FOX Мафия 022: Les Misérables

Verina · 14 июня, 2015

- Вив ля Революсьон!

Мимо окна пробежал, размахивая триколором, парнишка в потертом пальто. Он был совсем юн - почти что мальчик. Следом двигалась толпа вооруженных людей. "Все на баррикады!" кричали они, и оглушительно били в барабаны.

- Маман, ну что вы молчите! Париж взорвался, он гудит, как осиное гнездо! А вы сидите тут, будто ничего не происходит!

Софи нервно теребила упавший на лицо золотисто-рыжий локон - она буквально кожей чувствовала приближение великих событий. Девушка давно увлеклась политикой: ходила на какие-то собрания, раскидывала на улицах листовки и все уши прожужжала своими рассказами о будущей Республике.

- Милая, я не интересовалась этим в молодости, и уж тем более не полезу на ваши баррикады сейчас! - Вздохнула мадам Жажа, методично втыкая в растянутую на пальцах ткань иголку и протягивая нитку. Она действовала не задумываясь, словно фабричный механизм - так научила ее покойная Мишо, передавшая лучшей подруге свое скромное портняжное дело.

- Да как же так! - Вспыхнула Софи, картинно воздевая руки к небесам. - Я уверена, что в ближайшие дни решится судьба всего народа! Разве можно спокойно сидеть и шить, глядя в окно, как наши сограждане погибают на улице!

- Каждый сам выбирает свою судьбу. - Философски заметила мадам Бланшар, не отрываясь от пяльцев.

- Вы безжалостны! Когда издох ваш ручной хорек, вы над ним убивались больше, чем скорбели над могилой моего отца!

- Сколько раз тебе повторить, Софи: Бланшар не был твоим отцом! - Возмутилась Жажа, наконец-то отложив в сторону вышивку. - Тем, что ты носишь его фамилию, мы обязаны глупым законам, а вовсе не похоти старого развратника. Знала бы ты, сколько крови он мне попортил... А вот Крыс был хорошим зверьком. Умным и красивым, как его погибшая хозяйка...

Взгляд пожилой портнихи внезапно затуманился, и она умолкла. Кого она вспомнила? Дрессированного хорька прекрасной Наины? Ясноглазого брюнета Франсуа, оказавшегося шпионом роялистов, и казненного повстанцами без права последнего свидания с Жажа? Почтенную мадам Софи, от которой внучка взяла явно больше, чем от матери? О маленьком Гавроше, на которого так похож был сегодняшний паренек с триколором? История идет по кругу, актеры меняются - но сюжет и роли остаются прежними. Сегодня толпа, приведшая к власти Луи-Филиппа 18 лет назад уже выкрикивала проклятья в его адрес и требовала свергнуть "зажравшегося короля-буржуа". Знали бы они тогда, в 1830-м, чем закончится их борьба... Если бы знали - возможно, Парижу удалось бы избежать многих напрасных жертв. Вот и сегодня... кто-то хотя бы представляет, чем обернется новая революция?

- Знаешь что, дочка, - сказала Жажа наконец, вставая из кресла и надевая темную шляпу, - твоя жизнь - твоя. Если Господь дал нам выбор между Добром и Злом, Правдой и Неправдой, - как я, простая смертная, могу отнять этот выбор у своей дочери?

- Куда вы, маман? - Софи удивленно захлопала ресницами. Весь ее воинственный пыл словно сдуло порывом ветра.

- В храм. Помолюсь за погибших 18 лет назад и за тех, кого Бог призовет к себе сегодня.

Девушка осталась одна в комнате, углы которой быстро поглощала тьма холодных февральских сумерек.

Энди-с-Лицом · 18 июня, 2015

Пороховой дым поднимался над улицей Шанврери, что неподалёку от Центрального рынка и знаменитой Сен-Дени. Хлопки выстрелов слышались всё реже. Окрестные улицы так и вовсе замолкли, погрузившись в будто бы предсмертное молчание. Солнце медленно клонилось к закату, его ярко-алые лучи заливали мостовую кровью — можно подумать, за эти два дня древние камни видели недостаточно крови.

Такой крепкий и такой непоколебимый завал, перегородивший Шанврери, держался уже одним только божьим благословлением и безрассудной храбростью горстки оставшихся в живых после нападения предателей повстанцев. Раненые, изнеможённые, усталые, но не сломленные, революционеры неудавшейся революции обречённо вложили в жадные жерла ружей последние патроны. Баррикада огрызнулась последним громовым залпом. А затем и Шанврери затопила тишина соседних улиц. Бой был закончен. Больше сражаться повстанцы не могли.

До солдат не сразу дошло, что больше защитникам нечем отстреливаться. Ещё минут двадцать они не рисковали высовываться из-за наспех наваленных укрытий и углов соседних домов. Но вот один за другим, робко, всякую секунду опасаясь внезапного смертоносного выстрела, муниципальные гвардейцы заполнили улицу, растянувшись из одного её края в другой. Всё так же медленно, хоть и подгоняемые офицерами, двинулись гвардейцы на ещё час назад неприступный редут. За десять футов до баррикады солдаты остановились в нерешительности. Тишина казалась абсолютной, слышно было, как бьются сердца да звякают о камень мостовой неаккуратно сжимаемые ружья.

