Фели

Что? К-как ты мог спутать меня с кем-то? После всех наших с тобой споров в таверне? После Фельки? Я разочарована, Драж. Разочарована. Не говори со мной более.

А ведь я так надеялась, что у тебя будет храбрость ответить за свои слова. Увы - храбрость тоже часть мозга, в котором у тебя помещается лишь программа "записываться на все игры и не играть ни в одной из них". Ты обыкновенное трепло, Кайра - безграмотное, никому ненужное и ничего не стоящее, способное лишь писать скверно вычитанные посты размером со строчку и жаловаться. Я даже не уверена, что у тебя хватит извилин на то, чтобы кинуть кого-то в черный список. Слишком много манипуляций для этого идеально гладкого орешка. До скорой встречи на "бирке", дорогая.

О? Неужели ты хочешь пообщаться в голосовом чате? Право, я лишь за! Дай лишь свои контакты.

Ох. И ведь неужели было столь сложно подумать хоть мгновение? Впрочем, судя по твоей пунктуации, сложно и впрямь. Мы не кричим на бирке ни о чем. Мы создали запись игры Гончара на бирке и записались на неё. И мы будем там играть. Более - ничего. Вопишь тут лишь ты, бедная ты жертва лейкотомии. И жертв произвола... какие же? Озвучь хоть одну столь несчастную жертву. Помимо тебя, но ты жертва рода слегка иного. Нейрохирургического, если точнее.

Кайра. Эри. Драйго. Разум ты роя безумный наш. Гиены не лезли к Шен. Гиены попытались записаться к ней один раз - гиены попытались у неё поиграть - часть гиен из-за проблем реала не смогла это сделать и отсеялась - другая часть, как например Лео, который "хамло и школота", честно и спокойно продолжили играть. Ни в одном из промежутков между этими пунктами гиены не сделали ничего. Ни бататы в колеса не вставляли, ни троллинга в обсуждалке не разжигали, ничего. Мэд с Лео даже пытались помочь сбалансировать механ. Фели вслух размышляла, стоило ли вести тролля, учитывая, как ты, захлебываясь плачем Ярославны, винила нас в троллинге ещё тогда, когда мы лишь спросили, были ли места в игре. Лично я записалась, дабы глянуть, изменилась ли Шен. Изменилось ли её отношение к игрокам - стоит ли попытаться вновь начать с нею общаться. В итоге Мэда и меня заткнули, а на вопрос "за что" сказали "я зна-а-аю вашу породу, отродья вы Сатаны". Как видишь, в этом посте нет ни ругани, не мата. Но несомненно, его ты тоже объять разумом просто не сумеешь - потому что твой разум едва превышает по габаритам грецкий орешек. Жаль лишь, что извилин в нем даже меньше, чем на вышеупомянутом орешке. Поэтому, дорогая ты наша опухоль шишковидного тела, прошу - думай в следующий раз, прежде чем начинать печатать. Хотя бы чтобы по клавишам попадать хоть изредка.

And then there were None.

  Должен... проснуться.   Он дернулся, замотав головой и свирепым, помутневшим взглядом вытаращившись на обезличенные силуэты, отступившие от него в ужасе. Их глаза, преисполненные страхом, стекали по маскам подрагивающих, проваливающихся внутрь лиц цветастыми разводами. Поры их кожи расширялись, сдвигаясь в стороны точно решето, пока изнутри наружу не поползли, словно сквозь мясорубку, переплетающиеся черви гниющей, зловонной плоти. Джеймс хрипло хохотнул, жадно, самозабвенно втянув сладковатый запах, проникший через ноздри в лёгкие. Он знал, что годы курения не могли быть милосердны к ним; знал, что его лёгкие были далеко не в лучшей форме. И всё же, когда его грудная клетка с хрустом проломилась внутрь и, словно поколебавшись в сомнениях, медленно раскрылась алым цветком из покрытых кровянистой плёнкой рёбер — он, опустив взгляд на свой разорванный, некогда белый фартук, с отрешённой досадой приметил, что по цвету его лёгкие напоминали экскременты больного раком или геморроем. Кровянистые, сокращающиеся с каждым вздохом мешки самого обыкновенного дерьма.    Раскалённый добела осколок, пульсировавший в его шее, медленно оплетал горло тонкой сетью серых, волокнистых корней — сетью, тонкие шипы которой пробурились в кожу, сетью, что потянулась с раскрытому, тошнотворному цветку его рёбер, расцветая дымчато-сиреневыми цветками. Их оттенок напоминал ему цвет кишок — цвет, который он видел столько раз в своей жизни, цвет, к которому нередко приходилось касаться. Он штопал, сращивал, составлял воедино, вправлял и ломал вновь, если вышло не так, как следует. Сиюминутный взгляд на изувеченное его зубами тело уже даже не дёргающегося в луже крови манекена, брюки которого пропитались уже иной телесной жидкостью, вырвал из его глотки очередной смешок, оборванный вспышкой слепящей, ввинчивающейся в мозг боли. Он выгнулся в спине, стиснув челюсти так, что на зубах что-то хрустнуло. Мурр не знал, были ли это его собственные зубы, или хрящевая ткань того глупца. Он и не желал знать. Что-то тёплое стекало по его лицу — из носа, из ушей, из глаз и рта. Тёплое, солоноватое на вкус; он знал этот вкус слишком хорошо. Но если со ртом всё было ясно, то кровь, льющаяся из глаз, ушей и носа определённо не являлась нормой. Очередная волна боли, растекающаяся по всему телу из очага, находившегося в горле, как напоминание. Ему... вкололи. Нейролептик: что-то, что могло вызвать такую реакцию. Очевидно, индивидуальная непереносимость. Тем лучше же: с него хватит. Он ничуть не пожалеет, если сдохнет прямо тут и сейчас, на залитом всеми возможными субстанциями потрескавшемся мраморе этой проклятой больницы. Слишком поздно и слишком мало. Джеймс дёрнулся, злобно рыкнув; движения собственного тела, к его великому негодованию, стали медленными и скованными, словно он пытался пробить себе тропу в вязкой трясине, утягивающей Мурра всё глубже и глубже.   Он не мог. Заперт. Зол, бессильно бьющийся о костяные решётки, пытающийся добраться, вырваться…Последним, отчаянным рывком, он до хруста в шее потянулся назад. Яркая алая полоса, словно росчерк кисти на белоснежном полотне; его цель была ясна. Зубы погрузились в глотку того, что попытался его удержать; Джейми с отчаянной силой отпрянул, не размыкая челюстей. Сдавленное, мерзкое бульканье перед ним, холодный и влажный пол грубо врезался в спину. Мужчина запрокинул голову, уставившись в расплывающийся перед мутными глазами спиральный водоворот из красного, фиолетового, жёлтого и коричневого. Кто-то закричал, силуэт очередной марионетки вырос над неподвижным творцом этого карминового карнавала, занося над своей безглазой головой что-то тёмное, заслоняющее спираль. Головокружение, пронзившая всё тело боль, всё так же бушевавшие азарт и ярость — ничто из этого так и не было в силах заполнить сосущую пустоту.   Это лицо манекена, искажённое ужасом и гневом, было последним, что запомнил Джеймс Мурр, прежде чем точный удар по голове не прервал затухающий аккорд сознания. Был ли иной выход? Иной путь к высвобождению? Не имело значения. Он выгорел изнутри.   Его кто-то позвал.   Раздражённо сморгнув наворачивающиеся на глаза слёзы, Джеймс оторвал взгляд от разделочной доски с мелко порубленным луком, заозиравшись по сторонам. Негромкий, вкрадчивый зов, голос которого он не мог как следует разобрать, более напоминавший завывание на чердаке или скрип подгнивших досок пола. Это не было чем-то новым или неслыханным; даже по ночам он, лёжа в своей замурованной комнатушке с заколоченным, давным-давно разбитым окном. Мама, когда он был помельче, тихонько рассказывала, подоткнув одеяло, что это нечистый дух пытался увлечь его к себе — нужно лишь покрепче смежить веки и уснуть, дабы тот ушёл.   Он даже тогда не поверил ни единому слову. «Нечистый дух», несомненно.   Подождав немного и не услышав никаких более звуков, Джеймс со вздохом вернул взгляд разделочной доске с луком. Не самый его любимый ингредиент, но голод не тётка; старики перед своим отъездом не оставили ему слишком уж много продуктов, и сколько бы он не пытался подавить собственный необъяснимый голод, не исчезнувший даже после ужина — на котором он, на секундочку, в отчаянии и злобе на самого себя прикончил целую буханку хлеба — и не думал исчезать. И теперь, когда в подполье остались лишь лук, кукуруза и немного картофеля, он на ночь глядя решил попытаться сделать самому себе завтрак. И, пока что, у него даже получалось. Смахнув порубленный лук в кастрюлю с облезшей эмалью, Джеймс потянулся к ковшу, в который сложил почищенный картофель.   Но его пальцы нащупали что-то мягкое и влажное. И, что уже страннее, пульсирующее.   Передёрнувшись от неожиданности, он нахмурился и быстро подтянул к себе ковш, не выпуская из руки тёплый на ощупь предмет, конвульсивно сокращающийся в его ладони. Подслеповато щурясь в полумраке — электричество следовало экономить — он хмыкнул, склонив голову набок. Внутри ковша лежала не картошка, но одно-единственное, пока ещё бьющееся... сердце. Как же оно бьётся без притока крови?   Первая его мысль. Не ужас от того, что на его кухне оказалось сердце, по размерам вполне вероятно принадлежавшее — принадлежащее? — человеку, или зверью, близкому к человеку по габаритам. Не недоумение от того, как это сердце вообще здесь оказалось. Даже не негодование на то, что его завтрак теперь задержится на неопределённый срок. Лишь... интерес и любопытство. Действительно — как же оно бьётся?   — Джеймс?..   Кто-то постучал в кухонное окно. Он подпрыгнул от неожиданности, едва не выронив из рук это чёртовое сердце, которое отчего-то пропустило удар. Он знал этот голос — негромкий, робкий и сиплый девчачий голос. Словно его владелица не привыкла говорить.   — София? — негромко зашипел Мурр, ругнувшись под нос и нервно заозиравшись, словно пойманный с поличным домушник.   Проклятое сердце в руках, точно назло, начало биться с почти слышимой сильной, едва не вырываясь из ладоней. Швырнув последнее обратно в ковш и прикрыв его крышкой кастрюли, Джейми наспех обтёр руки полотенцем и открыл окно, выглядывая наружу. Ну разумеется; Софи, нервно переминаясь с ноги на ногу, задрала голову, глядя в его окно. Раскосые, большие глаза на какую-то секунду загорелись чем-то, что можно было бы принять за радость — не будь она Софией Фортран, конечно же. Она попросту не умела показывать радость или хоть какую-либо позитивную эмоцию, даже если взглядом. Джеймс вздохнул, покачав головой.   — Что ты тут посреди ночи забыла, чёрт задери?   — Я... не вовремя, да? - София вжала голову в плечи, сделав порывистый шажок назад. - Прости, я не хотела... Я просто знала, что ты в это время обычно не спишь, и услышала возню на кухне... Мне лучше уйти?..   — Да нет же! Мне просто интересно, какого хрена ты торчишь под моими окнами перед рассветом! - Мурр насмешливо фыркнул, изогнув бровь. - Не терпится меня увидеть, а?   Взгляд с чистым, искренним непониманием. Он обречённо вздохнул.   — Так всё же. Что ты тут делаешь?   София медленно опустила голову. Её одежда была чистой и гладкой; отнюдь не дешёвая ткань не была мятой или скомканной, переброшенный через плечо тканевый рюкзак бугрился уголками лежащих внутри учебников, купленных по-новой после «инцидента» в первый же день после перевода. В сравнению с его семьёй, её определённо не была нуждающейся.   Ему было всё равно, впрочем.   — Мне... — она вздохнула, не решаясь проговорить наконец слово и плаксиво поджав губы. Не красавица, и даже не миловидная; и всё же внизу живота Джеймса что-то скрутилось в тугой, обжигающий узел. Сосущий, вгрызающийся в мозг голод накинулся разъярённым волком; Мурр неслышно выругался. Воздух перед рассветом, прохладный и свежий, обжигал кожу свойственной лишь утру прохладой, и он поспешно вернулся обратно в помещение. Можешь, дом у них был и не очень тёплым, но в одних лишь брюках и без какой-либо рубашки было всё-таки холодно. Это всё-таки Луизиана.   — Моих нынче нет — топай давай ко входу! — отрезал он, захлопнув ставни — да так, что стекло задребезжало.   Проклятье. Почему он так голоден? На мгновение, на какой-то краткий миг... Джейми со свистом выдохнул, облизнув губы. На какой-то краткий миг он захотел сожрать её. Впиться зубами в эту столь чувствительную плоть, сомкнуть челюсти так, что её кости просто треснут, слизать алую кровь с белоснежной кожи... Он неуклюже привалился на кухонную тумбу, выдохнув облачко пара. Его собственная кожа покрылась мурашками; когда здесь стало так жарко?   Ритмичное, тягучее биение отвлекло его от пугающе кровожадный мыслей. Медленно повернувшись к прикрытому крышкой ковшу. Желудок вновь скрутило в голодном спазме, но на сей раз... немного ином. Предвкушающем. Первый, неуверенный шаг - второй, уже более решительный. Последний шаг он сделал уже бегом, рывком сорвав крышку с ковша и с дребезгом отшвырнув её в дальний угол кухни. Тонкий металл с лязгом обрушился на грязный, потрескавшийся и провалившийся местами пол, когда Джеймс Мурр, тело которого за секунду обратилось кошмарным, тошнотворно-хищным каркасом хищной твари с рядами острых, похожих на зубы рёбер в области грудной клетки, схватил ещё бьющееся, живое сердце и с влажным чавканьем погрузил его в кошмарную пасть на своей «груди».   Мягкое, податливое и нежное... в тот же миг, едва он его распробовал, сердце обернулось хлопьями пепла на когтистой ладони. Сдавленный девичий крик, который он уже не слышал; запрокинув голову к потолку, под которым медленно извивались отростки кровящей плоти, он едва не зарычал от бессильной, яростной злобы. Слишком мало и слишком поздно. Невесомость… таинственный шифр… расслабься же.   Лишь сон. Не воспоминание. Лишь сон.

Скальпель дрогнул, медленно выскользнув из ослабших пальцев; вздрогнув, когда его коллега схватил его за плечо, Джеймс уставился на того остекленевшим, пустым взглядом. Довольно молодой, темноволосый мужчина с редкими усиками и густыми бровями нахмурился и неуверенно похлопав их хирурга по предплечью, надеясь тем самым вырвать того из когтей возникшего на «пустом месте» ступора. Он знал этого человека — как и других хирургов их небольшой больницы — не настолько уж хорошо, говоря откровенно, но отталкиваться от впечатлений своих коллег по отделению, сложивших более чёткое мнение, так и не пожелал. Да и просто ли сделать это, когда половина твоих знакомых считает этого человека заносчивым ублюдком и чужаком, а другая половина попросту благодарна за помощь, которую тот с неизменно угрюмой физиономией им оказывал без надежды получить что-то взамен? Факт оставался фактом — доктор Мурр был закрытым, чудаковатым человеком, и далеко не все врачи сумели определиться со своим к нему отношением. Руки у того, впрочем, были если не из золота, то по меньшей мере из какого-нибудь другого драгоценного металла; ассистент Мурра как-то раз поделился, что собственными глазами увидел, как лезвие скальпеля, которое он в спешке весьма неудачно подал Мурру, буквально высекло искры из кожи ладони последнего. Тот даже не дернулся; не глядя и без каких-либо комментариев перевернув скальпель нужной стороной и сделав первый надрез, наглядно продемонстрировав, что лезвие было отнюдь не тупым. Впрочем, когда остальные расхохотались в ответ на эту нелепую байку, тот смущенно и сердито предположил, что ему могло показаться… но настороженность пополам со злостью в его голосе выдавала с потрохами то, что он не был так уж не уверен в том, что увидел. — Доктор Мурр? — скороговоркой повторил нахмурившийся мужчина, чуть наклонившись и пытаясь заглянуть в глаза застывшего посреди объятого паникой холла старинного особняка Джеймса. Их пациент сейчас скончается на операционном столе, пока он пытался привести в чувство этого старика! Ещё утром они лишь недоуменно переглянулись, когда кивнувший Джеймс начал подниматься по ступенькам, начисто проигнорировав ожидавших коллег. Теперь ещё и это? Доктор Мурр не шелохнулся. Их испачканные по локоть в крови руки нежно обняли его плечи, карминовые улыбки застилали всё перед глазами. Яркие цвета пёстрых одеяний, красные, фиолетовые и жёлтые растекались по пустой, серой реальности. Серая штукатурка с печальным шорохом осыпалась со стен, осыпалась с лишенных всяких черт лиц проходящих мимо людей — ни глаз, ни носа или рта. Лишь извивающиеся под осыпанной штукатуркой спиральные узоры, бесконечно закручивающиеся внутрь. Красный, фиолетовый и жёлтый, подёрнутые мутной, молочной плёнкой, пульсирующие и сокращающиеся в бесконечной спирали. Цвета. Цвета. Цвета. Алые подтеки расцветали на белоснежных халатах, их маски были прекраснее всего, что он когда-либо видел. В алых цветах крови, лиловых цветах кишок, желтовато-бурых цветах прокуренных лёгких и жира. Оно вскрикнуло: заливисто, звонко и с восторженной радостью. Тварь, подозрительно оценивающая изменения в логове, застыла. В недоумении? Нетерпении? Желании? «О, присоединяйся, Джеймс!» — смеялись они в его лицо. Вздрогнув, он замотал головой, попятившись назад и налетев на безликого, серого манекена с красочной, вихрящейся спиралью вместо лица. Радужные, пустые скорлупки оживших мертвецов. — Доктор?! — вскрикнул ошарашенный врач, когда старик отшатнулся от него как от прокаженного, с каким-то совершенно диким взглядом загнанного в угол зверя. Мурр быстро, порывисто дышал, с такими темпами явно зарабатывая себе головокружение или что получше. Не нужно было быть врачом, чтобы понять — что-то его… нет, не испугало. Этот взгляд не выглядел как взгляд человека испуганного. Скорее… Мужчина почувствовал пробежавшую по коже волну мурашек. И разумеется, этим моментом слабости нового, «зарвавшегося» хирурга не могли не воспользоваться. — Что с ним? — с раздраженной, но даже не скрывающей самодовольство ухмылкой поинтересовался приблизившийся к врачам седовласый анестезиолог, смерив стремительно обеспечивающего себе гипервентиляцию доктора Мурра взглядом сощуренных глаз. Усатый врач нахмурился и покачал головой, взглянув на Джеймса и сделав первый шажок навстречу. — Паническая атака? Понятия не имею! Нам нужно его успокоить — у нас пациент с намотанными на локоть кишками, которого требуется зашить, и срочно! Доктор Мурр?! «О, проснись же, Джеймс!» — смеялись они в его лицо. Этот белый халат стал ему вдруг нестерпим; ткань вгрызалась в крепкую, закалённую годами тренировок кожу. Джеймс Мурр замотал головой, вцепившись в свои волосы. Он не сумасшедший. Он не сумасшедший. Не сумасшедший. Не из-за такого, не из-за этого. Нужно было лишь игнорировать их. «Ты проспишь его, Джеймс!» Le carnaval! Он нестабилен. Логово... подальше отсюда. Куда угодно? Он ненавидел слабость. Ненавидел тех, кто столь подло и низко сбегал, ненавидел Софию, ненавидел самого себя. Его тварь пришла в движение, издав предупреждающий, низкий рёв; азарт, беспочвенный и хищный, от которого по телу, кажущемуся чьим-то чужим, растеклось покалывающее тепло. Джеймс передернулся. Это не он. Это не его? Вторая его половина отказывалась смириться с трусостью, отказывалась просто оборвать всё это. Однако она была согласна на... что-то иное. Не предначертанный путь, не смиренный путь овцы до плахи. Яркое, цветастое, пусть даже краткое; бесконечный миг предсмертной агонии, кажущейся блаженством. Крики и смех, потоки багрянца, затапливающие этот дом костей... «Проснись же, Джеймс!» Le carnaval. Нет, дьяволы их задери. То что, они предлагали... от одной мысли его выворачивало наизнанку. Его череп вот-вот лопнет. Кошмар неумолимо наседал, недовольный постоянной балансировкой между насыщением и голодом, эти смеющиеся, яркие тени в блеклом мире таких же теней стягивали с его плеч халат. Джеймс Мурр втянул сквозь зубы воздух. Затхлый, тяжелый, пропахший кровью и болью воздух больницы. В ушах раздался тихий, вкрадчивый смех твари. «Она уже с нами, Джеймс!» — Доктор Мурр, возьмите себя в руки! Он выдохнул, отпустив. Агонизирующее, воющее от боли сознание утекло меж пальцев. Слишком пусто, слишком тихо. Тёмные глаза уставились на молодого врача, который всё это время пытался привести его в чувство; пытался вытащить в этот вмиг ставший бессмысленный мир, реальность, в которой он никогда более не узнает, в которой все эти годы в гневе и усталом ропоте оказались пустой скорлупкой — такой же, какой стала София, его София. Джеймс сморгнул попавшую в глаз пылинку. Губы скривились в озлобленной усмешке, посеревшее лицо обратилось агонизирующей маской. Потянувшись к карману, он извлек из него перчатки, медленно надевая их на руки. Le carnaval, значит.

