Бремя старого Юга

[Gonchar]

Кристина едва не рассмеялась копу в лицо, только уголки рта предательски дрогнули в ироничной усмешке. Слова копа, насквозь лживые и фальшивые, словно приподняли подол истины. Ходило немало суеверий о том, что перед смертью человеку открывается (путь он этого и не осознаёт) его ближайшее будущее. Она знала, что в большинстве случаев это не больше чем досужие вымыслы, но иногда простые случайные фразы складывались  в своеобразную иронию, отрежиссированную самой Судьбой. 

"Вот только в реальной жизни пули тебя не спасут от настоящего бритоголового амбала" - мысленно съязвила девушка, продолжая всё так же беззаботно и очаровательно улыбаться. 

- О, это вообще длинная история. - захлопала бледными ресницами девушка, строя из себя саму невинность. - Если кратко - ехала по трассе ночью и заблудилась, выехала на какую-то просёлочную дорогу, однако очень быстро стемнело, а потом ещё и ливень припустил. 

На светлое лицо набежала трагичная тень и Крис чуть нахмурилась, покачав головой.

- Думаю, знаешь как страшно ехать по таким вот местам, а ещё и грязь стала размокать, машина стала буксовать пока вообще не завязла. К счастью... - она сделала паузу, замешквашись, - или не очень я завязла у местной свалки. Честно, заходить там и искать кого-то я побоялась, вот и решила дойти пешком до бара, вдруг тут кто-то смог бы помочь...и я не ошиблась, ведь правда? 

В синих глазах зажглась горячая надежда, обращённая на легавого. Разве мог мужчина отказать девушке, смотрящей на него таким взглядом? Только если он не растерял последние крохи достоинства и своей мужской сущности.

[Тaб]

Серб и Джейми

Поднялся оглушительный грохот, и горы мусора вокруг затряслись, начав падать одна на другую. В воздух поднялась пыль и ещё больший смрад от застарелых машин, того, что не выгребли из них ушлые мусорщики, и наваленной среди них дряни, не имевшей никакого отношения к автомобилям. Серб попытался удержаться на ногах, но поскользнулся на куске мокрой резины, и полетел вслед за легковушкой. Звериный рык вырвался у него из груди; быть может, будь на месте Серба обычный доходяга, он бы так и остался лежать, придавленный автомобильным кузовом, парой шин, и пакетами, от которых несло тухлятиной. Однако, Серб давным-давно перестал быть человеком, слившись воедино с монстром из худших ночных кошмаров. Почувствовав, как спёртый воздух ускользает, обжигая лёгкие, он напряг железобетонные мышцы, и рванул наружу, ревя, точно раненый медведь. Мусор полетел в стороны с оглушительным грохотом и звоном мнущейся стали, а в воздух поднялась пыль как после бури где-нибудь в прериях, скрывая очертания мира вокруг. Когда она улеглась, Серб увидел перед собой пятерых; они не выглядели удивлёнными его появлением, но Серб знал: в глубине души, они как следует пересрались; в конце концов, они были самыми обычными людьми…
— @#$ый в рот, какого @$# ты @#$%ь творишь?! — прокричал скороговоркой мужик, стоявший впереди остальных, и тут же залился хриплым смехом заядлого курильщика. «Могильник» был отнюдь не безжизненным, как и любое кладбище, его переполняли жирные опарыши, охочие до свежей плоти. Мужик был одет в толстую кожу и потёртые джинсы, его длинные волосы, мокрые от непрекращающегося ливня, свисали на лицо, точно морская тина. Он был немолод, наверное лет под пятьдесят, но крепок, явно не просиживал свою жопу где-нибудь в офисе. О том же говорил старый Харлей, сверкавший алыми — точно глаза дикого зверя — фарами, на котором он сидел, опёршись ногой, закованной в кованый ботинок, о глинистую землю. — А ну @#$%лся отсюда, торчок сраный, или я тебе глаз на жопу натяну! — он поднял кулак, точно собираясь запустить в Серба камнем, и на покрытом морщинами лице не осталось и следа от улыбки…
Зато послышались смешки его спутников; двое из них тоже сидели на мотокциклах, куда больше напоминавших «крысиные байки», собранные из первого попавшегося мусора, и готовые развалиться от одного пинка. Третий, с бритой головой и переломанным носом, смолил сигаретку, прислонившись к мотоциклу, и, почти безразлично, глядя на затянутый тучами небосвод. А последний находился далеко позади и был едва различим за пеленой дождя; он стоял, склонившись над полуразобранным мотоциклом возле гаражей, в которых горел яркий свет…
Всё их внимание было обращено к Сербу, а Джейми так остался незамеченным за мусорной кучей, хоть и прекрасно видел происходящее…

[Тaб]

Кристина и Джон

— О-о-о-о… — протянул легавый, цокая языком, и машинально схватившись за пустой стакан с виски, тут же, судорожно выпустил его из рук, точно это был не стакан, а горячий уголь. — Не хочу звучать, как сварливый отец, — ещё один нервный смешок, призванный скрасить неловкость, ему точно стоило поучиться у Джона уверенности в себе, — но не стоит пускаться в дорожные путешествия в одиночку. Особенно по таким местам, — и легавый снова засмеялся, теперь уже закатив глаза; похоже он ляпнул не подумав, недаром говорят: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. А в присутствии Кристины он впервые за долгие часы сумел хоть немного отвлечься от навязчивых мыслей, медленно, но верно, пожиравших его живьём…
— Свалка — это плохое место, — с неожиданной серьёзностью сказал легавый, резко встав со стула, и нахмурив брови. Его слегка покачивало, поэтому он вцепился в край барной стойки, пока не побелели костяшки, — там любит ошиваться всякая шваль, особенно по вечерам. Хорошо, что ты пришла сюда; может это и не случайно, а? — вновь повеселев, он подмигнул Кристине, и, бросив на стойку пару мятых купюр, неожиданно схватил её за предплечье и потащил к выходу; краем глаза, Кристина успела заметить его лицо; в свете жёлто-красных ламп, он выглядел как тот, кто идёт на верную смерть…
— Хорошо, потому что я смогу тебя защитить, — легавый схватил серый плащ с вешалки, и накинул его на плечи, всего на мгновение, выпустив руку Кристины из своей. Он коснулся кончиками пальцев кобуры, висевшей на поясе, и его лицо вновь стало серьёзным; слишком серьёзным. Не успела Кристина опомниться, и он вновь схватил её за предплечье; распахнул дверь, и потащил Кристину за собой в дождь…
«Кто бы ни ждал нас там — я защищу тебя, а потом… потом мы уедем отсюда… тебе не стоит путешествовать одной…« — это было последнее, что услышал ошалевший Джон, когда двое вышли на улицу. Он машинально вскочил со стула, и бросил на стойку звонкие монеты. Похоже, барменша, глядевшая им вслед, не отрывая взгляда, была удивлена не меньше Джона.
Нужно было браться за дело, пока не стало слишком поздно…

[Leo-ranger]

Резво. Слишком резво. В очарованном состоянии мужчина может повести себя даже менее адекватно, чем когда он забил шлюху, когда узнает, для чего Крис тащить его на свалку. И это если смесь из сверхъестественного очарования и стресса, который явно мешал мужчине думать ясно не сыграют с ним злую шутку и не заставят сделать что-нибудь безумное.  Он уже вытащил девушку на улицу, не спрашивая её разрешения. Некоторые люди за такое подают в суд.

Прикидываю план действий, хотя сознание требует пустить пулю в спину ублюдку, который пытается утащить прекрасную, чудесную Крис. Гневным птичьим криком Грифон отгоняет остатки наваждения и мой разум концентрируется на дальнейшем плане действия. Пока все шло относительно нормально - нужно было только довести копа до могильника и позаботиться, чтобы он не выкинул чего дурного. Кстати, о могильнике...

 

Кто-то словно сменил кассету в проигрывателе, или переключил изображение на проекторе. Мгновение назад я шел в паре метров от Сирены и очарованного ею копа, сейчас же я стоял посреди свалки и смотрел на пятерку байкеров, что глядели на меня в ответ с ухмылками. Терпеть не могу байкеров. Большинство из них - но не все - были большой головной болью даже когда я работал в относительно тихом центре Вашингтона. В болоте вроде Луизианы крупные банды вполне могли диктовать свои законы целым районам. Хотелось верить, что Серб (и Джейми, которого я ощущал где-то совсем рядом) натолкнулись не на таких ребят.

 

Легким усилием воли возвращаюсь в собственное тело и мгновенно делаю несколько изменений в своем плане. Видимо, тащить обед на могильник не придется - второй половине выводка будет чем насытиться, да и очарованный полицейский наверняка бросится головой вперед в драку и наверняка словит удар кастетом или цепью по черепу. Такое переживали не столь уж часто.

 

За несколько широких шагов нагоняю идущую передо мной парочку и говорю им в затылок.

- Остальные уже нашли банду байкеров в могильнике, так что с этим нам можно разобраться самим, - говорю достаточно громко, чтобы меня услышала Крис, несмотря на шум дождя. Коп тоже наверняка услышал, но на него было плевать.

[OZYNOMANDIAS]

Осторожно поднимая ноги, он старательно переступал щедро разбросанные куски искореженного зардевшегося металла, лежащие в коричневой вязкой глине вперемешку с обугленным пластиком и рваной резиной покрышек, и максимально тихо продвигался вперед за папой Джей, словно за собакой-поводырём. Каждый шаг крадущегося гиганта сопровождался треском битого стекла, которое Серб своим весом умудрялся буквально крошить на еще более мелкие осколки, однако с этим, особенно в столь непроглядном мраке автомобильной свалки, где им практически приходилось передвигаться на ощупь, чтобы не привлечь ненужное внимание раньше положенного, он вряд ли мог что-то сделать – оставалось только надеяться, что прищуренного, пробуривающего темноту взгляда и плавных движений будет достаточно для сохранения интриги этого неожиданного ночного визита тех криворожих ублюдков, что ковырялись в мусоре где-то в центре этого разрастающегося круговорота дерьма.

Голоса становились все отчетливее и громче, пока семейство, представленное Сербом и Джейми, медленно приближалось к их источникам: несмотря на тяжелые капли ревущего в ночи ливня – он неустанно, будто назло барабанил по выпотрошенным останкам старых колымаг, оставленных здесь ради окончательного забвения или второй жизни в лапах ушлых пьянчуг, промышляющих ломом, – Хищнику все же удалось отличить три из них, выдававших себя забавным вороньем карканьем, гулким басом, растягивающим гласные в обычной для этих деревенщин манере, и дребезжанием бранящегося мужика, который рассказывал какую-то невообразимо поганую байку. Он не заметил, как нюх его обострился, перестав замечать поднимающийся с насыпей мусора смрад котлована, пусть и прибитый дождем: сейчас в его ноздри ударил запах сигарет, перемешавшийся с вонью потных дряблых тел и горелой резины стертых быстрой ездой и лихими поворотами колес, заставляя угол рта чуть дрогнуть в презрительной умхылке. Этот букет дополнялся парами мочи и пролитого алкоголя, которые, откровенно говоря, друг от друга отличить было трудно, а то и вовсе невозможно – если у этих «хозяев» свалки был в предпочтении самогон какого-нибудь замызганного местного бутлегера, а не приличный алкоголь из бара, то им определенно стоило сменить поставщика.

Папа Джей двигался впереди, и Серб, ориентируясь в темноте на растрепанные ветром и прибитые ливнем волосы на макушке перед собой, которые уже начала безжалостно жевать седина. Он старательно повторял шаги чуть более ловкого, чем он сам, хирурга, всякий раз чуть не застревая ногой в местах, которые доктор преодолевал без малейших усилий. Переговариваться стало опасно, и амбал не смог попросить Джея придержать коней – он уже отдалился на несколько метров вперед, заставляя гиганта самостоятельно прокладывать себе путь меж осыпавшимися склонами мусорных хребтов. Разумеется, это было чертовски хреново: старина Джейми явно замечал куда больше рассыпавшейся под их ногами дряни, а потому следовать за ним нога в ногу было достаточно хорошей затеей. Ноздри Серба раздулись от недовольства, брови нахмурились над бездонной пропастью серых глаз, он даже чуть оскалился от досады. В их семействе, сбитом случайными встречами и манимом шумом автострады, на фоне легкомысленной и ветреной Крис, авантюрного фаната «мокрухи» Саммера и даже самого Серба, которого Мурр вечно хрипло костерил за следы неизвестно откуда взявшейся крови на сидениях, старик Джей выглядел наиболее рассудительным и адекватным, как единственный, кто действительно думал о завтрашнем дне так, будто он может и не наступить. Но сейчас, на охоте, хирург вёл себя, как полный кретин, бросая своего высокого габаритного «сына» буквально посреди минного поля с завязанными глазами. Сетовать на это не было времени, и Серб решил, что припомнит это потом, а пока… Пока что он будет аккуратно двигаться вдоль этой мусорной кучи, искренне надеясь, что она не решит укрыть его от дождя под обвалом своих обломков. Поначалу это даже неплохо ему удавалось.

Ровно до того момента, пока сидящий внутри него Баалор снова не напомнил о себе.

Видимо, Тварь чувствовала запах оказавшихся поблизости людей не хуже самого Серба, и её Голод, поутихший за то время, что они с Джеймсом шли к котловану, заявил о себе с новой силой. Тело амбала буквально чуть не понесло вперед, словно его сбил товарный поезд, стремящийся к цели вопреки всяким преградам, наивно полагающим, что они способны встать у него на пути. Баалору претило чувство того, что ему и его Хищнику нужно прятаться в тенях, будто страшась чего-то куда более опасному, чем он сам. Нет ничего страшнее и сокрушительнее, нет большей силы, чем Его сила. Он постоянно повторял это, разрывая барабанные перепонки гневным, яростным ревом необузданной мощи, он требовал куда больше, чем можно было вообще получить. Баалор был грозен в своей ненависти ко всему человеческому, пылал первозданным циклопическим могуществом своей ужасающей воли, будто неукротимая стихия. В мире его выживал не сильнейший – в его мире не выживал никто.

Однако Серб устоял, стиснув зубы и подавив прорывающегося монстра внутри себя, пока его пылающее от напряжения лицо заливали ручьи холодного ливня. От боли, от сдавливающей мускулы и дробящей кости боли он буквально чуть не рухнул на колени, удержавшись на подкосившихся ногах лишь потому, что пошло оно все. Именно так. Серб был потомком Анаким, существом безграничной разрушительной мощи, которое выдавливало из людей внутренности, словно содержимое тюбика зубной пасты. Как и сам Баалор, Серб был непокоренной скалой, настолько крутой, что из принципа не подчинялся даже самому себе. Это не Тварь внутри управляет бритоголовым амбалом, готовым скорее скончаться от боли, чем сдаться под чужим давлением – подчиниться можно было лишь тогда, когда это оставляло шанс жестоко, кроваво отомстить обидчику. Поэтому, когда Серб познакомился с Кристин и услышал о её «талантах», сидя во мчащемся трейлере, он улыбнулся и сказал, что вырвет ей череп вместе с позвоночником, если она хотя бы раз попытается провернуть на нём то, что она проворачивала со своей добычей.