Преодолеть шестифутовую преграду для солдат оказалось задачей столь трудной, будто они повторяли подвиги русских армий, штурмовавших альпийские высоты. Баррикада была усеяна трупами с обоих сторон — снаружи гвардейцев встречали стеклянные взгляды их собственных сослуживцев, шедших на штурм утром, а со стороны «Коринфа» раскинулись тела погибших горожан, восставших против главного предателя этой страны — её собственного короля. Но кроме мертвецов на баррикаде, казалось, никого не было. Сначала нерешительно, но с каждой минутой всё нетерпеливее люди в синих мундирах осматривали каждый дюйм улицы, оплаченный кровью сражавшихся. Никого не было. Лишь мёртвые.

Ступени были истёрты подошвами сотен посетителей, ежедневно — до вчерашнего дня — переступавших порог благородного заведения. Старое дерево беспощадно скрипело и стонало под подкованными каблуками. Жадно и багрово сверкали в проникавших сквозь заросшие грязью окна лучах заката штыки. Над полом второго этажа показался первый чёрный кивер. Минуту спустя уже около десятка солдат столпились у входа в верхнюю залу, не решаясь пройти дальше. В дальнем конце комнаты, у распахнутого настежь окна, гордо выпрямившись и сжимая в руке закопчённое красное знамя, стоял высокий белокурый юноша, чьи голубые глаза даже сейчас сверкали безжалостным огнём. Те, кто нынче лежал на улице, без труда узнали бы в юноше Анжольраса.

После минутного оцепенения солдаты вдруг разом вскинули ружья. Ни один мускул не дрогнул на лице командира баррикады. А вот сжимавшие дерево прикладов и лихорадочно теребившие курок гвардейцы попятились от напоминавшего в эту страшную минуту древнего Геракла героя. Вперёд выступил офицер. Предложение о сдаче застряло у него в горле, и он, смешавшись, нерешительно повернулся к своим подчинённым, ища поддержки и не находя её. Анжольрас медленно поднял руку со знаменем. С минуту офицер глядел ему прямо в глаза, читая там ответ на невысказанный вопрос. А после отдал приказ:

— Огонь!

* * *

Прибывшие на баррикаду спустя час следователи муниципальной полиции недоверчиво качали головами, выслушивая показания участвовавших в штурме баррикады гвардейцев и солдат гренадёрского полка. Показания эти казались им весьма странными. И если неточности в словах гвардейцев-новичков можно было списать на их неопытность, но как объяснить те же расхождения в показаниях бывалых гренадёров, прошедших не одно сражение? И как объяснить слова офицеров, в чьём умении считать сомневаться уж точно не приходилось?

Но неточности никак не хотели объясняться. Во-первых, казалось невозможным, чтобы какой-то сброд сумел отразить организованную атаку почти полутысячного войска, вооружённого лучшими ружьями и даже пушкой. Во-вторых, всех смущала смерть ребёнка, который якобы помогал восставшим, да ещё и делал это добровольно. В-третьих, совершенно нельзя было поверить в то, что расстрелянная группа лейтенанта Лафреньера провалила свою миссию.

И, наконец, самый абсурдный факт. Буквально все, кого опрашивали инспекторы, в один голос утверждали, что защитников баррикады было никак не меньше полутора десятков. Но на первом этаже «Коринфа», накрытые раздобытыми непонятно где простынями, лежало всего восемь тел, включая группу Лафреньера! Получалось, что ещё семеро революционеров скрылись, что было решительно невозможно — разве только сотня-другая людей разом ослепла или же повстанцы научились летать. Иного способа выбраться с осаждённой баррикады попросту не было. Следователи обшарили буквально всё, перевернули каждый камень, долго простукивали стены подвала кабака, пытались найти хоть какие-нибудь следы трактирщика и его жены — всё безуспешно.

Когда ночь окончательно завладела Парижем, один из следователей, самый опытный из них, случайно наткнулся взглядом на любопытную деталь: люк, ведущий в бесконечное зловонное подземелье парижской клоаки, не был закрыт. Вход в древнюю, как сам город, сеть тоннелей, протянувшихся под землёй по обоим берегам Сены, располагался за выступом стены кабачка, скрытый от любопытных глаз в крохотном закутке. Страшная и вместе с тем удивительная догадка пронзила ум служителя избирательной французской Фемиды. Вполне возможно, что повстанцы, доведённые до отчаяния, покинули страшную баррикаду именно этим путём… Инспектор по фамилии Жавер опустился на корточки перед источавшим мерзкое липкое зловоние отверстием. Если революционеры и ушли этим путём, шансы их на выживание в подземном лабиринте, сделавшем честь даже путанным ходам царя Миноса, были минимальны. И уж тем более искать их в бесконечных тоннелях клоаки бессмысленно. Жавер поднялся на ноги и захлопнул чугунную решётку.