Этот тихий, шипящий звук огня, потушенного ледяным потоком суровой реальности. Этот звук, раздающийся в ушах безмолвно застывшего хирурга, ни в жизнь не мог заглушить озлобленного воя его твари, в ярости мечущейся по изнаночной копии этой комнаты, незаметно для самой себя таранившей телом сухие, волокнисто-серые корни, что оплели каждый дюйм свободного пространства. Кошмар Джеймса был достаточно крепок для того, чтобы не находить затруднений в подобных неприятностях — в отличие от того факта, что его добычу увели буквально из-под его носа. В своём текущем состоянии женщина была для кошмара не полезнее трупа: каким терзаниям можно было подвергнуть того, чей рассудок ныне напоминал лишь скорбные останки былого — пыльные осколки некогда грандиозного витража, собранные работавшими здесь в тонкий узелок, ныне покоившийся на её коленях. Даже убийство не даровало бы удовлетворения твари, весьма охочей до жертв сломанных, со сломанным ли телом или рассудком. Здесь… Здесь просто нечего было более ломать. Нечего было вырвать из её глотки, нечем было упиться из искалеченного тела, если оно переломает ей все кости, нечему было даже учить — пусть даже Кошмар был равнодушен к учению своих жертв, Джейми не был. Но теперь, глядя на светловолосый затылок ровно дышавшей скорлупки, оставшейся от его Софии, Мурр… не мог выдавить из себя ничего. Притуплённая, глухая боль, словно и не его вовсе. Он знает, что не его твари, знает; не знает, чья же тогда. Всё это время, все эти годы, проведённые в тумане непонимания, тоски и злости… даже если он отыскал её мёртвой, это не причинило бы такой же боли. Стыда. Что с ними стало. Что стало из них? С нечитаемым, безэмоциональным выражением Джейми протянул вперёд ладонь, едва-едва касаясь подушечками пальцев её сухих, безжизненно лежащих на худых плечах волос. В его воспоминаниях они никогда не были снежно-белыми и, вопреки заблуждениям об альбиносах, отливали желтизной. Они седые теперь, а её кожа испещрена морщинами. Она никогда не была красавицей в глазах незнакомцев, но Джеймс считал её прекрасной. Быть может, из-за загнанной в самые глубины души твари, просто воплощающей всё самое отталкивающее? О, какой сладкой добычей София могла бы стать для его кошмара! Он бы не смог. И не сможет. Будь проклята эта слабость. Он помнил. Мягкий, добросердечный смех. Она всегда была спокойной; Джеймс был готов поклясться, что никогда не видел её повышающей голос. Или даже рассерженной. Если у них случались разногласия — у кого они не случались? — она обычно уходила. Не навсегда, конечно; просто… искала место, в котором можно было поплакать. Привычка ещё со школы, со времён до их встречи, когда её травили из-за одной только внешности. София боялась показывать слабость; боялась, что за показанную слабость её будут мучить лишь сильнее. Он потратил годы на то, чтобы она осмелилась заплакать в его присутствии. Тонкие, бледные пальцы в его непослушных волосах. Она всегда была спокойной. Даже когда он сам в панике носился по больничному коридору когда у неё отошли воды. Тяжело дыша, дрожа от боли на родильном кресле, она всё равно оставалась спокойной. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Когда ей передали Николь — здоровую, вопреки опасениям и кошмарам Джеймса, вернувшимся во время нахождения Софии на сохранении и сжирающим его по ночам — София, прижав окровавленную, кричащую от агонии рождения девочку к своей груди, заплакала. Не от боли, страха или горя на сей раз. Он был счастлив тогда. Безмолвный, пустой взгляд. Она всегда была спокойной. И сейчас, глядя на её спокойствие, он хотел кричать. Он помнил. Помнил, даже если это было последним, что он хотел помнить. Медленно повернулся в сторону кровати, единственного предмета мебели в этой пустой комнате, лишённой какого-либо намёка на индивидуальность владелицы. Скорлупке не нужно было большее. Серые, твёрдые и накрахмаленные простыни, шерстяное одеяло в таком же пододеяльнике, помятая подушка, которой по крайней мере пытались придать внятную форму. Безмолвно он подошёл к кровати, зная, что его жена ничего не скажет. Тварь недовольно заёрзала. Зачем тратить время на эту пустышку? Ею нельзя было насытиться. Из неё нельзя было вырвать ни терзаний, ни даже «ответов», которые Мурр столь нелепо желал получить. Джеймс и сам не знал, зачем. — Спокойной ночи, София. Хриплый, каркающий голос, непривычный к разговорам. Дверь, не запертая, но лишь прикрытая, тихонько захлопнулась за его спиной. Скорлупка же осталась в своём инвалидном кресле, равнодушно уставившись в распахнутое окно. В Ханаане редко было солнце; как и сейчас, свинцовое небо было затянуто тучами. Но вряд ли она бы отреагировала даже на прямые солнечные лучи, сжигающие бледную, чувствительную кожу; как и не отреагировала на одеяло, которым её молча, скованно укрыли со спины. Медсестра, в нетипичной для столь пугающе тихого места панике пробежавшая вниз по коридору, затормозила на ходу, удивлённо уставившись на бредущего по психиатрическому крылу нового хирурга. Она что-то сказала ему — наверняка спрашивая, как он оказался здесь. Или прося покинуть это место. Мурр молча подчинился; когда он вышел, дрожащего от ужаса охранника уже не было в том углу; лишь перевёрнутый набок стул, с которого он рухнул на пол в страхе, так и остался лежать возле двери. С тихим стуком ключи отделения упали за сидением на каменный пол некогда наверняка роскошного особняка. «Так тихо, — подумал Джеймс, спускаясь по лестнице с этажа психиатрического крыла. Эхо воплей безумцев, заглушаемое на уровне подсознания, было пустым звуком. Он слышал, но не слушал. — Так тихо».

Доктор Мурр, решительным шагом вошедший в длинный, отзывающийся гулким эхом коридор психиатрического крыла, вдруг застыл точно вкопанный. Глаза — чёрные глаза, в которых лихорадочно блестела граничащая с обречённостью усталость, нетерпение и слабый, подрагивающий на ветру решимости свечной огонёк опаски, подёрнулись мутной, молочной плёнкой, словно у давно издохшего животного. Этот пустой, равнодушный и вместе с тем удивлённый взгляд, какой бывает у мертвецов. С тихой, упругой пульсацией содрогнулась тонкая мембрана Предвечной грёзы, когда немолодой хирург медленно склонил голову набок, уставившись во всё и в ничего. Что-то бездумное, хищное поднималось к его глотке, пытаясь процарапать себе дорогу внутрь; тварь, с азартным нетерпением метавшаяся по его логову, застыла вместе с хищником, почувствовав ту же пульсацию. Страх старого охранника — этот тягостный, липкий кошмар, что невольно был обрушен Джеймсом на несчастного старика, что трясся от ужаса, прижав ладони к своим вискам, отозвался в грёзе тихим, вкрадчивым резонансом. Нечто было сотворено, и ныне дожидалось его вердикта. Мягкий вздох. Режущая боль в груди. Он слишком устал. Нужна ли ему была эта погоня? Быть может, следовало понять невысказанные слова, прочитать их по жестам и взглядам — взглядам Софии перед тем, как она ушла, взглядам дочери, когда он рассказывал той о её матери, взглядам членов его выводка, когда те услышали, почему он так стремился в Ханаан. Быть может, следовало отпустить? Грёза откликнулась вкрадчивой вибрацией, когда где-то глубоко, в заброшенной, пугающе пустой клинике, стены которой отзывались на каждый царапающий пол шаг скрипом прогнившего дерева и гулким эхом, с ослепляющей яростью взревела его тварь. С лязгом обрушились задетые хвостами капельницы с кровью, антикварные канделябры под потолком один за другим с жалобным звоном битого стекла взрывались градом осколков. Вой дошёл до самой улицы, до её окрестностей; могло даже статься, что его могли услышать твари его родичей. Это не тревожило его сейчас. Каждый хищник по-разному воспринимал тот ночной кошмар, что стал его душой. Кто-то воспринимал его своей истинной сутью, кто-то — вторым, сокрытым в тенях ликом, воплощающим худшее в каждой отдельно взятой личности. Третьи относились к своей твари с отвращением, в лучшем случае отрицанием — последний случай отчасти затрагивал и Пернатого, хоть ситуация, как всегда, была отнюдь не однозначной. Кто-то считал свою тварь бессменным союзником — таким, который поймёт и примет без каких-либо упрёков даже самое гнусное злодеяние, примет таким, каков ты есть. Каждая из этих точек зрения была верной. Вопрос восприятия, не так ли? У Джейми же, крепкое, в меру мускулистое тело которого тряслось от плохо сдерживаемой ярости и гнева, отношения с его тварью также были отнюдь не из самых простых. Насколько охочим до добычи бы не был его Кошмар, Мурр всегда старался относиться к нему с… принятием, за неимением лучшего слова. Тем же принятием, что его Тварь предоставляла ему самому — как и представленные в виде мутных порывов и желаний советы и предложения по утолению их общего голода. Это принятие повлекло перспективу сторон ленты Мёбиуса: хищник и его тварь просто находились на противоположных сторонах этой ленты. Подвох заключался в том, что в ленте Мёбиуса была лишь одна сторона. Подобное воззрение влекло за собой весьма очевидный недостаток в лице слишком буквального осознания себя во время пребывания в логове, в прочной, напоминавшей обгоревшую и сочащуюся кровавой смолой кору шкуре своего Кошмара. И это же воззрение повлекло то, что гнев, которым откликнулся в предвечной грёзе хищный, ужасающий Кошмар намтару, на деле был лишь угольком от погребального костра, возжжённого в рассудке самого горгоны. Он не мог отпустить. Слишком многим было пожертвовано, слишком многое было уничтожено ради этого. Мутная плёнка околевшего трупа на глаз рассеялась, и он взглянул с необычайной ясностью. Трупа?.. Он был мёртв двадцать лет. Сегодня он будет жить. И это место? Он заявляет на него свои права. Белые, гладкие стены психиатрического крыла с тихим хрустом осыпались, обнажая сокрытые под ними древние доски, испачканные в иссохшей крови и оплетённые вгрызающимся в неровную древесину ядовитым плющом, тонкий, болезненный стебель которого поддерживал увядшие, мёртвые листья и заживо гниющие цветы. Штукатурка осыпалась с потолка бурыми хлопьями, распадающимися в воздухе на частицы пыли, двери отдельных палат трескались и покрывались ржавыми, болезненно-желтоватыми пятнами коррозии. Современные лампочки дневного света с душераздирающим скрипом искажались, металл гнулся, дерево с жалобным хрустом ломалось и меняло форму. Ничто не изменилось в реальности. Прошло лишь мгновение, не более. Но это мгновение стоило веков в предвечной грёзе; его кошмар зашевелился, лишь на миг отвлекаясь от своего голода, настороженно и с каким-то… детским любопытством. Джеймс не стал отвлекаться на то, чтобы взглянуть на грёзу её глазами и осмотреть новый чертог своего логова — не теперь. Шаг, от которого он немного пошатнулся, ещё один; потускневшие с годами глаза уставились вперед. Гнев утих столь же стремительно, как и нахлынул, но кое-что осталось. Тоска, желание и мрачная решимость. Он должен её найти. Это всё, что Джеймс Мурр сейчас понимал.