Когда боль ослабла, старик Джей был уже далеко впереди. Ливень, казалось, усиливался с каждой минутой, и потому стоило несколько прибавить шаг, чтобы не потерять Джеймса из виду в хлещущей стене проливного дождя. Он сделал несколько осторожных, но быстрых шагов, лишь чудом не задев торчащие металлические прутья, оголенные недавно осыпавшейся грудой дешевого пластика…

…А затем ржавая стена из остовов легковых машин вдруг пришла в движение, и Серб, не глядя переставив ногу туда, где, как ему показалось, было достаточно просторно, с режущим слух скрипом скользкой резины ухнул на бок, слетев с незамеченной им покрышки прямо в груду падающего металлолома.

Вот дерьмо.

Наверное, гора осыпавшегося мусора пришла бы в движение, даже если бы Серб просто подпрыгнул на месте в четырех метрах от нее – учитывая скользкую влагу дождя и габариты амбала, это не выглядело бы странно, скорее закономерно. Физика говорила, что объект с большей массой всегда притягивает к себе объекты с меньшей, как Солнце, удерживающее на своей орбите десяток планет и не давая им разлететься по холодной космической пустоте: должно быть, бритоголовый гигант только что подтвердил её незыблемые законы еще раз, доказав их на собственной шкуре. Но сейчас он был в гневе настолько, что раздумывать об этом не было никакого желания. На@#%й физику, подумал Серб, издавая оглушительный, нечеловеческий рык в шум барабанившего дождя – и взорвался такой мощью, что обломки машин буквально разлетелись в стороны, открывая поднявшегося гиганта взору тех самых мужиков, внимание которых он не хотел привлекать до нужного момента.

Значит, нужный момент уже наступил.

— А ну @#$%лся отсюда, торчок сраный, или я тебе глаз на жопу натяну! — он поднял кулак, точно собираясь запустить в Серба камнем, и на покрытом морщинами лице не осталось и следа от улыбки…

Серб медленно поднялся на ноги, возвышаясь среди груды издавшего надрывный скрежет металлолома огромной массивной тенью, отделенной от группы хохочущих наглых уродов лишь водопадом хлещущего с небес ливня. Если они могли разглядеть его в этой холодной мгле, то наверняка вновь как следует пересрались: сам он в освещении стоявших поодаль гаражей мог разобрать только их едва различимые фигуры и случайные детали, которые выделял падающий свет. Однако ему было плевать, как они выглядят: дослушав грубый треп старика в косухе, гигант снял свою куртку и бросил её на гору обвалившегося мусора, после чего вытянул из неё гнутый кусок свинцовой трубы, наверняка случайно упущенной местными сборщиками, и поудобнее перехватил его в своей исполинской ладони.

— Попробуй, — с насмешкой произнес он хриплым, гулким голосом так, чтобы вся эта свора деревенщин и Джейми, который определенно сидел где-то поблизости, услышали его.

Атлант пришел сюда расправить плечи и раздать кому-нибудь п@#%ды. И, как видите, плечи он уже расправил.

[Тaб]

Кристина и Джон

Ливень хлещет, как из ведра, размывая границы между мирами. Всё труднее отличить сон от яви, словно сами воды Предвечной грёзы льются с небес. Во сне так легко забыться, расстаться с собственным именем, отречься от прошлого; но мимолётно брошенное слово может с невообразимой лёгкостью разрушить хрупкую иллюзию блаженного забытья.
— Какого… срывается хриплый возглас с губ легавого; он замирает под проливным дождём, остекленевшим взором глядя сквозь пелену воды. Его цепкие пальцы ещё крепче сжимают руку Кристины, точно пытаясь удержать сон, ускользающий с первыми лучами рассвета. Но не успевает она дёрнуться, как его руки повисают плетьми, а легавый медленно поворачивается к Джону, точно собирается всадить ему заточку между рёбер.
— Нет… — его лицо искажается в гримасе боли, и легавый хватается рукой за лоб. — Нет же… — он точно не верит, что сон был сном, но Кристина — её предвечная испостась — ощущает, как власть Грёзы над этим смертным ослабевает, позволяя ему выскользнуть из толщи тёмных вод. Он просыпается, потревоженный мимолётно брошенным словом, образом, что не укладывался в картину едва обретённого счастья, осколком правды, предательски вонзённым в спину. — Нет… — голос легавого становится хриплым и свистящим, точно он уже готов испустить дух; но затем он поднимает взгляд на Кристину и горько усмехается. — Как я только мог купиться? Ты же всего лишь… — в его взгляде нет и намёка на былую страсть, лишь тень вожделения, но тени пугают, иногда даже тех, кому принадлежат, — всего лишь сраная потаскуха, вешающая лампшу на уши….
— А ты… ты, — он поворачивается к Джону, и тот замечает как пальцы легавого, едва уловимо тянутся к кобуре, закреплённой на кожаном ремне; он здорово пьян, и шатается, с трудом держа равновесие, но рефлексы, рефлексы никогда не подводят. — Знаешь, тебя я действительно видел, — он хрипло смеётся, облизывая пересохшие губы. — Не здесь, нет… — он мотает головой, едва не оступаясь и не падая в лужу, — Тогда бы я запомнил… Где-то ещё… И если ты не скажешь сейчас, — легавый со свистом выхватывает табельный Смит & Вессон и наставляет его на Джона; он бы не успел среагировать, даже заметь движение; слишком быстро, слишком быстро для пьяницы. — Тогда скажешь в участке… я там из тебя всё дерьмо выбью, говноед ты сраный… — цедит он сквозь зубы, но в глазах, в глазах легавого уже застывают слёзы.
— Именем закона! — горланит он, не успевает пройти и секунда, и тут же переводит пушку на Кристину, точно боясь, что она огреет его чём-нибудь по башке. — Падай на землю, руки за спину! — капли слюны вылетают у него изо рта, точно у бешеного зверя. — И ты тоже, ублюдок! — вновь, пушка смотрит Джону прямо в лицу, краем глаза он видит, как в ободранном доме на противоположной стороне улицы зажигается тусклый свет; похоже, зеваки уже начали собираться на представление.

[Leo-ranger]

Я смотрю ему в глаза и уже вижу этот страх, что плещется в самых глубинах его разума. Словно нарыв, готовый вот-вот лопнуть, его психика едва выдерживает стресс, в который коп сам себя вогнал. Нужно было лишь его немного подтолкнуть на нужную дорожку. Дорогу к осознанию и принятию собственного наказания. Это было намного легче, когда они сами шли за решетку.

- Не знаю где ты меня видел до этого, но я прошу тебя успокоиться и убрать пушку. Я здесь не рад и того, чтобы создавать проблемы, я всего лишь хочу дать совет: признайся во всем сам, чем скорее, тем лучше. Я вижу твой страх, вижу дрожащие руки и уставшее лицо. Ты выдаешь себя с потрохами, они уже знают о твоих преступлениях. Все знают твою вину, - его глаза начинают медленно расширяться, пока я медленно запускаю пальцы глубже в глубины его подсознания, вызывая этот первобытный ужас. Многие считают, что страх происходит от неизвестности, и по большей части это было правдой. Но я видел немало людей, которые боялись осознания больше, чем чего-либо ещё. - Брось пушку и я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе исправить свою ошибку. Ты виноват, и все это видят, - на глазах копа начинают выступать слезы - слезы раскаяния, и я несколько удивленно приподнимаю одну бровь. Неужели слишком перестарался?

 

Спойлер

-1 пункт Воли

- Информированность

+ Веха

Исключительный успех на использование "Ты заслужил это"

[Тaб]

Кристина и Джон

Ливень хлещет, как из ведра, но ещё сильней льются слёзы. От наваждения не остаётся и следа, есть только реальность, и она горькая, как лекарство. И только привкус соли остаётся на его языке; то ли собственных слёз, то ли далёкого моря, откуда трудно вернуться живым и невозможно вернуться прежним.
Секунды тянутся предательски долго. Так случается всегда, если опасность подбирается так близко, что может всадить тебе пулю в лоб. Если смерть дышит прямо в спину, и уже готова сделать один единственный взмах своим бессменным орудием. Джон и Кристина не умерли бы, и спусти легавый курок добрую дюжину раз. И всё же тело, этот смертный кусок мяса, исторгнутый из чьей-то утробы не знает об этом. Из раза в раз адреналин наполняет кровь. Из раза в раз время замедляет свой ход. Из раза в раз они смеются смерти в лицо сквозь стиснутые зубы. Однажды, каждый из них сделает это в последний раз. Но не сегодня. В конце концов, сегодняшняя ночь — всего лишь шутка по сравнению с тем, что им пришлось пережить во время своего долгого путешествию. Шутка, окрашенная в траурный цвет.
Он вцепился в пушку изо всех сил, но пальцы дрожат всё сильнее. Ещё один всхлип, и она летит из рук прямиком в мутную лужу. Он всё не опускает рук, точно пытаясь удержать воздух. И всё повторяет одно и то же слово, что теряется среди грохота дождевых капель….

«Нет», она истошно кричит, когда понимает, что это не простая оплеуха от клиента недовольного тем, что она задела его член своими зубами. Это удар, от которого искры сыпятся из глаз, кровь заливает прикушенный язык, а её тело летит на пол, точно кукла из папье-маше. Она так хочет забрать назад слова брошенные в слепой ярости, но уже поздно, слишком поздно. Мольбы о пощаде тонут в булькающем звуке, что вырывается из её глотки. Боже, как же она хочет вернуться домой: разрыдаться на коленях у матери, попросить у неё прощения за все сказанные слова; увидеть Бобби в его гараже, рядом с колымагой, с которой он продолжает возиться никак не желая отправить её на свалку; упасть на кровать в своей крохотной комнатушке, пропахшей лимонным освежителем воздуха; включить старый Волкман, доставшийся от старшего брата…. Он уже вошёл в раж, его кулаки содраны в кровь о её кожу; она чувствует перегар, его пот вперемешку с запахом собственной крови, и её желудок сводит отчаянным спазмом. Она пытается позвать на помощь, но изо рта, полного выбитых зубов, вырывается лишь сдавленный хрип. Он затыкает и его, снова и снова обрушивая тяжёлый ботинок её на лицо. Она истошно кричит «нет», теперь уже в своих мыслях, а тело горит от невыносимой боли; проходят мучительные секунды, прежде чем её накрывает тьма. Жизнь не проносится перед глазами; в них застывает его лицо…»

Он рыдает, рыдает не в силах остановиться. Ноги подкашиваются, и он падает в воду, продолжая переживать тот миг снова и снова. Ему плевать, откуда тот мужчина узнал о содеянном. Ему плевать, что он выглядит как последняя размазня. Ему нет дела ни до чего, кроме той роковой ночи, когда он позволил себе совершить непоправимое. Его дрожащие руки медленно тянутся к пушке, что лежит рядом. Его руки сжимают её, пока не белеют костяшки, намереваясь вынести последний приговор. Он направляет дуло в свой приоткрытый рот, а слёзы всё льются и их так трудно отличить от холодных капель дождя.
Проклятье, похоже Джон слегка перестарался. Он озирается по сторонам, и видит силуэт, застывший в доме на противоположном конце улицы; ещё пару окон, где свет только успели зажечь. Зеваки, они всегда всё портят. Он вновь бросает взгляд на копа, похоже тот собирается вышибить себе мозги. Это будет слишком, он не знает, слишком легко, или слишком сурово, но знает, что слишком. Но его Тварь… Джон морщится, чуя её радость, и трепет в предвкушении сладкого пиршества.

[Gonchar]

Ливень не прекращался, в потоках воды вычерчивая три фигуры на фоне вспыхивающих окон и далёких мерцающих уличных фонарей, практически все из которых были либо разбиты, либо доживали свои последние дни, заливая асфальт и грязь неровным жёлтым мерцающим светом. 

В этом всём было нечто библейское, хрестоматийное. Раскаявшийся грешник и двое судей, раскрывших перед ним всю глубину его грязи и падения. Стыд, боль, страх. Для Кристины это не было полным принятием и полным раскаяньем, только морок Хищника, сковавший разум иллюзией. Если развеится он - развеются и видения собственных преступлений, какие бы не терзали этого человека сейчас.

О, она знала таких мужчин, ей хватило в своё время. Взгляд синих глаз превратился в холодные и жестокие льдинки, обращённые на легавого, подносящего пистолет к собственному рту. Они обожали власть, в их маскулинности не должно было быть ни грани и если ради поддержания её нужно избить жену - пожалуйста! Такие не имели тормозов и руководствовались принципом: "бери всё от жизни". Рука всё ещё неприятно ныла от железной судорожной хватки легавого, а потому был крайне немалый соблазн дать ему довести дело со своим табельным пистолетом до логического конца, чтобы полюбоваться на его быстро остывающий труп и абстрактную картину из брызг мозга и крови, не спешащих впитаться в и без того размкошую землю.

 

Но она всё ещё не получила того, что хочет. Чуть сощурившись, Сирена расправила хрупкие плечи под дождём, становясь немногим шире и властный, резкий голос неожиданно прорезался крайне чётко сквозь шум и плеск воды вокруг.

- Остановись. - довольно непривычно гулко произнесла Кристина, смотря широко раскрытыми синими глазами на копа. В глубине её радужек плескался всесокрушающий океан, который своими водами мог раздавить и уничтожить. - Кому ты сделаешь лучше покончив с собой? Никому! - девушка резко рубанула ребром ладони по воздуху. - Ты только сбежишь от ответственности, но никому легче от этого не станет. Не поздно ещё попытаться что-то изменить, своими поступками, своей жизнью. Вспомни - что тебе дорого? Что держит тебя за эту жизнь? Воспоминания, память, всё лучшее, что было с тобой. Вспомни!

[Тaб]

Кристина и Джон

Он бы вспомнил, не в силах противиться её зову, что вышибал из глаз ещё больше слёз от отвращения к своей порочной страсти, но продолжал пьянить. Он бы вспомнил, будь у него в жизни хоть что-то, за что можно было бы вцепиться до хруста в костях, словно в спасательный круг. Он бы вспомнил, не погаси это место пыл в его глазах, не преврати оно сердце в зияющую дыру из которой продолжает литься кровь, не сделай его куском мяса, лишённым чувств и идеалов. Он бы вспомнил, поверь, вспомнил всё, что только мог… но вспоминать было нечего.
— Зачем ты смеёшься надо мной?! — легавый надрывно кричит, словно пытается перекричать голоса в своей голове, — Зачем?! — он хватается за голову, и на измученном лице застывает гримаса боли, а табельный пистолет выпадает из дрожащих пальцев. — Т-ты же знаешь… — голос становится тише, и едва не сливается с шумом ливня; он поджимает колени к груди, продолжая валяться в грязной луже, точно младенец в утробе у матери. — Н-ничего нет, ничего не осталось… — от былой вспышки гнева нет и следа, есть только тихое отчаяние, почти осязаемое в промозглую осеннюю ночь. — М-мы отняли всё хорошее… сами у себя, не смогли удержать… т-точно песок сквозь пыльцы… — в руках легавого, прижатых груди что-то блестит, сначала Кристине кажется, что это острое лезвие, которым он собирается вспороть себе горло, но приглядевшись она понимает, что ошиблась; это отполированный до блеска полицейский значок.
Он сам разрушил всё, во что верил, слышит Кристина песню старше мира вокруг. Он сам переступил черту, за которую не позволял перейти другим. Слышит собственный голос из подводных глубин Предвечной грёзы. Он стал воплощением всего, что ненавидел с юных лет. Слышит зов своей второй ипостаси, что так трудно отличить от внутреннего голоса. Тут нечему удивляться, в конце концов, он всего лишь человек…
— К-кажется я запутался… — произносит легавый насмешливым тоном, так резко контрастирующим со всем, что было сказано прежде. — Сильно запутался… не туда свернул, и к-кажется назад мне уже не вернуться… — слёзы застывают в глазах, оставив на щеках красные полосы, — И б-боюсь, что не я один, — он горько усмехается вслед собственным словам, продолжая лежать у них под ногами под проливным ливнем, — м-мы все запутались, все свернул не туда… м-мы все тяжело больны…
Он бы всё вспомнил… и теперь Кристина понимала, почему он так не хотел. Этот полицейский значок, прижатый к сердцу — вот его посрамлённые идеалы. Вот мечты далёкой юности, разбитые о человеческую порочность. О быт, отравляющий самые честные сердца. Об это место, изуродованное чьей-то порочной волей, что просочилась в каждую пядь земли. В конце концов, он вспомнил, но это было больно, слишком больно, чтобы жить с этой болью до конца своей дней. Возможно, пришёл час избавить его от последнего якоря, и позволить погрузиться в пучины блаженного беспамятства.

