы надеемся, что порванные связи с семьей позволят нам жить в ответственности только за самих себя, позволят оскалиться на больший кусок пирога. Мы не хотим рисковать жизнью тех, с кем нас связывают кровные узы. Мы отрицаем любовь, отрекаемся от неё.            И, отрекаясь от любви, мы отрекаемся от смерти.            Лежа на боку, под дулом пистолета, я смотрю на обугленные останки своей сестры и истекаю кровью, которая заменила мне человеческие слезы.            — Вы все сдохнете.           Я на пределе. Мы всё еще за столом, но каждый из нас уже прекрасно понимает, чем всё это закончится. Я не сразу понимаю, что сама сказала эту фразу, что наконец опустила этот моральный рычаг вынужденной вежливости, отключая необходимость в её поддержании.            Все знали, чем всё это закончится. В нас не больше сдержанности, чем в группе радикальных феменисток, выступающих топлесс посреди монастыря.           Я дернула за рычаг. Я вырубила софиты.           Всем надоел этот цирк.           Я спокойна. Я лежу под дулом пистолета и смотрю на труп своей сестры, сломленная настолько, что отказываюсь признавать, что мертва внутри.           Я на пределе. Я падаю набок, падаю из-за выпущенной в голову обоймы от АК-74, с облегчением осознавая, что мертва снаружи.   THE END.

Он про бан Серебряной, Драж.

Результаты психологического профилирования экипажа SpaceX DEADLOCK 2 5 августа 2098 года Сорок восемь минут спустя после прохождения теста         Как профессор математики, астрофизик и человек, выступающий за неумолимое и окончательное наступление золотого века на фундаменте победившего трансгуманизма, Стивен Хоукенген знал: у мира большие проблемы.         Если разложить человеческое существование на формулы, превратив его в многокилометровую интерактивную доску раскодированных замысловатых расчетов, то прогресс в жизни представителя Homo Sapiens для наглядности можно визуализировать в качестве секторной диаграммы, в которой доля Homo уже более сорока тысяч лет куда сильнее превалирует над долей Sapiens. Строки кода, зашифрованные в дезоксирибонуклеине макромолекул, по-прежнему являются белыми пятнами науки за гранью человеческого понимания, однако те тропы, что мы исходили за время исследований молекулярно-генетической эволюции, лишь еще больше удручают людей – нет, титанов, посвятивших жизнь возведению ноократической утопии для всех последующих поколений.         Порой ужас от осознания тщетности попыток разгадать тонкие, эфирные секреты мироздания переламывал этим бесценнейшим пассионариям своего времени хребет психологической устойчивости, превращая их в разочаровавшихся, согбенных и сломленных людей, которые пытаются найти утешение в перенимаемых, слишком человеческих для их меркнущей гениальности привычках и зависимостях; у других же, более самоуверенных и твердых, этот ужас выбивает почву не из-под их собственных ног, но из-под груза гораздо более тяжелого – разума, которым их наделила природа. Обыкновенные, заурядные люди часто высказываются на эту тему: «безумие – обратная сторона гениальности», так они говорят. Говорят, не понимая, чего стоил миру разум потерянных гениев, говорят будничным тоном, будто обсуждают разменную монету. Одной больше, одной меньше, только и всего.         Профессор Стивен Хоукенген, жертва нерадения предыдущих поколений, переживающих научный застой из-за превалирования Homo над Sapiens, видел в этом гораздо большую проблему, чем в отчаянии, снедающем порой его коллег. Не просто видел – удрученно наблюдал за мракобесным антисциентизмом, проросшим из дикарской суеверности пока что самого разумного существа в известной ему части вселенной.            — Профессор?           Да, да, конечно. Хоукенген с трудом поднял безвольно лежащую на плече голову, демонстрируя ассистенту изуродованное в натяжении мышц, но наполненное волевой решимостью лицо.            Настало время сделать следующий шаг навстречу возводимого ими будущего.   * * *           В тесном, почти братском кругу ученых это массивное нагромождение синтетических нановолокон, объединенных вместе трудолюбием и годами кропотливой работы, являлось произведением искусства, шагом в неизведанные доселе дали наноконстрактинга и квантового программирования; для множества людей, ущемленных физически, разработанный экзокостюм становился первой настоящей надеждой на полноценное существование в рамках сложившегося социума.           Для Стивена Хоукенгена творение, вышедшее из его искрящего идеями разума, объединяло в себе обе этих ипостаси. Ведь как бы он отправился в тяжелое даже для здорового человека путешествие по бескрайним просторам космоса, если даже небольшой порог порой становился для него непреодолимым?           Тактильные ощущения, передающиеся прямо в мозг Хоукенгена по синтезированной в костюме нервной системе. Полноценное функционирование конечностей. Гордая осанка хронически больного человека, впервые за свою жизнь выпрямившегося перед этим миром. Перед природой, которую он в своей согбенности разбирал на частицы, столь мельчайшие и столь быстрые, что их практически не существовало вовсе.            Он сделал шаг.            Маленький шаг для человечества.           Огромный шаг для одного человека.           И затем, чуть не срываясь на бег, устремился к выходу из лаборатории.  