Он чувствовал, как сдавило в крепких клещах судороги мышцы его лица; наверняка его выражение сейчас напоминало лики тех несчастных бедолаг, которым довелось угодить в психическое отделение этой клиники, находившейся в самой заднице мироздания. Пустые, ничего не выражающие, на первый взгляд, потемневшие глаза, в глубине которых отчаянно извивалось нечто омерзительно, тоскливо жаждущее. В случае его рода, эта тьма в глазах нередко обретала физическое своё воплощение; не раз и не два ему доводилось проводить операции на глазах тех «счастливчиков», что из своей поездки в Европу или Африку вернулись уже не одни — и он имел в виду отнюдь не всю палитру венерических заболеваний. Не его профиль. Что было его профилем, так это извлечение из тканей, глаз и ушей яиц и, в особо запущенных случаях, личинок довольно изящного насекомого: вольфратовые мухи не брезговали откладывать яйца в любые доступные отверстия на теле человеческом. Мурр был твёрдо уверен, что в его семье наверняка найдётся Горгона, чья тварь могла специализироваться на подобных созданиях; для слабых духом зрелище извлечения из разбухшего и истекающего гноем глаза жирных, извивающихся личинок было по меньшей мере освежающим нововведением в перечне сновидений. Этот месяц определённо не был праздным. Сейчас, глядя на этого старика, неуютно и зябко поёжившегося под пугающим взглядом нового хирурга, Джеймс без труда вспоминал. Непрерывная работа, в которую он с готовностью и неимоверной жаждой окунулся с головой, а те немногие промежутки свободного времени тратил на поиски. Поиски потенциально новых Чертог, которые могли ещё сильнее приблизить его к укоренению в Земле обетованной, бесплодные поиски сородичей, поиски Высшего, несомненно обладающего более подробной картиной происходящих в пэрише странностей, поиски её. Вялые, преисполненные весьма смешанных чувств поиски его блудной жены; гнев, желание, агония и ярость перемешались в одном котле и теперь клокотали внутри нетерпеливым, азартным рыком мечущейся твари. Не голодной, но всё ещё жаждущей большего, царапающей стены и пол его логова. София Фортран, чьи следы затерялись в вязкой, пропитанной дождевой влагой почве. Дождило здесь часто. Мужчина, явно чувствовавший дискомфорт под пристальным взглядом доктора Мурра, неуверенно окликнул его вновь. Морщинистая кожа пожилого охранника казалась настолько тонкой, что от малейшего усилия она просто с тихим шорохом проломилась бы внутрь; словно и не отделяли её от костей слои и слои дряблой плоти и почти неприметных мышц, едва позволяющих держать в трясущихся руках пистолет. Лишь жёлтая, шероховатая бумага, обтянувшая неподвижный каркас. Хрупкие соты за тонкими стенками черепа, заполненные алым нектаром. Он видел это так, словно это происходило вживую. Было ли в его праве так вот запросто обрывать жизнь этого старика? Мурр понимал, что ему было достаточно одного лишь взгляда, чтобы тонкая, желтоватая кожа старика стекла с его костей, обнажив и продемонстрировав всему миру то, из чего тот действительно состоял. Немного позаимствованной мощи твари будет достаточно, чтобы немолодой охранник, успев лишь хрипло ахнуть, обратился в улей пчёл, пирующих красным мёдом. Не столь буквально, но всё же… Но всё же всё что-то его остановило. Что-то, что он упрямо отказывался расценивать как сострадание. К кому? К этому старику, что был уже одной ногой в могиле? Когда Джеймс, собрав по округе целый ворох тех старых газет, что прошли проверку испытанием прочности, принялся изучать их в поисках каких-либо зацепок или намёков, способных подтолкнуть его к достижению поставленных целей, ему удалось зацепить взглядом множество сторонних колонок, приблизительно повествующих о житье в Ханаане, начиная от гороскопа и прогноза погоды и заканчивая детской страничкой с рисунками, сделанными сиротами из Ханаанского приюта. Тогда, сидя на старом покосившемся стуле за письменным столом, пестрящем бурыми пятнами и исчерченным продавленными в мягком дереве надписями шариковых ручек — преимущественно сводившихся либо к «ХХХ сосёт» с прилагающимся ниже адресом и телефонным номером, либо к внушающим оптимизм припискам «ты не можешь убежать», он с неизменно мрачным выражением буравил взглядом эти рисунки, словно надеясь тем самым обратить их в пепел. Подрагивающие, тусклые видения той жизни, которой не суждено было стать, заражали рассудок точно чума. Джеймс всегда хотел семью; настоящую семью. Не от ужасного детства или каких-то нелепых травм, но просто потому что таковым было его желание. Жена, дети… всё рассыпалось прахом много лет назад. У него была семья — теперь. Джеймс думал о них в свободные от работы и поисков минуты; кажется, каждый из них так или иначе нашёл в этом гиблом местечке что-то своё, и сам Мурр находил в этом простом факте некое эфемерное подобие покоя. Но алые воды старых ран и бессильной злобы текли слишком глубоко, чтобы он мог просто оставить её в покое. Он не сможет спать по ночам, если не встретится и не узнает ответа на один совершенно простой вопрос. Что случится позже, уже было иным вопросом. Он задавался им, тоже. Гротескный, хищный кошмар, опустошивший его душу и избравший своим прибежищем оставшуюся от неё скорлупку обугленного, истекающего ихором кокона, требовал содрать с неё кожу, вырвать жилы и пожрать костный мозг; она предала, в конце концов. Но сам Джеймс… Он знал лишь то, что этот старик сейчас был единственной преградой, отделяющим его от ответов. — Доброе утро, — хрипло каркнул наконец доктор Мурр, выпрямившись и расправив плечи. Тёмные, подёрнутых дымкой лихорадочного наваждения глаза окинули охранника мрачным взглядом; уголки его губ дёрнулись в какой-то усталой, горькой усмешке. Он никогда не был хорош в игре словами; он мог лишь рвать и сшивать воедино. Обычно этого было достаточно. — День сегодня тихий, не так ли? Самая банальная тема для разговора из всех возможных; он издал вибрирующий, злой смешок. Всё будет славно. Дела минувших дней закончатся славно. — Оно идёт за тобой, знаешь ли. Окутанная в подрагивающий кокон тишина, прерываемая лишь воплями душевнобольных, взорвалась тихим, вкрадчивым стуком каблуков мужских туфель. Ввинчивающиеся в голову, приближающиеся, но на сей раз искажённые чьим-то вкрадчивым шёпотом. Был ли это голос доктора Мурра, или кого-то другого… решить было невозможно. Панический, граничащий с подкатившей к горлу тошнотворной волной ужаса безмолвный крик. Мурр, наблюдавший за оказанным на старого охранника эффектом, не знал, будет ли этого достаточно. Может, эффект обрушенного кошмара будет совершенно противоположным. Может, его будет слишком много. Но по крайней мере он попытался; коли не выйдет, всегда можно будет принять менее изящные меры. Лишь немного больше крови на его некогда белом халате. Не то, к чему он не привык.