Техническая информация

Кристина получает Состояние Вдохновение

[Gonchar]

Сирена медленно опустилась на колени перед рухнувшим полицейским, сжимающий в подрагивающих руках влажный от капель дождя металлический значок. Сосредоточение памяти, надежды, достоинства, эмоций - всё это было вокруг маленького предмета, символа, который был материальным воплощений преданных мечтаний и уничтоженных идеалов. Только лишь их остов тлел угольками в медленно распадающемся разуме человека, который пошёл не по той стороне жизни. По той стороне, в конце которой ждёт лишь разрушение и отвращение к себе.
Не обращая внимание на липнущую к кожаным штанам грязь, она медленно накрыла тонкими пальцами ладонь мужчины и склонилась к нему очень близко, так что он мог ощутить даже сквозь холодный ливень исходящее от тела Кристины тепло, ощутить лёгкий морской запах, который окутывал её словно шлейф духов. Не запах, но память о том, чего никогда не было, отголосок грёз, запечатанный в физическом теле.
- Erchontai kymata, Tragoudi petaei, Ela mazi mou, Agapite mou nafti. - нараспев прошептала она, однако сквозь дождь каждое слово доносилось невероятно чётко.
Тихая мелодия и ритм эхом звучали в этих странных и непонятных словах. Шум прибоя раскинувшегося перед взглядом бирюзового моря, тихое пение, раздающееся над волнами, плеск воды, поднимающейся всё выше и выше...
- Дай мне значок. - прошептала она и он не в силах был сопротивляться, лишь медленно покачиваясь в такт невидимым волнам, окутывающих его мягкой негой воды. Пальцы разжались вокруг самого дорогого, слепо вручая дар повелительнице грёз, которая предстала перед ним во всём своём великолепии. Казалось, по её желанию могли предаваться мечу народы, её неудовольствие становилось причиной мучительной смерти, а её улыбка был дороже всего золота и алмазов, что вмещали в себя сокровищницы земных царств.
- Смерть - самая прекрасная часть жизни. - прошептала она, приобнимая мужчину и словно утешая в объятьях. - Смерть прекрасна потому, что мы все боимся смерти. А страх - самая прекрасная эмоция потому, что он создаёт чистый момент абсолютной осознанности. Он переносит тебя в "здесь и сейчас", он заставляет тебя жить, мыслить и дышать в одной точке бытия. И когда ты по-настоящему здесь и сейчас - это нирвана. Это - чистая любовь. Так что смерть - это чистая любовь...
Тонкие пальцы скользнули по мокрым от дождя и слёз скулам мужчины и мягкие губы слились с его в сладком и чувственном поцелуе. Он кружил голову, он крал дыхание, он забирал землю из-под ног. Дождь, грязь, холод - всё это становилось чем-то очень далёким, словно сон. Парение в лёгкой и свободной пустоте, блаженство.

Однако приятный и утешающий сон внезапно обратился кошмаром. Удушающие объятья воды набросились на него с новой невероятной силой, сокрушая его и наседая изнутри. Мужчина в ужасе распахнул глаза и увидел перед собой не прекрасную девушку, а глубоководное чудовище, гротескную пародию на красоту. Безжизненные чёрные глаза, бледные губы, тонкая прозрачная чешуя, укрывающая бледную кожу с пульсирующими чёрными сосудами под ней. Цепкие пальцы с короткими острыми коготками сжимали его лицо. Он раскрыл рот, чтобы закричать, но вместо этого из его лёгких вырвалось лишь глухое бульканье и пузыри последнего воздуха, покидающего лёгкие. Он шёл ко дну, медленно и неумолимо, он погружался в голодные и тёмные пучины Забвения, агонизируя каждой клеткой своего тела.

Спойлер

Сила воли: 4-1=3

Наложение Логова
Джон: иммунитет к чертам Логова

 

[Фели]

Едва увидев светлые «лики» местных обитателей, скрывающийся за пеленой дождя немолодой хирург достаточно трезво оценил их шансы и настрой Серба — его здоровенный «сыночек», буквально пробивший себе путь на поверхность в грудах металлолома, уж точно не намеревался каким-либо образов договариваться с этой бандой, которая при явлении Христа народу здорово наложившей в штаны. Мурр осознал это по одной лишь его физиономии. Тот, что спустя миг первый заговорил с Сербом, был примерно возраста самого Джейми; стоя под проливным дождем и грозя здоровяку кулаком под хриплый хохот своих товарищей, тот выглядел как человек, здорово потрепанный жизнью. По коже Мурра пробежалась волна злого, неистового жара, он яростно скрипнул зубами. Ему потребовался миг на то, чтобы взять себя в руки; если он ничего не сделает, его «сына» просто запинают, навалившись всей сворой. Серб был силен, не стоило ошибаться, но удар он держал не самым лучшим образом.

 

Пригнувшись к влажной, вязкой земле, он воспользовался всеобщим отвлечением на члена своего выводка и двинулся в сторону гаражей, в противоположную от Серба сторону, где чинил под светом мотоцикл неразличимый в дожде байкер. Забавно — не повстречай он Софию, он вполне мог быть в банде похоже масштаба. Осадок на дне кипящего бульона тухлого супа, зовущегося «обществом». Впрочем, сильно ли он отличался от них сейчас, колеся по штатам со своим более чем пёстрым выводком, которым разве что мотоциклов не хватало? Пожалуй, да, пусть даже и не особо сильно — у него оставались свои неоконченные дела и, что важнее, цель. Ради этой цели он когда-то продал и свой мотоцикл. Пожалуй… именно из-за этой цели он когда-то и примкнул к той компании, от основателей которой остались лишь их воспоминания.

 

Шустро ступая по земле и стараясь не привлекать внимания, он приблизился к гаражам, не ступая под лучи льющегося на мокрую, булькающую жижу света. Может, до сей поры ему и удалось скрываться, пользуясь прикованным к Сербу вниманием, но едва он ступит вперед — это надолго не продлится. Опираясь предплечьем на ржавый, скверно окрашенный кирпичной краской металл, которым были обиты стены гаражей, он бросил усталый, недоумевающий и немного свирепый взгляд на сценку, распростершуюся перед ним с партера. Вываливаться на свет и успокаивать присутствующих было идеей отвратной; спустя лишь секунду после этой его мысли, Серб произнес одно-единственное слово, укрепившее немолодого хирурга в этом мнении.

 

«Попробуйте».

 

Подняв глаза на мужчину, зашевелившегося перед гаражами, Джейми вгляделся в окружение, лихорадочно ища валяющийся рядом дробовик… и пытаясь разглядеть, левой или правой рукой он держал инструмент, с помощью которого разбирал раздолбанный мотоцикл. Цели были донельзя приземленными: разузнать, разумнее ли было от всей души сломать ему рабочую руку, или же коленную чашечку. Он тратил на это так уж много времени; быстрым взглядом не обнаружив поблизости ничего, что могло сойти за огнестрельное оружие и приметив, что рабочей рукой у механика оказалась, что неудивительно, правая.

 

Этого было достаточно. Джеймс стремительно, с клокочущим в глотке азартом вышел на свет; он не выглядел и вполовину столь угрожающе, как Серб. Немолодой, пусть и крепко выглядевший мужчина, у которого в руках даже свинцового отреза или лома не оказалось, не то что более удобного оружия. Тело покрывали массивные чёрные пятна, которые вблизи были похоже на прожженную до самой плоти кожу — человек с такими ожогами вряд вообще должен шевелиться, не говоря уже о том, чтобы выстоять под хоть сколько-нибудь сильной атакой. Но глаза… да. Глаза, их взгляд, они всегда были такими. Но сейчас, когда голод подкрался как никогда близко, они словно подёрнулись трупной белесой плёнкой, зрачок расфокусировался и медленно раздвоился, по-прежнему соединяясь радужкой, но олицетворяя уже две неровные капли, разделённые неприметной за мутной плёнкой тонюсенькой перегородкой цвета той же радужки; со стороны это выглядело так, словно зрачки разорвали эту радужку, создав в ней неровные прорехи.

 

Намтару редко — читай, никогда — не выглядели привлекательно. Подошло бы скорее «до ужаса отвратительно», даже если человеческое тело не было уродливым или отталкивающим — и акцент в этой фразе шёл именно на отрывок «до ужаса». Это отвращение всегда притягивало взгляды, порой даже лучше неописуемой красоты; они просто не могли перестать смотреть, даже чувствуя, как просится наружу приготовленный их женой завтрак. Красота в глазах смотрящего?

 

Голодные горгоны вырывали смотрящим глаза, после чего вынуждали их сожрать. Тварь Джеймса Мурра, мечущаяся где-то в сердце логова, сметая со своего пути капельницы и царапая пол и стены, поступала немного иначе. Вырвать их глаза и заставить их бежать. Прячься в мире, навеки погрузившемся во тьму, тьму рожденную твоими проклятыми взглядами. Ты не должен был смотреть — и последним, что ты увидишь, останется оно; даже если ты выживешь, оно навеки останется в твоих снах, пусть даже обломком кошмара, никак не связанным с его оригиналом. Но разве это так уж важно? Ты всё равно более не уснешь.

 

Его тварь всегда была исключительно падка на тех, чьё тело или разум были истерзано задолго до её поправок, нежных, почти трепетных. Неизлечимо больные, калеки, безумцы тех или иных пропорций; в своей ужасающей больнице, тварь работала над своими жертвами; сами стены и воздух её логова навеки пропитались их недугами, список которых после знакомства с безымянным кошмаром лишь множился… коли они выживали. Был краткий период, когда Джейми отталкивали причуды его второй половины. Был более долгий, уже во время их скитаний, период когда он с ними смирился. Вот уже несколько месяцев как шел период, когда он ими наслаждался. Чувствуя после отвращение к самому себе, вину за столь низкое предательство клятвы, данной им как врачом, Мурр всё равно не мог отрицать этого. Запретное удовольствие; вот только слово «запретное» перечеркнуто чужой кровью.

 

Джейми не всегда убивал. Но его охота, семейная или нет, всегда была тошнотворной. И пусть эта банда не отвечала личным предпочтениям его твари… пожалуй, их предсмертных воплей будет вполне достаточно.

[Тaб]

Кристина и Джон

Сон перестал быть прекрасной грёзой, в которую хотелось окунуться с головой, навеки позабыв о подлинном мире. Словно зеркало, он разлетелся на осколки, обнажив зияющее чернотой нутро, скрытое за гладкой поверхностью. Он стал кошмаром, от которого не выйдет проснуться. Он стал воплощением всей той боли, что ему пришлось причинить и пережить. Он стал справедливым возмездием, что тот вожделел принести себе самому, но испугался, встретившись с ним лицом к лицу…
Вода, слишком много воды, он пытается вырваться наружу, напрягая обессилевшие мышцы в отчаянных попытках спастись, но поверхность становится всё дальше и дальше. Вода, он отчаянно стискивает зубы, пытаясь не пустить её внутрь, но лёгкие жжёт всё сильнее с каждой секундой; он не успел вдохнуть полной грудью, перед тем, как очутился здесь, и жалеет об этом больше всего на свете. Вода, он чувствует, как её толщи сдавливают его хрупкое тело со всех сторон, если он не сумеет вырваться наружу в ближайшую минуту….
Сон, это всего лишь сон, он пытается убедить себя, видя, когда поверхность скрывается из виду, сменяясь иссиня-чёрной пучиной. Всё ниже и ниже, неведомая сила влечёт его в бездну, жадно распахнувшую пасть на дне самого глубокого из океанов. Сон, это всего лишь сон, нужно только проснуться; он закрывает глаза, пытаясь представить, как приходит в себя в постели и холодном поту, но у него не выходит. Сон слишком ярок, чтобы быть сном, и он чувствует смерть, так близко, что она могла бы вновь впиться ему в губы; смерть, подарившую ему последний поцелуй.
Смерть, совсем недавно это слово звучало, как избавление; он мечтал о смерти, вожделел оказаться в её заботливых объятиях, но теперь не осталось ничего коме слепого страха, паники, заставлявшей его биться в судорогах, погружаясь всё ниже и ниже. Смерть, она жила в этом городе, которого не касалось солнце от зари времён. Смерть, она больше не тянула его на дно, она приглашала его войти в свою обитель, стать его частью, ещё одним забытым воспоминанием, сохранившимся только здесь, среди снов, которые никто не увидит.
Он плачет, не зная от счастья ли или страха; он никогда не мог сдержать слёз, но слёзы счастья видел лишь в кино. Он видит, как отполированный до блеска значок падает на самое дно, присоединяясь к другим вещам, навеки потерявшим истинное предназначение, и превратившимся в мёртвые символы, лишённые смысла. Он знает, что совсем скоро его собственное тело, освобождённое от плоти и крови, и присоединится к ним, во веки заняв почётное место в фантасмагоричной коллекции. Он знает, что умрёт, чувствует, как лёгкие распирает от воды, голова лопается под давлением пучин, а кожа леденеет, теряя чувства; и всё же, о не хочет умирать один.
Она знает. Его смерть, обретшая плоть, кровь и голос. Его двуликая богиня, что требует страшных жертв в обмен на мгновения сладкого блаженства. Его женщина, ради которой стоит убивать и умирать. Она заключает его в холодные объятия. Она дарит ему последний поцелуй.
А затем всё кончается так же быстро, как и началось. Предвечная грёза отступает вместе с волнами, и лишь запах соли остаётся в холодном осеннем воздухе. Ливень льётся с небес, и тёмное небо, заволоченное тучами расчерчивает яркая молния, на мгновения освещая полуночную мглу. Туман застилает улицу, скрывая очертания земли. Ветер завывает, вторя гимны осени, и взъерошивая мокрые волосы.
Они стоят на пустой улице, освещённой лишь светом одиноких и мерцающих фонарей. Твари пируют в своих чертогах. Теперь их двое; один исчез в бездонных пучинах. И никогда не вернётся.
Свет загорается по обе стороны улицы, и так же быстро тухнет. Одна дверь приоткрывается с протяжным скрипом, но никто так и не решается выйти наружу. Они потревожили эту сонную улочку, впустив в неё Предвечную грёзу. Остаётся лишь молиться, чтобы она этого не запомнила.