Стивен Хоукенген четырехколесное светило науки https://youtu.be/zU_aZQ4F5vU

Это мое гетто. Таких гетто много, но это – особенное.

Еще никогда пропаганда не была столь замысловатой xD  Опись персонажа там, конечно, нужна конкретная :o Гетто-пасха – на это готовы немногие. Если бы еще сделать это гифкой, то можно было бы вызывать приступы эпилептического припадка. Слава Арстоцке!

Когда логичка открывается?   Ну и записаться, соответственно, еще не поздно?

Повысим градус, комрады.  Слава Арстоцке!  

Это бросок на "конкурсы" или, извиняюсь, на "яйца"?

РОЛЕВАЯ ГЕТТО-ПАСХА От гиенского информбюро: По просьбе трудящихся ФСРРП(г), партийное Министерство Пропаганды объявляет ролевую гетто-пасху с целью укрепления морали, духа и верности традициям форумного ролевого сообщества. Все, отклонившиеся от участия, подлежат внесению в shoot-list партии. Слава ФСРРП(г)! Правила ролевой гетто-пасхи просты: ролляем кубик 1d6 и, на основе броска, выбираем участь из соответствующего списка, представленного ниже. 1 - Ты оказался в ролевом гетто, комрад. Теперь тебе придется отыграть короткую сцену (не менее 10 постов), мастерить которую будет Дражар. Слава Арстоцке! 2 - Ты оказался в ролевом гетто, комрад. Собрав волю в кулак, ты должен поучаствовать в ролевой части в Мафии#20, оставив там не менее 10 ролевых постов. Слава Арстоцке! 3 - Ты оказался в ролевом гетто, комрад. Будучи членом нашего ГУЛАГа, тебе нужно нафотошопить себе на аватарку и в подпись видоизмененные версии не-плашек (измененной формы, в соответствии с правилами сайта) и не стать забаненным. Слава Арстоцке! 4 - Ты оказался в ролевом гетто, комрад. В нашем Мордоре тебе нужно сменить ник, взяв по половине из ников двух (по твоему выбору) пользователей, чтобы до тебя не добрались агенты НКВД. Слава Арстоцке! 5 - Ты оказался в ролевом гетто, комрад. Твоя партийная задача – устроить пьянку в статусе, основным напитком которой будет кумыс, и набрать там не менее 47 комментариев. Если пьянка уже устроена, ты должен в ней обязательно поучаствовать и внести свой неповторимый вклад в общее дело. Слава Арстоцке! 6 - Ты оказался в ролевом гетто, комрад. Ты большой счастливчик, и партия разрешает тебе самостоятельно выбрать собственную участь из списка выше (см. первые 5 пунктов). Слава Арстоцке! * * * Кроме того, в рамках ролевой гетто-пасхи каждый может принять участие в коротком ролевом отыгрыше прямо здесь, за общим костром, замотавшись в телогрейку, намотав на лицо портянки и распивая кумыс. В программе также Драка Яйцами (короткая дуэль с кубиком 1d3, где выигрывает наибольшее значение, в случае равного результата роллим до победного) и самый оригинальный нафотошопленный кулич. Слава Арстоцке. Пост проплачен троцкистскими петухами.