https://youtu.be/ZUmbfaF1pVc Сухая земля с негромким, печальным шорохом хрустела под его лапами, перекатываясь под грубыми ступнями небольшими камушками, бурой пылью забиваясь в трещины сочленений блестящего панциря, угольно-чёрная поверхность которого на палящем солнце пустынной степи неумолимо раскалялась. Столь сильный жар был нестерпим для тела любого из рода людского, да и иных существ в том числе. Посему, неудивительным было то, что он оставался один под этим пеклом. Одного беглого взгляда по округе было достаточно, чтобы в полной мере оценить гротескную живость этого места: серо-коричневая почва не была способна породить что-либо кроме небольших, скорбных бледно-золотых кустиков муэрта, кровавые листья которого могли использоваться разве что в качестве благовоний. При употреблении внутрь листья муэрта гарантировали тихую и безболезненную кончину, неминуемо сопровождаемую одним прощальным, адским сновидением. Лишь то, что эти растения не сгорали под тамошним солнцем, уже ненавязчиво намекало на их свойства. Сны, однако, лишь укрепляли за этими кустиками молву как о чем-то потустороннем: эти предсмертные сны были лихорадочными, агонизирующими спектрами раскалывающейся реальности, зашитой в сознании каждого разумного существа. Расценивались они в культуре людской как дар безымянного божества смерти, ибо нередко сны эти были пророческими. Забавно, что божественный пантеон простых людей вот уже в который раз расширился, распухая всё новыми и новыми безликими силуэтами. Подумать только, что когда-то религия почти исчезла с лица земли. В библиотеке своего протеже он читал о примитивных, совершенно потерявших крохи воспоминаний о былой цивилизации племенах, что время от времени приносили в жертву детей таким дикарским образом: насильно скормив им несколько листьев добытого под покровом ночи муэрта. Так избавлялись от достаточно взрослых — чтобы перед гибелью они могли описать увиденное в цветастом, пророческом сне — но недостаточно сильных, чтобы выжить в неумолимой, беспощадной степи, в которую превратился мир. Не каждый человеческий ребёнок мог выжить в подземных городах, не говоря уже о Саркофаге.   Тут не всегда была пустыня.   Он пригнулся к самой почве, плавно и с хищной грацией скользнув под глыбой отвесной скалы, укрывающей узкую, неприметную нишу пещеры от слепящего небесного ока, взирающего на распростёртую под ним пустыню с пылким омерзением. Оно не всегда было столь пугающе близко, грозясь в любую секунду обрушиться на поверхность. Так уж получилось. Следовало смириться с реальностью и перестать ворчать о былых временах, когда трава ещё существовала и была хоть сколько-нибудь зелёной. Безмолвно, как и всегда, он присел на прохладный, исчерченный бурыми письменами камень, прижавшись покрытой раскалённым панцирем спиной к щербатой скале. Даже во тьме, не рассеиваемой палящим солнцем, которое в этой кишкообразной пещере лишь озаряло оконце с видом на бесконечную пустошь, сложно было не заметить глубокие борозды его когтей, оставленные на стенах и полу. Он уже бывал здесь, и он уже исследовал эти пещеры: это были насечки на память о том, что он отыскал внутри. Внутри насечек скопились небольшие озерца влаги, оставшиеся и сохранившиеся с самого утра капельками росы; наклонившись, он дотронулся кончиком обсидианово-чёрного когтя до одной из таких лужиц. Уже тёплая. Очень скоро высохнет и она. С водой у Саркофага всегда были сложные отношения.   С неудовольствием передёрнувшись от ощущения покидавшего тело тепла, он отвернулся от выхода в степь и припал на все четыре конечности. Его руки всегда были более мощными, чем ноги; когда он опирался на них, мобильность и скорость увеличивались в разы; в противном случае ему приходилось частенько использовать свои хвосты в качестве опоры. Пальцеходящее строение задних конечностей не способствовало лёгкому передвижению без должной поддержки. Сидеть с акцентом на пяточной кости, впрочем, было весьма удобно.   Протиснувшись в неприметный лаз под самым потолком — лишь панцирь надрывно царапнул каменный свод, высекая из камня пылающие искры — он легко приземлился на затхлый, леденяще холодный песок, чуть приподняв голову и принюхавшись. Сухой, пахнущий ржавой почвой воздух не зацепил обоняние ничем примечательным, поначалу; лишь, немного пройдя глубже по неровной кишке длинного тоннеля, через трещинки в камне которого медленно, песчинка за песчинкой, сыпалась рыжая и шероховатая глина, он уловил незнакомый запах. Слабый, но подозрительно свежий. Крепкое, подтянутое тело хищника сжалось точно пружина, мышцы под чёрным панцирем напряглись до судороги; его протеже уведомил, что где-то поблизости его сканеры обнаружили присутствие чего-то, что ещё дышало, однако он и не думал, что — чем бы оно ни было — оно доживёт до его прибытия.   Под этим солнцем не выживало ничто. Люди давным-давно перебрались под землю, или в оставшиеся с былых времён закрытые цитадели. Окна, дверные проёмы — всё, через что мог проникнуть солнечный свет, намертво баррикадировалось. Не древесиной, конечно же — та загоралась под этим солнцем буквально спустя минуты с рассвета — но камнем. Но даже с такой защитой, он частенько наблюдал, что люди делали основным местом обитания подземные уровни. Это было логично, в какой-то степени: когда камень как следует нагревался, большая часть подобных крепостей становилась раскалённым добела каменным гробом. Он слышал, что в более развитых общинах сумели воссоздать отражающие зеркала, частично пропускающие свет — ту его часть, что не испепеляла всё органическое, и не плавила остальное. В одной из цитаделей даже вновь начали выращивать оставшиеся с давних лет семена. Удивительно, что они поднимали воду из подземных источников на поверхность лишь ради призрачной надежды взрастить что-либо на этой мёртвой почве. Его убежище давно использовало зеркала для защиты солнечных батарей, обеспечивающих энергией весь комплекс, но даже протеже не был настолько глуп, чтобы пытаться взрастить что-то под этим солнцем. Благо, коммуникации убежища позволяли использовать для питания растений проведённый от подземных источников водопровод.   Под этим солнцем не выживало ничто. И тем удивительнее для него было уловить здесь, в самом сердце Саркофага, запах чего-то, что ещё дышало.   Нарочито неторопливо, он пробирался по постепенно расширявшимся тоннелям, время от времени останавливаясь перед развилками и принюхиваясь, силясь отыскать источник запаха. Своды удалялись всё глубже и глубже ввысь, и вскоре он уже шагал по просторным гротам, огибая светящиеся пронзительной бирюзой озерца, на дне которых размеренно колыхались полупрозрачные водоросли. Он был бы не прочь как минимум окунуть лапы, дабы избавиться от назойливо зудящих песчинок, забившихся в стыки пластин его панциря, но вода тут была попросту ледяной — а ему под землёй требовалось сохранить всё тепло, которое оставалось в его теле. В царящем тут полумраке, помимо воды также рассеиваемом свечением небольших биолюминесцентных насекомых, устраивающих под сводами пещер Саркофага огромные колонии, для глаза типичного человека или любого другого создания света в этих тоннелях в любом случае никогда не хватало — даже ему приходилось полагаться на чутьё или слух. Эхо его собственных шагов ничуть не затрудняло ориентацию в пространстве, и у него не ушло много времени в блужданиях на то, чтобы расслышать в одном из ответвлений тихое, прерывистое дыхание.   Похоже, что живое создание всё же смогло протянуть до его прибытия. Слегка склонив голову набок и тряхнув ею, он осторожно двинулся вперёд. Скальп и лицо были одними из немногих мест на его теле, не прикрытых панцирем и лишь частично укрытых фрагментами более гибких пластин: чуть ниже лба, на щеках и на всей нижней половине, где у людей находился рот. Там, где не было и этих пластин, располагалась плотная, но не грубая кожа. Нетипичное, фантасмагорическое даже строение с человеческой точки зрения имело вполне корректное обоснование: их головы, в отличие от прочих частей тела, подразумевались изменяться. Когда их было больше, они убивали друг друга ради голов своих оппонентов, приживляя содранные с их лиц пластинки брони к своим лицам. Более подобной роскоши в их распоряжении не оставалось.   Услышанное им дыхание оборвалось на миг; тихий шорох, и оглушительно громкий скрип спустя до его заострённых ушей донёсся… женский всхлип? Он застыл, как громом поражённый, припав в земле; из его груди донеслось непонимающее урчание. Неужели человек сумел добраться до самого центра Саркофага, в одиночку? Да ещё и самка, более того?   Удивительно. Сморгнув краткий миг ступора, он остановился напротив неприметного в тени, едва-едва подходящего для его тела пролома, ведущего вниз. Упёршись длинной, сухой рукой в дальний край отверстия, он после секундного колебания заглянул внутрь, предварительно обернувшись и обхватив одним из длинных хвостов росший чуть в стороне кристаллический сталагмит. Его всегда забавляло, что его протеже частенько путал их со сталактитами. Тем забавнее была реакция, когда он написал тому о сталагнатах.   Густые чёрные волосы, не доходящие до покрытых панцирем плеч, и не шелохнулись даже, когда он повис верх тормашками над сводом огромного, усеянного цветастыми кристаллами грота — слишком жёсткие и крепкие. Бегло оглядевшись, он убедился в своей мрачной догадке о том, что единственным выходом отсюда был именно пролом, в котором он сейчас висел. Это, вкупе с весьма немаленькой высотой от пола до свода, складывалось в весьма невесёлую картинку: если этот человек действительно выжила, то ему придётся её отскребать. Неторопливо, он запрокинул голову к полу: и если бы он мог говорить, то самая исключительная в своей отборности брань ещё долго бы отскакивала от стен этих тоннелей.   Хрупкое, изломанное белое тело на покрывале из испачканного алым белоснежного мха. Длинные, доходящие до самых щиколоток светлые волосы, по цвету чем-то напоминавшие стебли муэрта, смертельно бледная кожа и неестественно вывернутые для человека ноги, в которых торчали окровавленные осколки; сложно было разглядеть в тусклом свете кристаллов черты её лица, но плаксивую гримасу боли он различил как никогда чётко. Неудивительно. Ослабив хватку своего хвоста, он легко нырнул внутрь; едва только увенчанная длинными когтями ладонь коснулась мягкого, влажного на ощупь мха, он с поистине хищной грацией приземлился на задние лапы прямо перед вскрикнувшей от неожиданности и ужаса женщиной, попытавшейся отползти подальше. Наткнувшейся спиной на особенно крупный кристалл, самка вжала голову в плечи и подняла на него взгляд блестящих в полумраке светлых глаз. С переломанными-то ногами её шансы скрыться были… не внушающими восторга или даже жалости.   