Музыка

Техническая информация

Джон выполняет Стремление «Познакомиться с местными представителями закона» и получает Веху

[Leo-ranger]

Надеваю перчатку, подбираю пистолет, одиноко лежащий и засовываю его в карман куртки. Бросаю на Крис мрачный взгляд, но не делаю никаких замечаний - не здесь, не сейчас. Для начала нужно было убраться как можно дальше. Быстро и осторожно, чтобы за нами никто не успел проследить. Вряд ли кто-то из зевак пройдет следом - вряд ли кто-то из них верит, что произошедшее реально, не после того, как под их окнами раскинулся целый бездонный океан. И все же, осторожность не помешает.

- Встретимся у трейлера, - хрипловатым голосом бросаю Крис и делаю шаг в окутанную туманом темноту.

 

Тупая сука, привлекает лишнее внимание из-за своих сиюминутных хотелок. В этот раз я даже не был зол, что она убила человека - ублюдок, нарушивший клятву служить и защищать, убийца, он заслужил подобную кончину. Разумеется, было бы лучше, если бы он попал за решетку, пережеванный челюстями судебной системы, где до него добрались бы сокамерники, или просто ребята, которые попали туда из-за него. Так у него был бы шанс раскаяться за содеянное, и может даже избежать заточки в животе/спине/горле. Но ладно - мертв и мертв. Осталось надеяться, что эхо его предсмертного ужаса не прошелся по Предвечной Грезе слишком сильно и это не привлечет внимание Героев. Была и другая угроза, но о ней я предпочел пока не думать - вряд ли не-Герои смогут найти нас.

 

Скоро я, наконец, доберусь до трейлера. Думаю глянуть сквозь глаза Серба или Джейми, но не тороплюсь это делать - ориентировочно они все ещё на свалке, а смотреть на кучу разорванных на кусков человеческого мяса и массу переломанных костей хотелось не очень. Подожду встречи с Крис и потом посмотрю.

 

Спойлер

Воля: полная

Сытость: 5/10

Состояние: Довольство

Стремление "познакомиться с местными представителями закона" выполнено

+2 Вехи

[Gonchar]

Сирена медленно поднялась с земли и отряхнула свои кожаные штаны. Однако большую часть делал всё не прекращающийся дождь. Кристина лишь краем уха слушала детектива, отрешившись почти полностью от окружения и наблюдая происходящее в логове из глаз её второй сущности, которую она не называла Тварью...скорее уж вторым Я. Тайны океана сокрыты даже от самых зорких хищников, даже от самых мудрых из великанов, спускающихся со своих гор к побережьям в попытках охватить взглядом всю водную гладь. Однако течения, глубинные империи и придонные чудовища оставались и остаются вот уже на протяжении долгих тысячелетий непроницаемой загадкой. 

Она видела это отчаянное желание, эту борьбу, эту муку, нарастающий пик страха и блаженства - когда вся жизнь ушла из тела и всё, что нужно разуму - просто позволить случиться смерти. И в этот момент - спокойствие, тишина, опустошение. Лишь остатки эмоций отдавались рябью в предвечной Грезе, а тело медленно оседало на самое дно, чтобы под аккуратными руками русалок занять своё место в одном из просторных залов дворца, присоединяясь ко всё множащейся коллекции. 

Душа парила свободной, открытой для перерождения. Растворения в реке Лимба, где память и чувства будут постепенно отслаиваться один за другим, лишая болезненного опыта, лишая самоопределения. В будущей жизни останется лишь далёкое эхо, открытое лишь для тех, кто сможет уловить его. А так - вновь чистая душа, девственный заготовок, готовый спуститься вниз и прожить эту жизнь заново. Снова хлебнуть горя и боли...быть может, всё же счастья и радости? Но последнее было слишком призрачной надеждой в этом мире. В том мире, где обитали Дети Лилит. 

 

Кристина медленно распахнула глаза и мерно выдохнула, ощущая внутри груди растекающуюся ленцу, такую желанную полноценность. Червячок голода никуда не делся, но он стал настолько маленьким и далёким, что практически не задевал сознания Сирены. Встряхнув влажными руками с тихим звоном металлических браслетов, девушка оглянулась по сторонам и направилась окольным путём в направлении припаркованного трейлера. 

Наверняка Джон будет рвать и метать, у того всегда был в голове идеальный и максимально рациональный план действий. Так, чтобы их никто уж точно не приметил, ниже воды. тише травы. Скука да и только. Крис-то знала, что у него были просто более извращённые желания внутренней Твари, а потому можно строить из себя хорошего мальчика. Завести семью, построить дом. быть героем дня, делать всё рационально и с тройным запасом безопасности. 

Ей было даже интересно насколько сильно всколыхнётся это болотце. Если ей удасться перехватить легенду того, кто наводит ужас на округу...

- Ну да, мечтай. - фыркнула она себе под нос и тряхнула головой.

Однако соблазнительные мечты никуда не делись. 

 

С мерзким хлюпаньем грязи под ногами, звук которой уже засел в печёнках, она медленно приблизилась к проступившему сквозь туман трейлеру. Хотелось поскорее избавиться от всего этого и нырнуть в кристально-чистый душ. Но Крис понимала, что просто так ей этого не сделать. Заранее выдохнув и закатив глаза, она дёрнула за ручку трейлера и стала подниматься по ступенькам вверх, остановившись в переходе между кабиной и кухней, давая сухому воздуху обтекать её тело, а воде - стечь на пол и начать медленно пропитывать синтетический ковёр.

 

Спойлер

Новое состляние: Пресыщение

+Веха

Сила воли: полная 

Сытость: 7

[Leo-ranger]

Дверь с хлопком закрывается у меня за спиной. Протискиваюсь между стеной и Крис. Подхожу к столу, выкладываю пистолет на него и снимаю перчатку. Снимаю куртку, стягиваю свитер. Расстегиваю рубашку, стягиваю кевларовый жилет. Аккуратно складываю все вещи и убираю их в шкаф, максимально спокойно и тихо.

- Раз уж так не терпелось поддаться своим истеричным порывам, - замечаю я самым нейтральным тоном, на который только был сейчас способен. В общем, звучал я не более взволнованно, чем если бы мы обсуждали исторически предпосылки к отделению Америки от Британии. Сажусь за печатную машинку, вставляю лист бумаги и начинаю в привычном для всего выводка печатать. После того, как пауза затянулась достаточно, я продолжил. - То можно было хотя бы оттащить его с открытой местности, откуда на нас пялилась чуть ли не вся округа.

 

Мерный стук клавиш разносится по трейлеру. К сожалению, здесь не было эха, которое придало бы этому звуку лишней драматичности. Я не стал говорить больше ничего, сконцентрировавшись на отчете. Разумеется, я не стал писать о том, что Крис прикончила копа - формулировка была такой, что мы просто нашли себе очень плотный ужин и после еды вернулись в фургон. Нужно было закончить отчет об охоте и отправляться в могильник - прибираться за Джейми и Сербом, после эти идиоты, следом за тупой сукой устраивают здесь резню в первые же часы после прибытия. Смерти жертв Зверей имели тенденцию волнами расходиться по Предвечной Грезе, привлекая Героев. И если... когда такое случится - спутать карты преследователям было наиболее разумным вариантом. Да и копам будет труднее что-либо понять. Все же, я очень сомневаюсь, что у них был доступ к оборудованию более крупных и хоть сколько-то финансируемых отделений полиции.

 

Когда-нибудь нас просто найдут. И убьют. Так же как убили остальных.

[Тaб]

Серб и Джейми

В воздухе запахло жареным. Нет, этот запах не перебивал тошнотворную вонь помойки в которую превратили старый карьер, запах пота и грязи от оборванных байкеров, или аромат земли, размоченной проливным дождём. Этот запах был тонким, и едва уловимым, как и всё, что касалось Предвечной грёзы, однако, его ощутил каждый. Словно кто-то чиркнул спичкой в комнате, до отказа наполненной газом. Словно кто-то развёл костёр на опушке, полной сухостоя. Словно кого-то облили бензином и подожги, смеясь над душераздирающими воплями, и с наслаждениям вдыхая запах горящего мяса…
Старый байкер, явно бывший у них за главного ничего не ответил, лишь захохотал, прихрюкнув, и махнул рукой стоявшим позади. Они переглянулись, без слов, и слезли с крысиных байков на лицах обоих застыли самые мерзкие и не предвещавшие ничего хорошего улыбочки из всех, что только можно было себе представить. Один, с волосами, выбеленными пергидролью и лицом заправского торчка, ловко махнул рукой, и в ней блеснул выкидной нож. Второй, с топорщащимися волосами у куцой козлиной бородкой, с показной ленцой достал из самопальной кобуры видавший виды ствол с выгравированной на нём оскалившейся черепушкой. Они оба так и остались стоять чуть поодаль «босса», но было ясно: им хватит одного жеста, чтобы сорваться с места или открыть огонь, что развеет полуночную темноту.
Однако, третий байкер, с бритой головой и переломанным носом, так и остался стоять, облокотившись о мотоцикл. Лишь швырнул окурок на землю, и растоптал его, бросив мимолётный взгляд в сторону Серба. В ту самую секунду стало видно: к его байку, раскрашенному в потрескавшийся красный, был примотан грубыми верёвками приличных размеров мешок, в котором проглядывались очертания чего-то большого и продолговатого.
Старый байкер кивнул стоявшим позади, и улыбка исчезла с его лица. Он спрыгнул с мотоцикла, и зыркнул на Серба своими выцветшими глазами, налившимися кровью; он был человеком, но своими повадками куда больше напоминал матёрого зверя. Одним ловким движением, старый байкер распахнул плотную кожанку, стоя под проливным дождём, и, со свистом, вытащил из-под неё далеко не новый обрез, тут же направив его прямо на Серба.
— Ты думал мы с тобой шутки шутить будем, @#$%р сраный? — раздался хрипловатый голос заядлого курильщика, озлобленного хищника, на чью территорию проник зверь-чужак, или торчка, готового всадить тебе заточку между рёбер ради вожделенной дозы. — Нет, говна кусок, — снова хохотнул старый байкер обнажив жёлтые зубы, — ты выбрал не то место и не тех…
Однако, не успел он договорить, как где-то позади раздался подозрительный шорох, заставивший байкеров, резко замолкнуть, и начать озираться, замерев на месте. Там, возле гаражей и испуганно пятившегося механика, промелькнула тень Джейми, и он выглядел совсем не как человек…
В воздухе запахло жареным, и это значило только одно: сейчас будет жарко. Очень жарко.
 

Музыка

[Gonchar]

- Проверь в своём словаре определение "истеричный", ты явно что-то путаешь. - хмыкнула Кристина, подбираясь к кухонному столу и под мерный стук печатной машинки стала перебирать бутылки и пакеты на нижней полке до тех пор, пока не выудила запотевшую бутылку яблочного сидра. 

Ленивая истома растекалась по всему телу, намекая о бессонной ночи, они практически сутки не смыкали глаз. Кисловатый яблочный напиток немного освежил и взбодрил мысли шипением пузырьков газа и лёгким пьянящим чувством, растекающимся по всему телу. Cтянув со своей головы шляпу, она водрузила её на пустую коробку с пиццей, та была относительно чистой, если сравнивать с остальным кухонным столом. Джейми никогда особо не заботился о порядке на кухне когда готовил. 

- А ещё жутко параноишь. Как будто в этом районе засело десять ячеек героина или кто-то из охотников попроще. - девушка громко фыркнула, отпив ещё немного сидра. - Мир, конечно, опасная штука, но не думаю, что в этом захолустье собрались все смертные, которые хотят содрать нашу шкуру. Хорошо если хотя бы пара из наших наберётся в этом захолустье. А уж от одной смерти массового пробуждения точно не будет. Расслабься и вынь тот кол, который проглотил.

Едко закончила Сирена, ставя перед излишне спокойным детективом ещё одну бутылку, а сама с усталым стоном упала на скрипящий диван с торчащей сквозь прорехи поролоновой набивкой. 

- Мать, за что мне это всё?... - патетично произнесла Сирена, прикрывая глаза. - Нужно найти нормальный отель, мне уже надоело спать в ванной.

Последние слова она уже пробормотала себе под нос, закинув за мокрую голову руку и начиная покачиваться на пока ещё миниатюрных волнах дрёмы.

[Фели]

 

Его шаги с тяжёлым, влажным чавканьем погружались в мокрую землю, с каждым шагом будто желая утянуть его в свои липкие объятия; не в те глубины, которые увлекало пение Кристины Фальтз, но в те, что залепляли глотку и ноздри зловонными, бесконечно холодными сгустками. Эти глубины не убаюкивали, отпуская душу размеренно плыть навстречу бесконечности, перерождению… чему бы, проклятье, ни было. Грязь, слякоть, сочащийся из трещин в его броне вязкий тёмный ихор. Какое же это дерьмо.

 

Тяжёлая, сухая ладонь с красными и шероховатыми костяшками упала на плечо пятившегося механика. Плотная чёрная кожа со стекающими по ней каплями дождя влажно скрипнула, когда пальцы намтару стиснули её; сидящий перед мотоциклом мужчина быстро поднял ошарашенный, испуганный взгляд, и встретился со взглядом внезапно приблизившегося со спины мужчины. Тот не напал в спину, даже не саданул чем тяжёлым по затылку, дабы бедняга отправился прихлёбывать тошнотворный бульон, в который неумолимо превращалась почва. Обветренное, угловатое лицо механика исказилось целым спектром эмоций самой различной яркости и оттенка: от низкого, почти животного ужаса, до неумолимо раскаляющейся ярости. Он не мог убежать. Так или иначе, но этот взгляд будет преследовать его: эти ужасающие глаза, словно поражённые гнилостными опухолями, из которых вместо слёз вытекал гной. И раз он не мог убежать… он мог дать отпор. Раздвоенные зрачки зашевелились, сдвинувшись по периферии, разрывая тёмную радужку кровавыми всполохами; отвратительный незнакомец же, в этот момент похожий скорее на ожившего мертвеца, чем на живого человека… улыбнулся рядами белоснежных зубов, отвернувшись и шагнув вперёд, напоследок ощутимо сжав его плечо. Механик, покрепче сжавший гаечный ключ, и не заметил глубоких прорех, оставшихся на его кожаной куртке в том месте, где мгновения назад покоилась ладонь чужака. Со стороны похожие почти на следы когтей.

 

Тем временем приятели растрёпанного байкера, тут же вскочившего на ноги, и не думали дожидаться конца представления «папы Джея», который сейчас был как никогда похож на что-то из кошмаров. Раздались первые выстрелы; очевидно, целью решили избрать его более чем приметного «сынка», нежели жутковато выглядевшего Джеймса. Низко, недовольно рыкнув, Джеймс стремительно зашагал в сторону ближайшего байкера, на ходу закатывая рукава промокшей рубашки: безволосый мужчина, яростно копавшийся с обёрнутым в мешковину предметов, всё это время закреплённом на заднем сидении его старого, видавшего виды байка, вскрикнул от неожиданности и боли, когда кто-то со всей дури полоснул его по спине чем-то острым. Стиснув челюсти до хруста в пожелтевших, крошащихся зубах, лысый побагровел точно томат, быстро обернувшись в сторону нападающего. На мгновение его окатил ступор, точно из ледяного ведра: он явственно почувствовал обжигающую, ноющую боль от глубоких порезов на своей спине и предплечье, но у этого, чьё тело было покрыто угольными ожогами, а ткань одежды, помимо дождевой влаги, покрылась чернильно-багровыми разводами. Он тут же пожалел о моменте, когда взглянул в эти глаза; к горлу подкатила волна извивающегося, скручивающего внутренности в тугой узел отвращения. В голове вспыхнул на миг образ той псины, которую их босс, не спрыгивая с мотоцикла, буквально насквозь прошил ржавым куском арматурной стали. Её визг эхом отдавался в ушах пошатнувшегося лысого, повторяясь вновь и вновь; привалившись спиной на раму мотоцикла, он и не приметил, как яростно ревущий точно раненный медведь Серб буквально протаранил себе путь к его мотоциклу. Джеймс, словно очнувшись от хищного, озлобленного ража, поднял взгляд с лысого, который начинал трястись от ярости и бешенства; из глотки бывшего хирурга вырвалось отборной нечистоты ругательство. В первые же секунды схватки Серба уже успели нещадно потрепать; здесь, по всей видимости, аккурат применялось золотое правило «большие громче всех падают».

 

До хруста в бычьей шее обернувшись, медленно и неумолимо свирепеющий намтару увидел причину, по которой Серб сейчас походил на решето; он и не обратил внимания на то, что подкравшийся со спины механик со всей дури врезал ему по затылку гаечным ключом. Последний мог лишь тупо, с каким-то паническим ужасом разглядывать одинокую струйку крови, стекающую по шее его обидчика, решительно зашагавшего к грязно матерящемуся предводителю их небольшой банды, перезаряжавшему обрез. Даже кожи со скальпа не удалось содрать; бросая быстрые взгляды то на окровавленные кулаки этого ублюдка, то на измочаленную рваными ранами спину своего товарища, который с воплем «НА ЧТО ТЫ, П%Д&@АС ТАКОЙ, ПАСТЬ РАЗИНУЛ?!» ринулся отбирать у залитого кровью исполина с визгом заревевшую бензопилу.

 

— Что, п@#&р, второй в очереди?! — хрипло, безумно расхохотался патлатый старик, со щелчком вернув рукоять в изначальное положение и наставив дуло на замахивающегося на ходу намтару, и не подумавшего сдвинуться даже на дюйм в сторону с траектории выстрела. Брызнула кровь; предводитель байкерской шайки с матом отшатнулся, схватившись за кровоточащее предплечье. Из обреза повалил прогорклый дымок, что-то небольшое с плеском упало в лужу под ногами растрёпанного, отнюдь не выглядевшего счастливым противника. Подняв взгляд на мужчину, который на фоне той горы мышц и угрожающим-то не выглядел — лишь неописуемо отвратительным, с такими-то глазами и гноящимися ожогами по всему телу — босса ждало то же открытие, что и его подчинённых. Пули с печальным «бульк» оказались в луже, прошив ткань рубашки и жилета… и только. Лишь там, где должен был открыться проход во внутренности этого полоумного дебила, решившего шагнуть вплотную к человеку с обрезом, темнело растекающееся словно опрокинутая на бумагу полная чернильница угольное пятно.

 

— И последний, — хриплым точно наждачка голосом отозвался Джеймс, и не дёрнувшись даже когда за его спиной раздался очередной, более визгливый чем из обреза выстрел. И замахиваясь вновь.

 

В этот раз удар был… иным. На протяжении всей своей недолгой, оставшейся жизни, «Босс» так и не мог объять разумом, что же он бл#@дь увидел в тот момент: этот ублюдок, потемневшие, сухие пальцы которого с хрустом изогнулись, удлиняясь и превращаясь в почти видимые когти, и нечто над ним возвышавшееся. Нечто, совершенно лишённое лица: чёрная, вязкая слизь вытекала из отверстий в уродливом подобии на голову, стекала прямо на макушку этого мужика, который казался его погодкой, не более и не менее. Длинные ребристые щупальца яростно извивались, когда возвышающаяся за спиной придурка тварь тряхнула головой, издав яростный, душераздирающий вой. Оно было голодно.

 

И прямо сейчас оно намеревалось сожрать его.

 

Босс пошатнулся, скривившись от боли и прижав ладонь одной руки к вспоротой груди. Его куртку словно через измельчитель бумаги протащили; плотная кожа, обыкновенно защищавшая как от ножей, так и кастетов, даже смягчая время от времени выстрелы, сейчас оказалась абсолютно и совершенно бесполезной; этот образ, исчезнувший как пустынный мираж, проигнорировал её, отчаянно пытаясь выцарапать сердце из клетки его рёбер. Очередной выстрел выругавшегося подчинённого, очередной выстрел из обреза; руки на сей раз тряслись точно у конченого наркомана, подсевшего на химическую дрянь в самых злачных трущобах Нового Орлеана — та новая дурь, из-за которой мозг и тело начинало, натурально, гнить заживо.

 

Бесполезно. С ужасом, с холодным потом по слабеющему от кровопотери телу он осознал: на этой твари даже царапин не оставалось. Лицо этого… чем бы оно ни было… было непроницаемой, искажённой в гримасе безумной, азартной злобы маской, ужасающей и в то же время совершенно приземлённой. Обыкновенные, маленькие мерзости этого отвратительного мира, заживо сшитые воедино костяной иглой и нитями из жил, в целом они могли показаться самой ужасным и гротескным кошмаром, на какой только способно человеческое подсознание, отравленное ежедневными хлопотами. Сны ведь — лишь отражение реальности. Так? Ведь так ведь? Босс попятился, с ужасом замотав головой. Горло стиснуло спазмом; в противном случае он бы точно опустошил сейчас желудок прямо себе под ноги.

 

Наваждение пропало вместе с маской. Безумный взгляд раздвоенных зрачков вдруг отрезвел, когда за их спинами раздался дикий вопль; Джейми обернулся, и от увиденного едва не поперхнулся. Серб, залитый кровью даже больше обычного, в данный момент бежал перед гаражами. Над головой, одной рукой схватившись за раму, а другой за водительское сидение, он нёс… мотоцикл. Обычный такой мотоцикл — на таких обычно ездят, а не тащат на своём хребте. Следом за ним бежали, с криками и бранью, ещё двое байкеров — одного из которых он до сего момента неплохо поцарапал. Именно этот, лысый, сейчас нёсся за его сынком, на бегу размахивая яростно жужжавшей старой бензопилой. Джеймс с абсолютно бараньим выражением проследил за этой процессией до самых гаражей, пока Серб не скрылся за крайним из покосившихся, обитых металлом построек… и поморщился, когда очередной выстрел из обреза пришёлся ему по почкам.

 

— А ты упёртый, — хрипло заметил Джеймс, сжав руки в кулаки и оборачиваясь обратно к своему оппоненту, в этот раз догадавшемуся попятиться на пару шагов назад, и уже после этого выстрелить. — Жаль, что тупой. Умный бы отошёл подальше, чем на пару шагов.

 

Джеймс замахнулся; очередной удар, очередная рваная рана. Земля под ногами захрипевшего байкера уже пестрела алыми пятнами, словно проклюнувшиеся маки. Красивые цветы с чёрными семенами в самом сердце, словно кровящие расчёсанные язвы с точками насекомых, отложивших в них свои яйца… Хищник сморгнул завораживающее наваждение, стиснув челюсти и окидывая пошатывающегося, пятившегося назад босса критическим взглядом. Где-то позади раздались панические вопли и скрежет металла, словно кто-то отправил в полет что-то очень, очень большое, сбив этим «что-то» с ног своих преследователей. Впору было вспомнить звук из боулинга при попадании страйком, но Мурр и в молодости не был особо охочим до развлечений, рассчитанных на дружную компанию. Это сейчас, с обретением выводка, он начинал привыкать к такому… пусть и не всегда по собственному желанию. И прямо сейчас, он соображал.

 

Убивать его не входило в планы намтару; даже не шелохнувшись от очередного выстрела, папа Джей быстро шагнул навстречу грязно выругавшемуся предводителю этой шайки. Он не ударил кулаком, чёрт, даже не в полную силу. Буквально с лёту Джеймс мощным, стремительным пинком точно в грудь отбросил и без того едва стоявшего на ногах байкера на влажное месиво, в которое превратилась затхлая почва Могильника. Захрипев, мужчина наставил исступлённо трясущееся дуло обреза на Джеймса, который с неизменно-мрачной физиономией уставился на него своими жуткими глазами. Раздвоенные зрачки медленно сливались воедино, дрогнув на мгновение… чтобы в ту же секунду разделиться на четыре. С пронзительным лязгом обрез, который немолодой хирург пинком выбил из ослабевшей руки байкера. Эффект последовал незамедлительный; словно лишившись своей последней, спасительной соломинки, вожак обессилено обмяк, запрокинув лицо навстречу непрекращающемуся ливню и затянутому грозовыми тучами небу.

 

— Пошёл... н#@&й… — прохрипел байкер, прежде чем отправиться в пропитанное болью истерзанного тела, но столь желанное забвение.

 

О передышке Джеймсу, выпрямившемуся и расправившему плечи, можно было лишь мечтать. Он услышал преисполненный слепой, безумной ярости вопль, пронзительный визг бензопилы. Резко обернувшись, Мурр с раздражённым взглядом прикрыл глаза, не шелохнувшись даже. Прямо сейчас на него нёсся лысый — тот самый, что всё-таки умудрился отобрать у Серба ныне окровавленную бензопилу, которую словно флаг держал над своей головой. С нечленораздельным, гортанным рёвом, который можно было расценить как боевой клич, как и брачный зов возбуждённого носорога, лысый замахнулся, явно надеясь как минимум распилить напополам и не шелохнувшегося Мурра, уставившегося на него со смесью усталости, злости и раздражения. Впрочем, дальнейшего исхода не ожидал никто.

 

Обессилев ли от беготни за Сербом, иль просто от таскания во время этой беготни отнюдь не самого лёгкого вооружения, покрасневший от бешенства лысый ударил со скоростью атакующей гадюки. Проблема заключалась в том, что он не совсем грамотно рассчитал траекторию, как и вопрос ускорения и тяги; по инерции, жужжащее лезвие со свистом пронеслось над головой Джеймса, удивившегося не меньше байкера; вместо нечеловеческой плоти бензопила с жалостливым визгом вгрызлась в остов ржавого кузова какого-то грузовика, находившегося в основании очередного столпа взгромождённых друг на друга тачек; тут же запахло гарью, и с душераздирающим скрипом пила…

 

Заглохла. Выпустив из рук своё оружие, прервавшее убийственную песнь крови и кости, байкер соображал. Медленно он переводил взгляд с бензопилы на бесчувственного вожака, с вожака на бензопилу… пока, наконец, не взглянул на Джеймса, не издавшего и звука во время всей этой сценки.

 

Хищник улыбался.

 

Потребовалось убить по меньшей мере добрую минуту на то, чтобы наконец настичь орущего во всю мощь лёгких байкера, изо всех сил улепётывающего от дышащего ему в спину врага, который раз за разом неумолимо нагонял, вспарывая куртку и спину. В один из таких ударов Джеймсу, похоже, посчастливилось дорваться сквозь кожу и плоть до позвоночника; лысый с хрипом рухнул в вязкую грязь, с хриплым скулежом пытаясь отползти; тяжёлая нога в ботинке, загвазданном как в грязи, так и в чужой крови, надавила на блестящий и лишённый волос скальп байкера. Мурр молча, с каким-то нелепым восхищением и голодом смотрел, как бьющийся под его ботинком человек начал выть от боли. Этот нарастающий, непрекращающийся вопль, состоящий из одного-единственного звука, который прервал лишь влажный хруст. Тварь за его спиной, возбуждённая столь буквальным преследованием, едва не заурчала от удовлетворения, когда намтару извлёк перемазанную в мозге — удивительно, но в этой черепной коробке действительно нашлось серое вещество — ногу, обернувшись и уставившись на другого байкера. Того, с козлиной бородкой, что в данный момент весьма активно драл когти с поля боя; он видел лишь стремительно удаляющуюся спину, в последний момент скрывшуюся за горой мусора. Серба поблизости не наблюдалось; искренне надеясь, что его «сынок» пока сохранил если не шкуру, то хотя бы собственную жизнь, Мурр размашистым шагом направился в сторону одного из мотоциклов, столь неразумно оставленных позади.

 

Возьми этот козлобородый мотоцикл в том числе, у него может быть даже был бы шанс. Наверное, тот и сам это понял — когда из-за его спины с пронзительным визгом и запахом жжёных шин пронёсся тот придурок, что разорвал на куски его приятеля с бензопилой и отправил в нокаут их босса — и который на лету врезался в очередную гору мусора, с жалобным скрипом пошатнувшуюся и накрывшую его вместе с мотоциклом. Байкер на мгновение застыл; в груди загорелся огонёк надежды, что хоть этот после попадания под мусорную гору не сможет выбраться. Этот огонёк незамедлительно потух, впрочем; когда сжатая в кулак рука сдвинула сваленные поверх друг друга листья металла, и немолодой мужчина начал шустро и без каких-либо эмоций, словно таракан в комнате с неожиданно включённым светом, выкапывать себя из-под груд железного мусора. Без каких-либо царапин. Один из последних оставшихся в живых членов этой банды не задумывался долго над природой жестокой судьбы, которая в этот момент во всю глотку над ним хохотала; он с истеричным воплем развернулся на сто восемьдесят градусов, и что есть мочи припустил к другому, чуть более длинному повороту, который всё же также вёл к выходу.

 

Джеймс настиг его у самой калитки — той самой, с изображением хилбилли, которую Серб выбил из ржавых петель одним своим пинком. Козлобородого не ударили в спину, как поступали с его товарищем; разгорячённый преследованием, пытавшийся заглушить шипение своего кошмара, Джеймс навалился на него всей тушей, попытавшись… сграбастать, наверное. Мокрая кожаная куртка с визгом скрипнула, когда козлобородый рыбкой выскользнул из захвата выругавшегося Джеймса, плюхнувшись точнёхонько в вязкую, жидкую грязь.

 

— П-пожалуйста! — надрывно вскрикнул байкер, пытаясь отползти от надвигающегося Мурра. Неизменно мрачная физиономия, эти глаза... ему пришлось бежать всю дорогу до этой калитки, его грудь тяжело, рвано вздымалась. Байкер выглядел так, словно он сейчас был смертельно болен. — Пощады! Я... я уйду из города, я никому ни о чём не расскажу! Пожалуйста!..

 

Именно в этот самый момент, мрачная, угрюмая маска Джеймса Мурра дала трещину. В бою он улыбался, хохотал точно безумный, рычал и кривился от омерзения, однако всегда в чертах его испещрённого морщинами лица сохранялось нечто неизменное. Эта самая мрачность, обрушившаяся как карточный домик.