Припав на руки для большей опоры и предупреждающе дёрнув кластером своих хвостов, он едва подался вперёд, наконец получив возможность разглядеть её получше. Далёкое от привлекательного, по крайней мере по человеческим меркам, лицо: бледно-розовые губы, маленький рот, абсолютно белые ресницы и брови, попросту сливающиеся со смертельно бледной кожей на лице, раскосые бледно-голубые глаза да тело, даже по падения из пролома не особенно впечатляющее воображение и напоминающими скорее мальчика-подростка, нежели женщину. Он знал, из книг и общения с более цивилизованными людьми, что у их самок нынче ценились более округлые и крепкие формы — подразумевающие, что женщина сможет выжить и выносить ребёнка даже в подобных, совершенно не оптимальных условиях. Не каждая имела роскошь жить в убежищах, в которых сохранились светочи технологий и медицины, и в которых даже электричество с водопроводом имелись с небольшой натяжкой. Он сам мог назвать лишь два подобных убежища, и в одном из них жил лишь его протеже.   Из людей, по крайней мере.   Склонив голову набок, он присел на пяточные кости, почти как огромная кошка или волк; хвосты, и не думая замирать, медленно и угрожающе шевелились за спиной, безмолвно намекая всхлипывающей женщине не делать ничего, о чём она потом могла пожалеть. Стоило быть откровенным, впрочем: что она могла сделать в своём положении? Заорать? Ему было достаточно одного движения, чтобы переломить ей шею, точно прутик. К её чести, вскоре она замолкла, лишь мелко вздрагивая и зябко приобнимая себя за плечи. Из одежды на ней были длинный, до самых лодыжек белый балахон и плащ с капюшоном, ныне откинутым; скверная защита для того, чтобы шагать под выжигающим практически всё солнцем. То, каким вообще образом она сюда попала, было отдельным вопросом.   — Что… кто ты? — неожиданно прервал его мрачные размышления дрожащий, испуганный голос. Мягкий, негромкий тембр. Подняв на человеческую самку холодный, безрадостный взгляд, которым до этого её смерили с макушки до пят, он молча протянул когтистую ладонь. Панически вскрикнув, человеческая женщина лишь сильнее прижалась спиной к бледному кристаллу, стиснув зубы и подтянув поближе изувеченные ноги. — Ты… понимаешь, что я говорю?.. — попыталась она вновь, и без того слабая надежда в голосе угасала с каждой секундой.   Раздражённо дёрнув кластером своих хвостов, он бесцеремонно придвинулся следом. Одной лишь ладони было достаточно, чтобы обхватить плечи и грудную клетку вскрикнувшей, вцепившейся в его пальцы мёртвой хваткой женщины и приподнять её над залитым кровью мхом. Ноги бессильно свисали к полу, по маленьким ступням до самых кончиков пальцев стекали багровые струйки. Следовало признать: чистая, незамутнённая паника в её большущих глазах была на удивление… удовлетворительной. Сомнительно, что ей придётся по душе способ, которым он намеревался транспортировать её по Саркофагу до убежища.   — Отпусти! Пожалуйста, я же ничего не сделала! — продолжала всхлипывать женщина, пытаясь разжать крепкую точно тиски хватку его ладони, пока он сосредоточился и прикрыл непроницаемо чёрные глаза — единственное, что вообще было на его лице, помимо гибких пластинок панциря и полого, немного напоминающего перевёрнутое карикатурное сердце отверстия носа, как у человеческих скелетов. Рта, на первый взгляд, не было совершенно. Он был, разумеется: просто не на лице. — Я… мне жаль, если я зашла на твою территорию! Я не отсюда, я лишь ищу…   Она не успела закончить свою паническую тираду, поперхнувшись застрявшими в горле словами. Пластины чёрного, блестящего панциря на его груди медленно, с тихим скрипом раздвинулись в стороны, обнажив длинные ряды щербатых рёбер. Человеческая самка со свистом инстинктивно втянула пропахший её же кровью воздух грота, успев издать лишь сдавленный и преисполненный первобытного ужаса вопль, прежде чем он бесцеремонно поднёс её зажатое в ладони тело к рядам рёбер. Покрытые алой плёнкой кости осторожно, пусть и без пиетета обхватили её за голову и плечи, за талию и руки, за бессильно обмякшие ноги — под коленями и в лодыжках. Бесцеремонно сдёрнув с её плеч лишь мешающийся плащ с капюшоном и с толикой раздражения заправив длинные, мешающиеся волосы, он безмолвно расправил плечи и приподнялся на ногах, создав опору в виде прижатых к полу хвостов. С тихим, немного унылым скрипом пластины его панциря сдвинулись обратно на своё место, создавая для столь бесцеремонного зафиксированной женщины почти импровизированный гроб внутри живого существа.   С явным облегчением прикрыв глаза — сдавленное, паникующее всхлипывание казалось не таким уж раздражающим — он запрокинул голову и напружинился. Теперь, когда внутри него буквально находился живой груз, мобильность и гибкость, к огромному сожалению, значительно снизились — в конце концов, будет досадно, если её позвоночник переломится надвое, пока она будет находиться внутри него, если он изогнётся слишком сильно. С лёгкостью оттолкнувшись от цветущего, залитого кровью белого мха, он легко запрыгнул на крупный кристалл — и, аккуратно выбирая подходящие неровности и места, за которые можно было легко зацепиться, взобрался обратно до самого пролома. К тому моменту, когда он достиг неприметного выхода из сети тоннелей под Саркофагом, человеческая самка даже перестала кричать.   Славно.   Когда они достигли убежища, она уже даже не дёргалась и лишь всхлипывала время от времени. Он не отказал себе в удовольствии как следует отряхнуться от налипшего и забившегося под панцирь песка, попавшего туда во время очередной песчаной бури. Такие не были редкостью в нынешние времена; порой они становились настолько сильными, что ему приходилось буквально прокапывать себе дорогу до входа в Шестые сады. В Саркофаге немудрено было заплутать; пески и дюны плавились, ржавая почва рушилась и проваливалась вглубь буквально на глазах, оседая разлагающимся каркасом на каменном скелете скал и пока не обрушенных пещерных сетей. Он никогда не блуждал, однако. Не потому что обладал каким-то необычайным чутьём, какого не имели смертные, но лишь потому что Шестые сады весьма и весьма изящно резонировали с чем-то внутри него. И он отнюдь не имел в виду притихшую человеческую женщину.   Под его лапами тихонько похрустывала алая прелая листва, когда он, очутившись внутри убежища, плавно шагнул мимо старого, искривлённого дерева с пепельно-серой корой. Диск бледного, безвредного электрического освещения озарял ствол и крону, саму по себе принявшую с годами форму чего-то, отдалённо напоминавшего человеческую женщину. Но не стоило заблуждаться: изгибающийся змеиный хвост и руки, вытянувшиеся в два длинных, похожих на оплавленные острия мечей клинка ненавязчиво намекали на истинное положение вещей. Одна из сородичей, увековеченная даже в таком скорбном виде. Листья медленно, непрекращающимся редким дождиком ниспадали с каждого древа в этом месте, прибавляя своё подношение к багряной дани на мощёном каменными плитками полу сада. Эти деревья некогда пробились прямо через брусчатку, разорвав её своими хрупкими ветвями и тонким стеблем; ныне, если замереть и прикрыть глаза, можно было услышать тихий, вкрадчивый шёпот и размеренную пульсацию, ритмом напоминавшую биение сердца. В менее тревожные времена он бы остановился, коснувшись лбом шероховатой, острой коры и присев на бугрившиеся из-под земли волокнистые корни, обвив кривой ствол своими хвостами и слушая шёпот карминовых крон. Деревья приветствовали своих слушателей каждый раз; иногда они спрашивали о чем-то, замолкая и позволяя тем присоединиться к тихой беседе. Этот полилог мог длиться часами, а то и дольше.   Но он знал, что деревья не говорили.   Нырнув под кривой, ржавой аркой из чёрного железа, он начал осторожный спуск по массивным ступенькам, каждая была в человеческий рост высотой. Прохладный мрамор пестрил выбоинами и сколами, в центре которых копошились уже знакомые люминесцентные насекомые, словно паразиты в расчёсанных, воспалённых ранах; в их непрерывно движущемся бирюзовом свете нетрудно было разглядеть узоры на поверхности каждой ступеньки. Неподвижно вылупившиеся глаза на тонких и прозрачных паучьих ножках, подрагивающие, сокращающиеся волокна плоти и мышц, бледные сколы гладкой кости. Белый мрамор с каждым царапающим поверхность шагом издавал слабый стон. Когда хищник спрыгнул с последней ступеньки и, не оглядываясь, вышел в освещённый яркими лампами дневного света белоснежный коридор, стены, пол и потолок которого были обрамлены идеально гладким и чистым белым пластиком, исполинская лестница за его спиной извивалась в конвульсиях, дрожа точно задетое ложкой вязкое желе.   Хищной, голодной тенью он прошествовал по хорошо освещённым коридорам, оставляя за собой на полу глубокие царапины и борозды от когтей. Остановившись и присев на задние лапы, он сверился с подсвеченным голографией стеклянным табло, отображавшим карту комплекса. Большая часть помещений отводилась на Сады и Зверинцы: неудивительно для места, отведённого исключительно для сохранения уже стабилизированных видов и образцов растений и существ. Это убежище неспроста звалось «Ковчегом»: его протеже собственноручно и в одиночку оперировал всем объектом, поддерживая популяцию каждого вида. Растения позволялось хранить в единственном виде. Живых существ было означено хранить исключительно в размере двух особей. Инкубатории и криостазы гарантировали, что ни одна смерть оберегаемых Ковчегом существ не будет слишком сильным ударом.   Обнаружив на карте небольшую алую точку в одном из Зверинцев, он плавно развернулся и рысцой устремился по коридору, ведущему к данной местности, не преминув по пути сделать пару срезов через разрушенные коррозией или обвалами части комплекса, с лёгкостью взбираясь по шатким конструкциям и огибая завалы. Может, энергия смертоносного небесного ока и давала защищённым системой зеркал солнечным батареям энергии достаточно для того, чтобы после подзарядки в течение одного лишь дня можно было автономно питать все конструкции комплекса на протяжении месяца, а то и больше, эта энергия не позволяла одним лишь своим наличием починить то, что обрушилось во время землетрясений; был весьма значительный минус в местонахождении на стыке тектонических плит. Плюсы, впрочем, недостатки перевешивали.   