 

«Хватит… пожалуйста, хватит…»

 

Мурр уставился на трясущегося байкера с такой чистой, исключительной и сырой ненавистью, что ток с жалким всхлипом вжал голову в плечи и зажмурился, приготовившись к удару этой рукой, что оставляла глубокие раны точно от настоящего ножа.

 

—...вали отсюда. Увижу тебя хоть когда-нибудь в жизни... даже услышу о ком-то, похожем на тебя... ты подохнешь настолько мучительно, что будешь завидовать своим товарищам, — удивительно спокойно, безучастно почти, произнёс мужчина.

 

Когда козлобородый вздрогнул, ошеломленно приоткрыв глаза, он встретился взглядами с этим чудовищем. Зрачки последнего обрели вновь превратились в две пары чёрных капель в центре рваной радужки вместо четырёх, но и они медленно, как-то лениво сливались, становясь обычной... человеческой парой. Джеймс Мурр буквально придавил байкера к земле пугающим взглядом тёмных глаз, в глубине которых медленно извивались трупные черви, готовые обглодать его кости, если тот вздумает не подчиниться. Отчаянно закивав, козлобородый недоверчиво, ошалело смотрел, как хищник отвернулся и зашагал в противоположную сторону, обратно в сердце Могильника, даже не беспокоясь о том, что байкер мог сдуру попытаться ударить его в спину. Впрочем... к чему? Он не был настолько туп, чтобы не догадаться — если выстрел из обреза не оставил даже царапины, то револьвер вряд ли заставит это чудовище хотя бы почесаться.

 

 

Когда он вернулся обратно к гаражам, его там уже ждал «сынок». Серб, который выглядел даже хуже обычного, восседал на перевёрнутом вверх тормашками автомобиле, в багажнике которого кто-то истерично вопил. Залитый кровью — собственной и не очень — гигант бросил на угрюмого, потрепанного Джеймса весьма красноречивый взгляд, не столько вопросительный, сколько утвердительный. «Ты не настолько туп, чтобы кого-то упустить».

 

Джеймс хрипло, утвердительно хмыкнул, прошествовав до бессознательного «босса» и, наклоняясь, подбирая валяющуюся в грязи бензопилу. Оружие явно нуждалось в ремонте после столь близкого знакомства с кузовом грузовика. Что до его ответа... Ну, он его не упустил. Выпустил, но не упустил. Если этого придурка сцапают или тот подохнет в какой подворотне, слёз он лить не станет от слова совсем. Лишь слишком уж неожиданно и по больному ударили старые воспоминания, которые он сам считал позабытыми. Окровавленная ладонь на автомате нащупала нагрудный карман, и горгона громко выдохнул. Сложенная пополам бумажка в водонепроницаемой плёнке всё ещё была там. Тот выстрел из обреза в грудь её не задел.

 

— Держи. Подарок за все дни рождения, — угрюмо буркнул Джеймс, приблизившись и швырнув сломанную бензопилу на перевёрнутую дном к небесам легковушку, на которой и восседал анаким. На большее явно рассчитывать тому не стоило. — Починишь, иль на худой конец разберёшь на запчасти.

 

Как практично, папа Джей.

[OZYNOMANDIAS]

Свора стояла, и с раскрытых челюстей капала на скользкую слякоть, укрытую слоем мусора, кипящая кислотой слюна, со змеиным шипением растворяясь в дроби тяжелых капель дождя. Замотанные в кожу и обитые металлом – выступавшие на груди жестяные вставки, грубые, выполненные в байкерском стиле пряжки широких кожаных ремней, висящие с пояса звенья цепей, намотанные у некоторых на толстые щитки предплечий, – эти звери теперь не казались побитыми псами, забредшими в котлован, чтобы истечь кровью и дожить свой век в шуме ливня, постепенно утопая в бурлящей грязи. Судя по желтизне кривых зубов, потертым косухам и впалым небритым щекам, над которыми горело кровожадной злобой толстое стекло испепеляющих Серба глаз, они были не падалью – эти уродливые твари были как раз теми, кто эту растерзанную падаль ел.
 
Они обступали его вчетвером, скалясь и рыча в непроглядную мглу – на необъятную тень, что будто выросла из-под земли, воплотилась из мрака карающим духом отмщения. Оказавшись с ним наедине, в гнетущем сумраке тупикового переулка, единственный выход из которого скрывала бы огромная, нависшая над своей жертвой молчаливая фигура бритоголового амбала, каждый из них начал бы в ужасе рвать свои пальцы об каменную кладку стены, ломая окровавленные ногти в надежде выбраться из этого кошмара. Слушая нарастающий гул тяжелой поступи за спиной, половина из них вряд ли бы даже обернулась, заливая расцарапанный кирпич слезами и молясь, будто у Стены Плача, перед неминуемой кончиной их грешной, порочной жизни в пламени Армагеддона. Остальные же, пожалуй, решили бы встретить свою смерть, гордо глядя ей прямо в бездну омертвевших, нечеловеческих глаз, с хрипящим смехом безумия отмахиваясь своим жалким оружием, кромсая сгустившийся воздух на черные лохмотья мрака. По одиночке они бы умерли, терзаемые мукой безысходности, чувствуя, что все это – лишь справедливая плата за их деяния; стоя в стае и ожидая своего вожака, они набрасывали на лицо боевой оскал, разгоняя гнетущее их чувство страха. Кем Серб был в их глазах? Байкером из другой банды, нанятым по их души за недавний кровопролитный рейд? Мстителем-одиночкой из обездоленных семей, которые они оставили без крова? Или же просто мрачной сущностью, воплощенной из их страха за содеянные грехи под сенью господнего взора?
 
Кем они его считают, ему было плевать. Главное, чтобы они чувствовали, как тьма окружает их, обволакивает и проникает внутрь – словно влага грязи, затекающая в их ботинки через отодранный рант над подошвой. Стоя на дне котлована, под терзающим сущее ливнем, ему было достаточно одной мысли, и Тварь, ревущая у него внутри, лишь гулко ей вторила.
 
Покрытый шрамами, что вторят вековым рубцам от мечей и копий на облике моей Твари, я тяжело вдыхаю холодный воздух, расплываясь в гримасе пробужденного ледяного безумия. Я вижу, как ночной мрак на моем фоне светлеет, в страхе отступая перед истинной тьмой, что копилась внутри карстовой воронки, уходящей в глубины земного хтона; свинцовая труба в моей руке кажется зубочисткой, и я сжимаю кулак, расплющивая податливый металл и чувствуя растекающуюся по венам нечеловеческую кровь. Баалор внутри меня обнажает уродливую челюсть, и моя маска трескается пополам, разлетаясь осколками гранита; фоморский король, из глазницы которого сочился багровый гной, вздымался над землей свалки в обличии не менее могущественного хищника, вскормленного кровью и грязью под рокот снарядов, падающих в горящую колыбель. Отец был равнодушен к смерти, однако всегда боялся тьмы, стараясь разогнать её заревом с поля боя и укрыть меня в нём; закаляя меня в горниле войны, он, должно быть, думал, что я смогу развеять мрак, чтобы не стать растерзанным или поглощенным ночными кошмарами.
 
Теперь же оказывалось, что именно той части меня, которую он так и не смог разглядеть за детскими всхлипами и страхом перед лабиринтами сна, именно тех образов, что всплывали передо мной каждую ночь и за которые отец клеймил меня ссыклом, он сам всегда и боялся.

Я – наёмник. Я стою, готовый занять позицию, вступить в бой и уничтожить моих врагов. Рожденный разрушителем, собирателем душ, я буду приносить огненный шторм с неба и, подобно громовержцу, обрушу его на врагов в виде кровавых капель дождя.

И всё, что мне было нужно – это лишь рог, возвещающий о начале битвы.
 
Однако, не успел он договорить, как где-то позади раздался подозрительный шорох, заставивший байкеров, резко замолкнуть, и начать озираться, замерев на месте. Там, возле гаражей и испуганно пятившегося механика, промелькнула тень Джейми, и он выглядел совсем не как человек…
В воздухе запахло жареным, и это значило только одно: сейчас будет жарко. Очень жарко.
 
…И теперь, когда я бросаюсь вперед, в выпущенную меня свинцовую дробь, мои шрамы, что вторят зарубцевавшимся ранам на шкуре ослепленного яростью гиганта, сокрытого под моей плотью, загорелись обжигающей магмой.
 
Яркая вспышка разрядившегося обреза пробила кожу и увязла в мускулах каплями горячего металла: по телу побежали ручейки крови, смешавшиеся с влагой дождя. Воздух разорвали крики и слепая пальба, пока босс этой шайки, переломив обрез, засовывал в него новые патроны: беловолосый урод, криво ухмыльнувшись, побежал наперерез, собираясь вонзить нож и добить подстреленного слона. Разбрасывая летящие комья скользкой грязи, он лишь чудом не увяз в ней, преследуя бритоголового амбала, уходящего от второго выстрела зигзагами среди мелькающих теней: им это, должно быть, напоминало обычную залихватскую охоту, местное развлечение вроде ковбойских игр, где нужно было просто завалить быка и развлекаться с ним вдоволь, кромсая животное. Выстрел, еще выстрел – и тот, от чьих рук грузное тело повалится в грязь, считается победителем. Оскалившийся байкер, сжимая холодную рукоять «выкидухи», именно на это и рассчитывал: нагнав Серба, он изо всей силы вонзил лезвие ему в спину, вогнав нож ударом так глубоко, что почувствовал рукой его пылающее тело. Амбал остановился: ноги его подкосились, пальцы левой руки увязли в слякоти, стараясь удержать огромное тело в равновесии после нанесенных увечий.
 
— Готово! — крикнул торчок, с шакальим оскалом глядя на согнувшегося чужака с блестящим куском металла, торчащего из него. — Ну что, сука…
 
Человеческая половина сущего в Сербе горела от боли холодной яростью, прикидывая ход дальнейших действий. Разобраться с напавшим уродом на месте, голыми руками, подставляя себя под пальбу сразу с двух сторон, казалось затеей столь же идиотской, сколь и самоубийственной: сплевывая кровь, вдруг полившуюся изо рта вязкой жижей с привкусом железа, он через силу огляделся вокруг, оценивая обстановку. Другая половина – половина Хищника, направляемая уже рычанием из Предвечной Грезы – раскатилась гулким смехом удовлетворенной Твари, обожженной желанием крови, словно обезумевший берсерк, опьяненный приливом смертоносного адреналина. И, когда мерзкий кусок дерьма в косухе, убрав с лица выбеленные волосы, занес ногу, чтобы столкнуть его в грязь, амбал поднялся и рывком схватил нож, с рычанием вытягивая его из спины и бросая под ноги байкеру.
 
— Мой ход, — прохрипел Серб в кривой ухмылке и бросился вперед.
 
Выстрелы звучали, словно раскат грома в шумном ливне, разлетаясь по свалке металлическим скрежетом. Ошарашенный байкер, быстро подняв нож, стиснул зубы и с лицом, полным ненависти, бросился вслед за амбалом, загоняя его к байку своего подельника. Нож, покрытый густой кровью, он на бегу обтер об штаны и перехватил поудобнее, чтобы на этот раз вонзить его в горло добыче. Главное – успеть сделать это быстрее, чем лысый схватится за свою бензопилу и сам заберет право на убийство.
 
Дождь лил, как из ведра: даже преследуя тварь таких размеров, как Серб, разглядеть хоть что-то в шумном дребезжании капель было невероятно сложно – приходилось стирать заливающую лицо влагу тыльной стороной ладони, чтобы не потерять подбитого амбала из виду. Байкер видел неясные силуэты впереди, бежал изо всех ног, разбрасывая звенящий мусор и чертыхаясь, когда ботинок снова сталкивался с кочкой и чуть не ронял преследователя в грязь, выводя из погони. Обозленный и раздраженный , он решительно собирался нагнать его, чтобы проучить, как следует – и, когда увидел обернувшегося гиганта с бензопилой во вздувшихся гигантских руках, понял, что нагнал.
 
— Мой ход, — услышал байкер, когда в ужасе сжал глаза и заскользил вперед, пытаясь остановиться.
 
Безуспешно.
 

 
Клочья мяса разлетелись, залив байк и гримассу Серба брызгами липкой жижи, которая еще пару мгновений назад текла по исколотым венам байкера с выкидным ножом. В темноте зрелище разорванного острыми зубьями напополам торчка не выглядело столь впечатляюще, но ударившего в нос медный запах расплескавшихся внутренностей было достаточно, чтобы амбал гулко захохотал, стоя над свалившимися к его ногам останками – и, утолив бурлящую в нем жажду крови, буквально забыл обо всем, что его окружало.
 
Это было ошибкой.
 
— А, сука! Тебе п@#%ец, мразь! — заорал лысый байкер, стоявший за его спиной. Он и был владельцем этой ржавой бензопилы и, должно быть, прилично обосрался, потому что никогда не пускал её в дело по-настоящему. — П@#%ец!
 
Преодолевая крупную дрожь, что била грубые руки байкера от представившегося ему зрелища, он чуть не бульдожьей хваткой вцепился в ручку оружия, и завязалась борьба под рокот бензопилы, движок которой задымился от напряжения. Пильная цепь надрывно визжала, разрубая капли падающего дождя на мелкие брызги, пока, навалившись всем весом, лысый не вырвал из рук Серба свое громоздкое оружие, буквально чудом не вонзившись им в ногу амбала. Он, рыча с бензопилой наперевес, перехватил выскользнувшую инициативу – в каком-то смысле.
 
Оборачиваться в поиске Джейми было бессмысленно. С голыми руками против противника с подобным оружием у Серба было не больше шансов выжить, чем оставаясь под огнем обреза, который сейчас плевался свинцом, развлекая папашу. Кровь медленно вытекала из его ран вместе с силой, пока Тварь, будто не замечавшая этого, гулко хохотала внутри: вмиг остудившаяся голова амбала, лицо которого горело в добиравшемся сюда свете размытым красным пятном, совершенно не собиралась разделить с Баалором его кровожадного ликования.
 
— Ну все, конченный, — тяжело дыша проговорил лысый и поднял повыше бензопилу, мертвой хваткой вцепившись в «инструмент», — без оружия… Ты, сука, покойник…
 
В критической ситуации, пока остальные думают, ты делаешь – хорошо или плохо, но ты принимаешь решение и реализуешь его. Если останешься в живых, то сам сможешь дать оценку своим действиям, потягивая холодное пиво из бутылки, покрывшейся каплями конденсата; если не останешься – значит, сделал ты все хреново. Мнение достается выжившим.
 
Руки Серба вцепились в холодный металл «чоппера», сжали его и подняли, отрывая от скользкой земли. Байкер от неожиданности чуть не отпустил пилу, не вполне осознавая, что вообще происходит перед его взором: пока сзади грохотали выстрелы и раздавались крики, окровавленный, оскалившийся амбал держал в руках его тяжеленный мотоцикл, словно мешок с картошкой. Схватив байк и сжимая так, будто собирается вдавить его владельца в землю его же «железным конем», Серб оскалился и проговорил:
 
— Я вооружен, ублюдок.
 
Мотоцикл описал кривую дугу прямо перед носом бритоголового торчка, заставив того отшатнуться в сторону, уходя с траектории атаки. Это был лишь маневр – отмахнувшись от лысого и поудобнее взяв прихваченный байк, амбал побежал по разъеденной лужами земле, будто не нес в руках вообще ничего. Байкер, приходя в себя от увиденного, бросился следом, собираясь прикончить этого великана раз и навсегда: огромный силуэт исчез за гаражами, куда стремился еще один подельник банды с пистолетом наперевес.
 
— Прикончим его! — крикнул лысый, заворачивая следом за Сербом и хлопая по плечу бородатого байкера, выставившего перед собой пистолет.
 
Наверное, байкер ожидал, что амбал прыгнет на мотоцикл и попытается скрыться среди мусорных куч, разгоняя тишину ревом мотора – тогда его вполне могла нагнать пуля, выпущенная из пистолета с выгравированной на нем черепушкой, затертой и потерявшей блеск из-за частого использования оружия. Или что, улепетывая по неровной тропе меж осыпающихся завалов, он оставит байк как преграду меж ржавых остовов машин, чтобы не дать преследователям так легко себя взять. Или…
 
Сербу было плевать, о чем думал лысый байкер с бензопилой. Поэтому, когда он только показался в поле зрения, неблагоразумно вынырнув из-за угла и хищно осматриваясь вокруг, мотоцикл, стремительно пролетев семь метров, врезался сразу в двоих любителей быстрой езды, столкнув с ног в гору мусора. Лысый оказался крепче своего напарника: пока козлобородый пытался подняться, придавленный байком и хлопая ладонями в грязных брызгах, торчок с бензопилой уже вскочил, рыча в предвкушении мести.
 
— Удачи, — кивнул амбал, покрытый ранами, указывая куда-то за спину бритому байкеру. Тот инстинктивно бросил взгляд через плечо – чтобы увидеть, как Джейми, словно разъяренный лев, рвал в клочья босса их банды буквально голыми руками.
 
— Да вот хер те… — взмахнул лысый бензопилой, поворачиваясь к Сербу и желая закончить начатое.
 
Но вот Серба там уже не было.
 
А вот Джейми, который стоял над только что ухнувшим в вязкую землистую глину нокаутированным боссом, остался.
 
***
 
Громкий хлопок, ослепительная вспышка, отдача легко ударила в руку – железная хватка даже не дрогнула, только палец расслабился, возвращая крючок в прежнее положение и прижимаясь ногтем к спусковой скобе. Ствол переломлен резким движением; опустевшие гильзы с пробитым капсюлем красными кусками разорванного пластика отлетают в сторону, тонут в липкой грязи под ударами дождевых капель. Обрез опускается, ложится на окровавленное бедро; ладонь прижимается ко лбу, укрывая нахмурившийся прищуренный взгляд от брызгающего в лицо холодного ливня. Глаза придирчиво рассматривают мишень, оценивая, насколько близко к центру угодил этот выстрел.
 
Этот, например, угодил настолько близко к цели, насколько близко оказался путешественник, направлявшийся в солнечную Калифорнию, а оказавшийся посреди сраного Техаса – то есть, ушел один х@#% знает куда.
 
Забавная игра.
 
— Мать твою, ты совсем больной ублюдок?! Ты что там, сука, делаешь? Б@#%дь, мужик, у тебя реальные проблемы с головой, и тебе надо лечиться, ты слышишь? Слышишь, говна ты кусок?!
 
Серб досадливо поморщился, снова взял обрез и достал еще два «жекана» из лежащего рядом патронаша, снарядил оружие и задумчиво потер висок укороченным дулом. Патронов со свинцовыми пулями в качестве снаряда оставалось не так уж и много, в отличие от лежащей в грязи груды отслуживших свое пластиковых гильз с вывороченными войлочными пыжами, и это гарантировало амбалу конец игры и начало томительного ожидания, пока папа Джейми, наворачивая круги на угнанном байке, гонялся за последней жертвой. Вскинув обрез и расположив его на подставленное под дуло предплечье второй руки, амбал прицелился, выдохнул и резко зажал курок.
 
Громкий хлопок, ослепительная вспышка, отдача – и результат, продолжая традицию, был тем же.
 
Забавная игра, пусть и бесконечно скучная, если большую часть выстрелов ты тратишь на первую же мишень, никак не превратив её в кровавые ошметки метко пущенной пулей.
 
Перезарядка, еще два патрона, щелчок механизма. Вскинутый обрез, дуло смотрит прямо в цель – в ту самую голову с выбеленными пергидролью волосами, которую неосторожно, вместе с плечом и обмякшей конечностью, он отделил от остального тела бензопилой. Пришлось поискать ключи, чтобы завести один из брошенных здесь «чопперов» и подсветить черепушку фарой – в конце концов, стрельба в темноте ему бы вряд ли далась за столь короткое время, хотя он мог продолжать спускать крючок в попытке попасть с тем же успехом, как если бы он закрыл глаза и палил вообще в другую сторону.
 
— Боже, мужик, что с тобой не так? Что я тебе сделал? Отпусти меня, господи, дай мне выбраться отсюда, и я клянусь, я НИКОГДА не расскажу об этом дерьмище, что вы тут устроили, я тебе клянусь! Просто открой этот сраный багажник, господи! Открой!
 
Прицеливание, ровное дыхание, палец медленно давит на крючок… И тут в днище бьет нога этого беспокойного урода, который все это время что-то бухтел, запертый в багажнике старой «Тойоты». Толчки под задницу, рука вздрагивает, выстрел вновь уходит в «молоко».
Нет, ну это было уже ни в какие, мать его, ворота.
 
— Так, — Серб спрыгнул с днища перевернутого автомобиля, зарядил обрез так, чтобы парень внутри машины слышал щелчок, и затем с глухим стуком приставил его к корпусу машины, чуть проскрежетав дулом и оставив небольшую царапину. — Если ты сейчас не заткнешься, следующий выстрел я сделаю вслепую, не отрывая обрез от багажника. Засохни и лежи смирно, пока я не передумал оставить тебя до прихода папы и мой палец случайно не дрогнул. Условия понятны?
 
Ну конечно понятны. Лаконичнее было бы сказать «Еще звук – и ты сдохнешь», но бритоголовый амбал, которому сейчас нечего было делать, мог потратить пару лишних минут на проникновенный диалог с этим куском дерьма. Наверняка этот механик, свалив с этой бойни с одним лишь гаечным ключом и решив отсидеться в багажнике, пока резня не закончится, не ожидал зрелища в виде окровавленного потомка Анаким, внезапно раскрывшего его убежище с крайне недовольным лицом. Серб смотрел на механика, механик смотрел на Серба – а затем крышка захлопнулась, а машина внезапно перевернулась, раздавив проржавевшую крышу и оставив сидящего внутри байкера безо всяких шансов выбраться. А затем, через пару минут паники, механик понял, что машина, оставляя за собой глубокую борозду, тащится этим огромным сукиным сыном. В одиночку.
 
Молчание – знак согласия. Механик оказался не идиотом, и Серб, облокотившись на перевернутую «Тойоту», прицелился, выдохнул, выстрелил и…
 
— Твою мать! — взревел он, опуская оружие. — Что за дерьмо!
 
Огромные руки схватили обрез в слепой ярости, сдавив дуло и рукоять в буквальной попытке разорвать оружие напополам. Прошла секунда, две, три – и обрез не выдержал, с громким щелчком развалившись на части. «К черту, — раздраженно подумал амбал и уселся обратно на машину, поправляя кожаную куртку. — О, а вот и папаша.»
 
— Держи. Подарок за все дни рождения, — угрюмо буркнул Джеймс, приблизившись и швырнув сломанную бензопилу на перевёрнутую дном к небесам легковушку, на которой и восседал анаким. На большее явно рассчитывать тому не стоило. — Починишь, иль на худой конец разберёшь на запчасти.
 
Серб посмотрел на инструмент, превратившийся теперь в кусок бесполезного хлама, который сгодится только на то, чтобы отпугивать им ворон на кукурузном поле, и поднял тяжелый взгляд Джея.
 
— Напомни мне никогда не просить тебя передать инструмент, — буркнул амбал, смахивая влагу с головы и прихватывая бензопилу. — Не понимаю, как ты еще не открутил руль в трейлере, умелец.
 
Он спрыгнул вниз, разбивая подошвами скользкую грязь. Подумав сначала передать сломанную пилу папе Джеймсу, Серб хмыкнул и бросил её на землю, решив, что так она будет испорчена гораздо меньше, чем в руках старика; обойдя машину, амбал пригнулся, стиснул зубы и напрягся всем телом, поднимая «тойоту» и бросая её обратно на колеса. Говорить о том, что развал-схождение теперь напоминали походку пьяного забулдыги, не стоило.
 
— Познакомься с папой, дружище, — проговорил амбал, открывая смятый багажник и пропуская старого хирурга вперед, чтобы тот несколькими глухими ударами погрузил механика в глубокий болезненный сон.
 
То, что доктор прописал, да?..
 
Серб, взвалив на плечо обмякшее тело босса и затем подобрав только что отметеленного Джеймсом механика, кивнул старику в сторону открытого гаража.
 
— У них тут даже радио есть, — проговорил амбал, щелкая на магнитофон и настраивая его так, чтобы антенна ловила хоть какую-нибудь радиостанцию. Тела он, словно мешки с кукурузой, неосторожно свалил в углу – временно, разумеется. — Получше, чем то, что мы обычно слушаем в трейлере.
 
Выудив из нагрудного кармана косухи босса мятую пачку «Camel», Серб достал сигарету и, высекая огонь, затянулся, невидящим взглядом разглядывая оставшуюся за порогом темноту – темноту, из которой на них кто-то приближался.
 

Изменено 14 февраля, 2018 пользователем OZYNOMANDIAS

[Leo-ranger]

Под ногами неприятно хлюпает, лямки рюкзака врезаются в плечи, глаза слипаются от усталости. Не могу удержаться от желания просто плюнуть и вернуться назад, но которого взгляда на мир через глаза Серба хватило, чтобы понять, в какой же эти двое заднице. Ну или Серб, по крайней мере. Папу Джея, как всегда, не пробьет ни одна пуля или бита. Можно ли его просто задушить, интересно? Наверное можно.

 

Периодически переключаюсь на восприятие одного из охотников и наблюдаю, как они медленно добивают оставшихся байкеров. Потом бросаю это дело - не хочется увеличивать свои шанс налететь на столб или фонарь, я и так наверняка пропущу его из-за усталости, камнем навалившейся на мои плечи. А ведь мог бы сейчас спать в теплой и относительно удобной кровати, вместо того чтобы уныло утопать в лужах по пути к чертову могильнику. Ох уж эти тяжести бытия героем... нет, не таким Героем.

 

Проходя мимо разрушенной церкви, состояние которой наверняка являлось метафорой на общее состояние города, пэриша или всего штата. Однако прежде, чем я успеваю до конца переварить эту мысль и двинуться дальше, в кустах сбоку появляется движение. Едва не прохожу мимо, не обратив на это внимание, но останавливаюсь, приглядываюсь. Сквозь кусты и деревья, метрах в десяти от меня, продирается мужчина в кожаной куртке, с козлиной бородкой и остекленевшим взглядом, в котором застыл лишь ужас. Он по правую руку от меня, практически боком, и вообще не замечает. Я вытаскиваю пистолет, в два шага оказываюсь за ближайшим хлипким деревцем, вскидываю пистолет и...

 

Дождь заливает глаза, руки трясутся от усталости, но я собираюсь с силами и пускаю пулю ему в ногу - ублюдок наверняка бежал в город, и пусть мне не особо и хотелось, но защищать семью от раскрытия было моим долгом, даже если ради этого придется идти против своих же принципов.

 

Правда, думаю я, оттаскивая байкера, которого явно видел глазами Серба и Джейми, в кусты, вряд ли остальные сделают что-то такое ради меня. Например, не станут убивать копа самым откровенно сверхъестественным способом, который можно только придумать. Но не всем из нас ведь быть кладезями добродетели, думаю я, перевязывая раны байкера его же курткой... дважды. Но не всем из нас думать о том, как бы избежать опасности в долгосрочной перспективе, думаю я, хватая байкера за руки - я был в перчатках, разумеется. Перчатки, что кожаные, что резиновые, для меня были снова вторая кожа. 

 

Не назову себя хилым, если честно, но и атлетом я особо не был, к тому же, я провел без сна и в активной деятельности уже около тридцати часов, так что поднять байкера и протащить до котлована оказалось задачей намного было сложно. С гневным бормотанием себе под нос - в конечном счете, это была вина "охотников" что от них сбежала их "добыча" - я волочу его по мокрой, грязной земле, то и дело параноидально оглядываюсь. Но нет, здесь пусто, прям как... ладно, технически, у меня на месте души было не совсем пусто. Кстати, о пустоте - будь в пузе у байкера тоже пусто, мне сейчас было намного легче.

 

Вот и могильник. Подтаскиваю его к самому краю и останавливаюсь, оценивая спуск вниз. Я мог бы пнуть его вниз и спуститься следом, но тогда все мои усилия по перевязке его раны окажутся напрасными, так как козлобородый просто раздерет себе их ещё больше, а пытаться помочь ему снова у меня не было ни сил, ни желания. На миг переключаю зрение на Серба, на Джейми - оба живы, двое байкеров тоже - тот что стоял у Харлея, и какой-то другой. Чудесно. Отпускаю руки бедного байкера с козлиной бородой и осторожно спускаюсь вниз.

 

***

 

- Прежде чем вы сделаете хоть ещё одно действие - надевайте перчатки и не оставляйте нигде своих отпечатков, - звучит что-то среднее между советом и приказом из моих уст вместо приветствия своему брату и отцу. Машинально поправляю свои перчатки и оглядываю место преступления, обрабатывая картину в своей голове. Нужно оттащить оба трупа, сваленных в углу гаража, ближе к центру, оглядеть их раны, подобрать оружие, оставит несколько отпечатков на каждом, убрать обоих выживших из котлована, решить что делать с козлобородым - может, Серб или Джейми решать полакомиться и им тоже. Стереть отпечатки обоих Хищников и так далее. Но для начала разобраться с более насущными делами. Поворачиваюсь к папе Джею и раскрываю рюкзак, вытаскиваю оттуда бережно хранимую им аптечку. - Подлатай этого, пока он не ударил мизинчик о какую-нибудь железяку и потерял сознание, - с прищуром смотрю на предположительного босса этой банды и его прихвостня. - У вас ещё парень с козлиной бородкой сбежал, но не волнуйтесь, я его дотащил обратно, до края котлована. Не хотите разобраться? - разворачиваюсь к Сербу. - И ещё одна просьба. Когда закончишь с этими двумя, - снова киваю на пленников. - Убери их куда-нибудь отсюда. Чем дальше, тем лучше. В каком состоянии уберешь - не столь важно, но будет хорошо, если от них не останется кровавых дорожек. И, пожалуйста, сделайте именно так, как я говорю - это не так уж и много, зато спасет наши задницы, если вдруг кто-то решит попытаться узнать, что же здесь произошло.

 

Шестеренки в моей голове работали вовсю. И у меня уже даже образовалось подобие плана.

 

 

Спойлер

Воля 2/4

[Тaб]

Летом здесь было знойно даже когда небесное светило затухало. Его место занимало луна, дурнушка-сестра, отливавшая жёлтым. Сотни ярких огоньков: подвесные фонарики, неоновые вывески, чьи-то блестящие алым глаза. Vieux Carré никогда не засыпает, а жизнь в нём бьёт ключом даже, если сердце давно не бьётся.
Французский квартал быть может и не стал для Кристины Фальтз настоящим домом, но уж точно превратился в родную гавань, куда она возвращалась, снова и снова. Снова и снова вдыхала этот воздух, пропитанный пьянящей свободой. Снова и снова вслушивалась в людские пересуды, пьяные крики, полные необъяснимого веселья и звуки незатихающей музыки. Снова и снова вглядывалась в темноту прокуренных подворотен, что скрывали так много секретов, незаметных лишь тем, кто и не пытался искать.
Здесь всегда было много вампиров, нет, они не встречались на каждом углу, лишь изредка Кристина Фальтз ощущала их присутствие, но это изредка случалось гораздо чаще, чем в других местах. Большинство из них не интересовались Кристиной Фальтз; а она не интересовалась ими в ответ. Само собой, были и исключения, например, её братья и сёстры из Колдовского круга, что помогли Кристине Фальтз разглядеть крупицы истины среди непроглядной тьмы. А ещё была Кэтрин Макбрайд.
Кэтрин Макбрайд не водилась с Колдовским кругом, и не горела любовью к другим ковенантам. Однако, она любила секреты, и эта любовь была взаимной. Случайное знакомство свело её с Кристиной Фальтз, и, быть может, они и не стали лучшими подругами, но уж точно были не прочь провести время вместе, обмениваясь увиденным в ночи.
Однажды, она позвонила Кристине Фальтз, пока та лежала в своей комнатушке, обливаясь потом и пытаясь заснуть. Кэтрин Макбрайд была испугана, и умоляла Кристину Фальтз прийти в джаз-клуб «Black Bricks, как можно скорее. Сон сняло, как рукой, и, умыв лицо ледяной водой, Кристина Фальтз направилась на Бурбон-стрит, где и сияла неоном яркая вывеска клуба…
Летом здесь было знойно, даже когда небесное светило затухало, и деревянная дверь, пахнущая свежим лаком, всегда оставалась чуть приоткрытой. Приглушённый свет, едва заметно просачивался наружу, теряясь серди отблесков Vieux Carré, и, вкупе с фортепианной музыкой, настраивал на меланхоличные раздумья. Сигаретный дым щекотал нос, точно маня поскорее протиснуться внутрь, и Кристина Фальтз не могла сказать ему «нет». Едва слышно скрипнув деревянной дверью, она просочилась в просторный зал джаз-клуба, отделанный деревом.
Посетителей кот наплакал, да и те, сидели у столиков и барной стойки, ведя едва слышные беседы. Лишь изредка каждый из них — никаких исключений — бросал взгляды на круглый подиум, возвышавшийся в другом конце зала. Луч света, точно в старом кинофильме, падал на него, освещая старинное пианино, и ту, кто сидела за ним, позволяя живой музыке литься, проникая в каждый уголок этого зала. Её звали Кэтрин Макбрайд, и будь свет здесь ярче, посетители могли бы заметить, сколь похожа её кожа, спрятанная за длинной тёмной юбкой и чёрным кардиганом поверх светлой блузки, на белый и гладкий фарфор.
Кэтрин Макбрайд продолжала играть, не замечая ничего вокруг, и словно забыла о злополучном звонке, бросив на вошедшую Кристину Фальтз одинокий взгляд. Сейчас она не выглядела до смерти напуганной, её лицо не выражало ничего кроме спокойствия, и лишь взгляд, всегда — никаких исключений — оставался строгим и полным немого укора. Однако, отчего-то Кристина Фальтз чувствовала — или даже знала? — это было лишь туманом, искусно напущенным, чтобы скрыть истинные чувства.
Арчи, темнокожий бармен средних лет, кивнул Кристине, чуть улыбнувшись; похоже узнал её. В конце концов, она была в этом клубе не в первый раз. Но, отчего-то ей казалось, что он вполне мог стать последним.

[Gonchar]

Табачный дым круживший в воздухе серыми кольцами и рассеивался едва видимым маревом, оседавшим невидимой плёнкой на всех, кто переступал через порог пышащего зноем клуба. Он оседал на волосах, на коже, пробирался в лёгкие и оставался там кружащим голову удушьем, терпким ароматом, настоявшимся в жаре и алкогольных парах. Это место было будто вырвано из окружающего мира, даря спокойствие и размеренность под переливы фортепиано в отрыве от бьющей по глазам и ушам суеты. Ей нравилось это место. Нравилось не той части души, которая жила в предвечной Грезе среди меняющихся ландшафтов тёмного человеческого подсознательного, а той человеческой части. Той простой искре, которая держала её в этом мире страстей, амбиций, чувств. 

Ей не хотелось делать "Black Brics" частью своего астрального мира, ей хотелось просто быть здесь, вдыхать этот удушливый запах, слушать музыку и досужие разговоры. Роскошь быть простым человеком, которую люди почти никогда не умели ценить.

"Но сильно мне хочется быть снова обычной? - мысленно хмыкнула Крис. - И была ли я когда-то такой?". Пожав самой себе плечами на этот риторический вопрос, она стала медленно и неспешно продвигаться сквозь задымлённый зал. Её тонкие аккуратные пальцы (успевшие лишиться грубости жизни на улице) скользили по дереву спинок стульев, собирая на себя такую желанную прохладу и едва ощутимую фактуру. От чего же у неё так щемило в груди, а разум подрагивал в предвкушении чего-то грандиозного? С ней не было такого уже весьма давно. По типичным для её возраста меркам. 

 

На ходу от девушки раздавалось едва слышное позвякивание медальонов и браслетов, обвивающих её шею и запястья. Словно жадная сорока она тянула на себя всякое старьё, зачастую лишённое какой-либо ощутимой материальной ценности. По-настоящему драгоценным было только одно из многочисленных колец на большом пальце левой руки. Тонкая полоска золота с миниатюрными рубинами, напоминающими мелкие капли крови. Оно не было дорого для одной из жертв Сирены, наоборот. Оно было дорого для самой Кристины и напоминали ей о...ней.

Медленно опустившись за свободный столик у сцены, Крис стала смотреть на Кэтрин. Она была словно тонкая фарфоровая статуэтка, изысканная, изящная. Не такая, как её дикие сёстры, упивающиеся охотой в болотистых лесах и на переполненных улицах Нового Орлеана. Словно отголосок прошлого века, когда достоинство девушки ценилось выше всего и когда искусство не было просто методом развлечения толпы, когда оно было жизнью. Кровью.

Сирена просто наблюдала, наблюдала со спокойствием и терпеливостью океана, отбивая пальцами по гладкому деревянному столу в такт музыке. Рождённая из песен и поэм она как никто другой умела ценить совершенство мелодии и красоту.

[Фели]

Лениво и вяло, точно прорываясь сквозь вязкое желе, Джейми протянул руку, перехватив за серый тканевый ремешок переданную Джоном медицинскую сумку. Весьма, весьма недешевый набор очень качественных дезинфицирующих бинтов и препаратов, которые без рецепта можно было добыть лишь имея какие-никакие связи в подпольном обороте лекарственных средств. У него даже были в наличии несколько ампул морфина, выписываемого в запущенных случаях при онкологии; весьма, весьма неплохой набор.

 

Голова кружилась неимоверно. Отреагировав на информацию об отпущенном им байкере лишь усталым зевком - он не был его долбанной нянькой, чтобы вообще об этом беспокоиться, если попался на глаза пернатому, значит и виноват тот был сам - Мурр захлопнул рот, царапнув покрытую длинной щетиной щёку, спиной прислонившись к обшитой листьями ржавого металла стене приоткрытого гаража. Вокруг и под ним на картонке, то тут то там пестрящей пятнами масла, неторопливо растекалась мокрая лужа дождевой влаги, которой пропитались даже почерневшие участки его кожи. Это обычно проходило само собой, и нужно было лишь… подождать.

 

Проклятье. Как же слипались глаза. Что-то негромко, сонно пробурчав, Джейми и сам не заметил свой медленный, неспешный спуск по дуге, медленно заваливаясь набок, в ту сторону, где теперь покоилась сумка. Голова словно налилась свинцом; ему, проклятье, пришлось не только играть весьма необычную роль цельнометаллической груши для битья, о которую все только ломали кулаки, не только тащиться до этой клятой свалки в самой заднице мироздания, но и везти их потрепанную жизнью колымагу в эту гиблую дыру. Папа Джей сделал дела, папа Джей дьявольски устал, и папа Джей, чёрт бы их задрал, может отдохнуть. Жаль, что папа Джей так никогда и не узнает, какие были физиономии у его "детишек", когда они взглянули в сторону немолодого хирурга и обнаружили, что тот... спал, положив голову на свою же аптечку. Молча, со столь же угрюмой и мрачной миной, даже скрестив руки на груди, будто взаправду какой-то суровый отец.

 

Который просто взял и уснул посреди могильника заброшенных автомобилей. Не так далеко от истерзанных им же трупов. Было в этом что-то символичное. В конце концов, после сытного позднего ужина - или очень раннего завтрака? - сон был не столь уж и плохой мыслью. Вот только далеко не все успели насытиться.

[Тaб]

Кристина, два года назад

«Black Bricks» не был по-настоящему человеческим местом; не так давно его выкупили сородичи Кэтрин, и нередко собирались здесь, вдали от всевидящих глаз князя. Впрочем, они ценили это место, как каждое существо, живое оно, или только делает вид, ценит свой собственный уголок, и никогда не нарушали привычную для «Black Bricks» обстановку лёгкой меланхолии и тоски по давно ушедшим временам. Лишь благодаря своей особенности, Кристина могла понять, что та троица в гангстерских шляпах, смолящая сигары за последним столиком лишь делают вид, что им нужно дышать. Или та девица за барной стойкой, в платье с соблазнительным вырезом, и улыбкой, способной свести с ума любого, пришла сюда отнюдь не за коктейлем. А ещё, иногда она замечала как Арчи подавал им коктейли из отдельных термосов, коктейли под названием «Кровавая Мэри».
Совсем изредка, Кристина слышала пересуды о владельце этого заведения. Он никогда не появлялся здесь лично, лишь вызывал своих работников на служебный второй этаж по старинному телефону. А вернувшиеся всегда выглядели чуть страннее обычного, будто повстречали призрака лицом к лицу. Его всегда называли не иначе как «Босс», но даже это слово произносили полушёпотом. Судя по всему, он тоже был вампиром, но Кристина не знала этого в точности, в конце концов, она никогда не видела его в лицо. И не знала, хочет ли увидеть на самом деле.
Ещё здесь был вышибала, здоровый, как гора, крепкий, как камень, и даже его лицо было похоже на скульптуру впопыхах вырезанную полубезумным скульптором. Он не любил говорить, но каждая фраза звучала как автоматная очередь, и непременно била в цель. А если доходило до дела, то ему редко требовалось больше одного удара своей здоровой ручищей. Его звали Ронан Бойл, и он был не вампиром — о нет — а Хищником, подобно самой Кристине. Однако, это не помогло им найти общий язык, слишком по-разному они смотрели на мир вокруг: Бойл был прагматиком до мозга костей, всегда думал о себе, и редко задумывался о высшем предназначении Хищников. Любые вопросы Кристины об их общем наследии получали максимально короткие и немногословные ответы; сначала, ей казалось, что Бойл просто насмехается, а потом Кристина поняла, что он такой и есть. И сдалась.
Впрочем, это не имело значения, сегодня в «Black Bricks» не было ни сородичей Кэтрин ни дальнего родственного Кристины, только они вдвоём разбавляли немногочисленное людское общество, точно капля виски в кофе по-ирландски.
Музыка струилась из-под тонких пальцев Кэтрин Макбрайд, наполняя прокуренное помещение жизнью, как бы забавно это ни звучало. Стихали пересуды, точно люд боялся ненароком заглушить чудесные переливы. Снова и снова, на неё бросали взгляды, то ли поражаясь мастерству, то ли мечтая в сердцах, чтобы музыка поскорее затихла. Возможно мне стоит присоединиться, подумала Кристина на мгновение, но так и не решилась: быть может боясь нарушить стройный лад погребальной песни, звучавшей живее всяких слов, быть может, не желая привлечь к себе лишнее внимание, а возможно не желая отбирать у Кэтрин её славу, ведь голос Кристины был в силах затмить самый совершенный инструмент в руках признанного мастера.
Наконец, Кэтрин Макбрайд закончила играть, оборвав произведение на самой пронзительной ноте. Её пальцы застыли над клавишами, но больше не издали ни звука. Лишь спустя долгую минуту молчания, слушатели повернулись к освещённому подиуму и одарили Кэтрин заслуженными аплодисментами. Она встала из-за старинного пианино, но не дала им в ответ ни поклона, ни улыбки, ни даже мимолётного взгляда, и словно паря, скользнула зал, оставшись холодной и неприступный, как и всегда.
Прошло мгновение, и слушатели вновь вернулись к разговорам, наполнив прокуренный зал тихим шелестом слов, а Кэтрин и Кристина уже сидели за барной стойкой, пустовавшей в эту жаркую ночь.
— Похоже, они не заметили тебя, — прошептала Кэтрин, наклонившись в Кристине, и звук её голоса едва не растворился среди пересудов и джаза, что доносился из колонок, закреплённых под потолком, придя на смену звукам пианино. Кристина ответила ей молчание, лишь выгнула бровь, выказывая недоумение. Тогда Кэтрин обернулась, огляделась по сторонам и вновь наклонилась к Кристине. — Сегодня я заметила слежку, прямо здесь, возле клуба. — её голос был лишён эмоций, но Кристина чувствовала в нём нотки волнения. — Похоже, они не решились зайти внутрь, но я чувствую, что добром это не кончится. Знаешь, в чём проблема, Крис? — она выдержала солидную паузу, хоть и знала, что Кристине только и остаётся, что вопросительно кивнуть. — Я не знаю, кто это такие. И мне это не нравится. Совсем не нравится.
Вновь последовала пауза, Кэтрин будто бы боялась, что кто-то заметит их, узнает об их давнем знакомстве, и поймёт, что они знают о слежке, кем бы ни был этот незримый кто-то. Вслушиваясь в звуки джаза, Кристина отметила насколько мёртвыми и безжизненными они кажутся по сравнению с настоящей музыкой.
— Бойла сегодня нет, — вновь послышался шёпот Кэтрин, — похоже, у него проблемы с… — она замялась, словно не до конца понимала, о чём говорит, — с едой. Ему мало просто выбить из кого-то дух, или напугать его до усрачки, ему нужно, чтобы было шумно, о-о-чень шумно. — кажется, в тоне Кэтрин промелькнула тень усмешки, но Кристина не могла сказать наверняка. — А больше я никому здесь не доверяю. Кроме тебя. Поэтому и прошу о помощи, понимаешь?
Снова пауза, это всё больше походило на музыку с её тщательно выверенными ритмами, о которых Кристина знала не понаслышке. Нет, она никогда не занималась музыкой всерьёз. Её знания исходили совсем из других мест...