Он отыскал своего протеже напротив террариумов. Высокий, рыжеволосый мужчина с короткой щетиной в лабораторном халате что-то неспешно, аккуратным почерком записывал на планшете под зарисовкой древесной гадюки. Змея, чешуйки которой чем-то напоминали если не взъерошенный мех, то по крайней мере короткие перья, сонно приподняла голову, когда он беззвучно навис за спиной рыжеволосого, склонив голову набок и разглядывая из-за плеча последнего записи. Данные о текущем состоянии обеих особей, информация про отправленную в инкубаторы кладку яиц, анализ оставленных после линьки чешуек, небольшое примечание о явном стрессе и последовавшей за ним болезни самца. Подняв взгляд на террариум, он приметил последнего в дупле кривой коряги, обессилено свесившим голову и подслеповато щурившимся в пространство. Не похоже, что африканский дракончик был счастлив.   Сделав последнюю пометку на планшете, рыжеволосый прикрыл глаза и обернулся сделав шаг вперёд — и буквально налетел на своего компаньона, присевшего на задние лапы и лениво шевелящего кластерами своих хвостов. Чернильные, не разделённые на зрачок и склеру глаза уставились на зашипевшего от неожиданности и боли мага, потиравшего ушибленный лоб, с ироничной насмешкой, тонкие пластинки панциря на его лице слегка изогнулись. В этом месте у рыжего были брови — такого же цвета что и его волосы, которые тот теперь сердито нахмурил, исподлобья уставившись на него.   Яблочко от яблони.   — Судя по твоей самодовольной физиономии, ты сумел доставить живой образец одним куском? — с далёким от восторга тоном поинтересовался тот, нервно постукивая кончиком перьевой ручки по краешку планшета.   Голос у протеже был громкий и резкий, режущий по ушам точно лезвие ножа по обнажённому стеклу. Интонация у него не была взбудораженной или азартной, как у кого-либо искренне заинтересовано; звучала тревожными звоночками в ней некая... высокомерная надменность и раздражение. Неприятная грубость была в чертах его лица: начиная от тонких, вечно поджатых губ и растрёпанной шевелюры и заканчивая орлиным носом с горбинкой, явно сломанным не раз и не два. Тусклые, по-рыбьему безразличные глаза выражали бесконечную усталость человека, который прожил слишком, слишком долго — и на котором остался отпечаток прожитого.   Он разглядывал своего мрачного протеже некоторое время, изучающе склонив голову набок и уставившись немигающим, оценивающим взглядом. Их контракт, уже долгое время не поддерживаемый и державшийся лишь на честном слове и его желании исследовать самые скрытые закутки умирающего мира, обязывал его обеспечивать советами и помощью этого самозваного Ноя, однако в этом контракте не упоминалась служба посыльным на побегушках. Теперь же, не получив даже намёка на благодарность, он с удивлением осознал, что не чувствовал даже раздражения. Это стало типичным.   Прикрыв чёрные сферы глаз крепкими веками, способных сдержать даже порывы песчаной бури, он привстал на задние лапы, вновь усилием раздвигая пластины панциря на своей груди, обнажая зашевелившуюся в клетке его рёбер женщину. Брови рыжего удивлённо поползли вверх, когда человеческая самка с тихим стоном рухнула белый пластик пола, пачкая его кровью из оставшихся после своего «заточения» царапин. Теперь, в ярком белом свете Зверинца, нетрудно было различить черты её лица и раны: жуткое, далёкое от идеалов женской красоты лицо в бледном освещении казалось по-неземному очаровательным, даже будучи отталкивающим, вместе с тем оно было притягивающим в своей инородности. Розовые губы дрогнули от сдерживаемого всхлипа, когда она попыталась приподняться на локтях и подтянуть к себе изувеченные ноги. Теми осколками, которые он увидел тогда в гроте были открытые переломы, конечно же — откуда иначе могла взяться кровь на пещерном мху? Кости вспороли бледную плоть, создав сочащиеся рубиновой кровью рваные раны. Острый, выпирающий осколок с пронзительным скрипом царапнул пластик пола, когда человек, не выдержав наконец, с жалобным всхлипом завалилась набок, прижимая белые руки к груди. Изодранный балахон почти полностью пропитался кровью.   — Что. Это. Такое? — с истеричной ноткой по слогам произнёс маг, попятившись на шаг назад и потянувшись к поясу, на котором металлически поблескивал револьвер. Змеи в террариуме за его спиной зашевелились с поразительной энергичностью — даже самец древесной гадюки отыскал в себе силы вывалиться из дупла коряги, в котором скрывался, и медленно пополз к стеклу.   Уставившись на протеже красноречиво-уставшим взглядом, он с дёрганной раздражённостью вновь присел на задние лапы. Положив ладонь на пол рядом с головой съёжившейся женщины, а другой обхватив её плечи и приподняв в воздух, точно тряпичную куклу, он развернул её лицом к опешившему магу. Из горла женщины вырвался очередной всхлип.   — Я не желаю зла... я не желаю зла... — одними губами шептала она, будто мантру, отчаянно мотая головой. Мужчина, взяв наконец себя в руки, убрал ладонь с пояса и сделал шаг вперёд, настороженно и со здравой подозрительностью изучая черты её лица.   — Кто ты? — после короткой паузы повторил он, насупившись и схватив её за подбородок. — Как ты оказалась в самом центре Саркофага?   Женщина замерла, будто кролик перед удавом, поджав губы и прикрыв глаза. Белые ресницы ещё дрожали, когда она осмелилась вновь распахнуть их.   — Я... — она шмыгнула носом, зажмурившись и исступлённо дрожа. — Я искала своего брата! Он был где-то в этой местности, и я... я путешествовала по ночам. Он мог попасть в передрягу, и... я боюсь...   Её дрожащий голос сорвался на скулёж; лицо исказилось в плаксивой гримасе, и женщина зажмурилась, едва сдерживая слёзы. Он не без насмешливой издёвки заметил, как настороженность на небритом лице его протеже сменилась смущённым удивлением и стыдом.   — Похоже, она не в состоянии говорить, — быстро взял тот себя в руки, без труда возвращая себе маску высокомерного безразличия и сделав небольшую пометку в планшете. — Можешь отнести её в медицинский кабинет и осмотреть? Если сумеешь что-нибудь сделать с ногами и ранами, я буду признателен.   Нет, он не мог отнести её в этот чёртовый кабинет. Его хвосты взвились, красноречиво демонстрируя недовольство: Ковчег не был приютом для сирых и убогих. Слишком многое было на кону. Что если эта девица окажется буйно помешанной и начнёт с воплями носиться по залам, разбивая клетки Зверинцев и уничтожая образцы растений в Садах? Почувствовав неудовольствие своего компаньона, рыжеволосый нацепил на лицо кривовато-ободряющую ухмылку, неловко похлопав его по блестящему панцирю на предплечье.   — Нет, разумеется, если она вдруг решит что отчебучить — ты можешь без раздумий проломить ей череп, Джейми! Не думай, что я подставлю под удар весь проект из-за какой-то чудной женщины! Я ведь говорил, что ты можешь выпотрошить любого, из-за кого проект окажется скомпрометирован!   Он прищурился, смерив мужчину в лабораторном халате подозрительным взглядом. И, поколебавшись, с кислым выражением кивнул. Подлатать так подлатать, Яков.   Прошло более месяца с момента появления этой женщины.   Прямо сейчас Джеймс безмолвно наблюдал за тем, как она с мягкой улыбкой разглядывала стены террариумов Зверинца, в котором впервые обнаружила себя после своей поимки в сети пещер под Саркофагом, с легким недоумением наблюдая за тем, как змеи и ящерицы буквально вжимались в поверхность лицевого стекла, когда она подносила к последнему свою ладонь, всеми силами желая к ней прикоснуться. Со стороны это было весьма чудным зрелищем, к виду которого привыкнуть было достаточно сложно. К небольшой переборке между секторами террариумов, отделявших пресмыкающихся от земноводных, были приставлены темные костыли. Гладкое дерево, отполированное касаниями множества пациентов до неё, поддерживало её в передвижениях по Ковчегу на ещё не окрепших ногах. Человеку требовалось много времени на то, чтобы его тело оправилось после столь сильных переломов, и пусть даже в их убежище находилась весьма неплохой медицинский кабинет со множеством препаратов, сохранившихся ещё с давних пор, они всё ещё не были треклятыми волшебниками. Он не был, по крайней мере.   Яков, время от времени справлявшийся о самочувствии их незваной гостьи, начисто игнорировал любые намеки на то, что воспользуйся он магией — и они смогут под покровом ночи переправить её в ближайший относительно развитый подземный аванпост людей, отнекиваясь опаской отдачи, которая будет лишь усилена от реакции спящего. Это в свою очередь довольно долгое время раздражало самого Джеймса, которому рыжеволосый куратор убежища поручил приглядывать за их гостьей.   Долгое время. Но не постоянно.   — Вы пробовали разбавлять их воду? — неожиданно спросила женщина, когда они отошли от террариумов и остановились на перекрестке, рядом с исполинским деревом и окружающим его водоёмом, в котором росли водные растения. Оторвав взгляд от печально поникших в журчащей воде зарослей рогоза, она повернулась к запрыгнувшему чуть повыше Джеймсу; светло-голубые глаза блестели от восторга. — Я никогда прежде не видела столь огромный… центр. Растениям могут понадобиться прикормы, жидкие удобрения, быть может…   Он с красноречивой иронией изогнул пластинки тонкого панциря в месте, где у людей находились брови. Удобрения? Якову с трудом удавалось поддерживать растения и существ живыми, не говоря уже о том, что даже средства этого самого поддержания приходилось буквально когтями и зубами вырывать из бесплодной, выжженной земли. Эта самая вода, которую предлагалось разбавлять, добывалась на глубине в добрую сотню миль. Грунтовых вод в Саркофаге попросту не существовало. Приметив это его выражение, женщина смущенно рассмеялась, покачав головой коснувшись ладонью бледной шеи.   — Да, извини. Глупо говорить что-то о разнообразии в подобной ситуации. Беднякам не выбирать, — она отвела взгляд от Джеймса, разглядывающего её с высоты мраморного ограждения, отделявшего распростёрший свои тонкие ветви серебристый тополь от омываемых ленивым, медленным потоком лотосов, кубышек и вышеупомянутого рогоза.   Хвосты лениво, почти умиротворённо извивались за спиной присевшего на корточки хищника, не изменившего самому себе и не произнесшего за время всего монолога и слова. Впрочем… он и не мог. Яков давно привык и обращался лишь с просьбами или поручениями, но эта всё так же упрямо и бессмысленно пыталась так или иначе втянуть его в разговор. Женщина задумчиво нахмурилась, отняв ладонь от горла и посмотрев на тонкие пересекающиеся линии с каким-то странным выражением. В её глазах вспыхнуло что-то подозрительное. Он чуть сощурился, когда она быстро отвернулась от окружавшего платан пруда с растениями, спрятав руки за спиной настолько, насколько позволяли костыли.   — Ну… пойдем дальше? Яков ведь хотел меня видеть? — с фальшивой бодростью спросила она, кивнув в сторону коридора и явно надеясь на то, что он пойдет первым. Когда он посмотрел на неё уставшим, немного раздраженным взглядом, ненавязчиво говорящим «Ты сейчас вообще серьёзно?», гостья поджала губы и взглянула на него почти с мольбой. — Мы ведь… спешим, так?   В воздухе повисла недолгая пауза. Побуравив её некоторое время критическим взглядом, хищник тихо покачал головой и плавно спрыгнул с ограждения, медленно и не оборачиваясь направляясь в сторону лаборатории, в которой сейчас должен был работать Яков. Он был готов поклясться, что услышал почти неслышное «спасибо». Нахмурившись и мотнув головой, Джеймс дошел до ближайшего поворота к станции батискафа и наконец повернулся, дожидаясь, когда женщина догонит его на своих костылях.   — Спасибо, что дождался! — с неестественной бодростью воскликнула она, доковыляв присевшего на задние ноги хищника и сдув с лица белоснежную прядку. Он кивнул, скользнув взглядом по одежде, которой с нею поделился Яков и которая выглядела почти как костюм отца на ребенке. Внешне ничего не изменилось, но… втянув воздух отверстием на месте носа, он вопросительно нахмурился.   Уж запах-то крови он ни с чем не мог спутать.   Начисто проигнорировав невысказанный вопрос, женщина бодро — настолько бодро, насколько вообще может передвигаться человек на костылях — зашагала вниз по белому коридору, покрепче сжав рукояти из темного дерева. Лишь по чистой случайности он взглянул на её руки, и недоуменно склонил голову на бок: по гладкой, отполированной касаниями поверхности левой рукояти стекала тонюсенькая струйка крови. Поборов забавное ощущение в своей груди, Джеймс задумчиво повернулся к тому пруду с рогозом, напротив которого они стояли минуту назад, и удивленно моргнул.   Воображение играло с ним злые шутки? Стебли ведь были поникшими до этого момента.   Повернувшись к их гостье, с паническим вскриком едва не поскользнувшейся на гладком мраморе пола, рука которой вдруг ни с того ни с сего начала кровоточить, хищник после недолгого колебания последовал, скорости ради припав на руки. Он был свято уверен, что в воде того пруда сейчас полностью разбавились с неторопливым течением несколько алых капель. Ему ещё нужно было подумать над тем, как на это реагировать, но одно он понял наверняка: их гостья даже менее типична, чем можно было представить до этого. Впрочем... она оказалась в центре Саркофага, успев каким-то чудом за всю короткую ночь добраться до сети пещер и спрятаться в точности прежде, чем небесное око поджарит её до хрустящей корочки. Яков наверняка хотел бы об этом узнать, но какая жалость, что он не может говорить.   — Как тебя зовут?   Женщина удивленно моргнула, подтянув к себе поближе приставленные к спинке кресла костыли.   — Простите?   — Твоё имя, женщина, — Якоб раздраженно мотнул головой, сняв очки с прямоугольными стёклами и помассировав переносицу. — Ты находишься в убежище уже месяц, но так и не сочла необходимым представиться… а меня утомляет постоянное обращение к тебе исключительно на «вы».   Они сейчас находились в кабинете Якоба, соединенным с лабораторией и транспортным лифтом — единственным на весь комплекс, через который и обеспечивалась транспортировка образцов на нижние уровни Ковчега. Красный, пыльный ковер был свёрнут в рулон и лежал в углу помещения, приставленный к панельной стене из тёмно-серого дерева. На потолке размеренно гудела слепящая электрическая лампа, невольно вызывавшая ассоциации с операционной; запах в кабинете мага был под стать. Совершенно лишенный каких-либо примесей стерильный, покалывающий носовое отверстие воздух. Письменный стол в самом углу комнаты был покрыт толстым слоем пыли, лежащей на нем крупными хлопьями; всю работу маг, очевидно, проводил на стационарном компьютере, о массивные кластеры проводов которого едва не споткнулась их гостья в первую секунду после входа в комнату. Джеймс едва успел схватить её одной ладонью за плечи и шею, прежде чем неуклюжая женщина угодила лицом в горшок с искусственным фикусом. Сейчас, когда Яков насильно усадил её в кресло — пока она не свернула себе шею на ровном месте — хищник приметил алые следы от его когтей на её груди и шее.   — О-ох… — женщина замялась, с нервным смешком поправив воротник мужской рубашки. — Приношу искренние извинения, я не думала…   Покачав головой, она прочистила горло. Джеймс, в традиционной для себя манере устроившийся на спинке кресла Якова и подпирающий голову когтистой рукой, с неприкрытым весельем разглядывал то, как их гостья с поразительной самоуверенностью протянула руку опешившему магу.   — Позвольте представиться! София Фортран! — радостно прощебетала женщина, с улыбкой смотря на вытаращившегося Якова.   Смерив её напряженным взглядом, мужчина сухо кивнул и опустил глаза на планшет, на котором он тут же начал выводить изящным почерком сказанное имя. Улыбка на лице Софии с каждой секундой увядала, пока она наконец не опустила руку и скованно сложила ладони на коленях, потупив взгляд. Плечи женщины понуро поникли.   —…хорошо, — наконец кивнул Яков, постукивая кончиком перьевой ручки по планшету. — Как ты оказалась в пещерах, в которых тебя отыскал Джеймс?   Бросив быстрый взгляд на не подавшего виду хищника, хвосты которого лениво извивались за спиной, София облизнула губы и чуть нахмурилась, подбирая слова.   — Я искала брата, — севшим голосом отозвалась она, перебирая пальцами ткань белого халата. Яков покосился на неё не впечатлённым взглядом.   — В самом сердце Саркофага.   — Я узнала, что он находился где-то в той местности! — словно оправдываясь воскликнула она, неуверенно пожав плечами. — Может, не в самих пещерах, но… где-то рядом?   — Узнала? Откуда же?   София не ответила, неуверенно пожав плечами. Рыжеволосый маг деловито цокнул языком, откинувшись на спинку кресла и исподлобья уставившись на поникшую Софию, словно пыталась определить, лгала ли она сейчас. Джеймс, не чувствовавший потребности вмешиваться в этот нелепый допрос, медленно моргнул, не прекращая подпирать голову. Неясно, что протеже намеревался вытащить из этой неизвестной переменной, но наблюдать за его потугами было немного, но забавно.   — Рядом, говоришь?.. — переглянувшись с хищником, беззвучно наблюдавшим за происходящим, Ной этого ковчега чуть скривился. — Твой брат, случаем, не работает в убежище Скрещивания и Имбридинга?   София удивленно моргнула.   — Н-нет? Он прибыл лишь на месяц раньше меня. Два месяца назад, стало быть? — она повела плечами. Яков чуть нахмурился.   — Однако в той местности именно это убежище. Либо твой брат находился в убежище, либо в тех же пещерах, что и ты… — он покосился на Джеймса, и когда хищник ответил отрицательно покачал головой, мужчина недоверчиво изогнул бровь, — либо он мёртв.   — Он не мёртв! — с неожиданным пылом воскликнула София, подавшись вперед. Яков он неожиданности вздрогнул. — Я знаю, что он не мёртв, я…   Женщина замолкла, приобняв себя за плечи. Её губы предательски дрогнули.   —…значит, он должен находиться во втором убежище, — после долгой паузы подытожил Яков, подводя черту под записями на своём планшете и сухо кивая удивленно моргнувшей Софии. — Я свяжусь со своими коллегами и подам запрос на твою передачу под их попечение. Ты в любом случае не можешь находиться в этом убежище вечно. К тому же, тот комплекс куда лучше оборудован под нужды большего количества и разнообразия персонала.   Он кивнул на мужскую одежду, в которую Софие пришлось облачиться. Губы рыжеволосого на мгновение изогнулись в усмешке, когда щёки отвернувшейся женщины порозовели.   — Но разумеется, мы не вытолкнем вас под солнце, — уже более мягким голосом добавил маг, поднимаясь со своего места и не отрывая взгляда от Софии. — Вам позволяется оставаться столько, сколько будет нужно. А пока… я вынужден попросить вас отправиться в ваши апартаменты.   —…Хорошо.   — Он пока останется со мной, — поспешно добавил Яков, когда София подтянула к себе костыли и, неловко поднявшись на ноги, вопросительно взглянула на Джеймса, хвосты которого начали двигаться быстрее и как-то дёргано. — Мне нужно побеседовать с ним насчет вашей транспортировки до убежища, когда я получу их подтверждение. Это не займет много времени.   София нахмурилась, переводя взгляд с улыбнувшегося мага на хищника, лицо которого впервые не выражало совершенно ничего. Поджав губы и вежливо кивнув, она медленно отвернулась и побрела к выходу, едва не споткнувшись о кластеры проводов… опять. Когда двери с шипением сомкнулись за её спиной, Яков повернулся к своему компаньону. Улыбка на лице рыжего вновь испарилась.   — Итак… Ты заметил что-то необычное, пока следил за ней?   Джеймс неопределённо пожал плечами, не сдвинувшись даже со своего места. Яков грязно чертыхнулся.   — Да что же такое… не могут же мои сканеры просто свихнуться на пустом месте. Эта девица не совсем обычный человек, помяни ты моё слово! — он раздражённо вздохнул, водрузив очки обратно на переносицу. — Продолжай за ней наблюдать. Если она сделает что-то странное, или просто выходящее за пределы нормального поведения — мигом оповести меня.   Он наконец взглянул на своего посерьёзневшего протеже, сощурив непроницаемо чёрные бездны глаз. И кивнул с каким-то странным, ледяным выражением. Как скажешь, Яков. Она заговорила с ним о произошедшем спустя несколько дней.   — Твой друг очень… серьёзный, да?   Он разомкнул веки, опустив на бредущую рядом Софию тяжёлый взгляд. Поправив собранные на затылке желтоватые волосы, женщина как можно осторожнее ступала по гладкому стеклянному полу, под которым пролегали клапаны и трубы. Всё помещение, в котором они находились сейчас, состояло из генераторов и всевозможных реле, соединяющих воедино все части комплекса и обеспечивающие подачу электричества, воды и охлаждения в каждую из частей Ковчега. Со всех сторон раздавались щелчки, свист и перестук клапанов, да ритмичное, непрерывное жужжание двигателей. Яков в приказном порядке попросил угрюмого хищника проверить состояние шлюзов, а София… она просто решила составить ему компанию. Чудно.   — Я о той беседе, которую он со мной провёл, — пояснила женщина с тихим смешком, осторожно прощупав кончиком костыля, не слишком ли скользкой была поверхность. Стекло пола было достаточно крепким, чтобы выдержать несколько тонн равномерно распределённого веса, но София, вестимо, всё ещё боялась что-либо повредить. — Когда он спросил насчёт… моего брата.   Хищник неопределённо пожал плечами и остановился напротив одного из указанных клапанов. Приподнявшись на задних лапах, Джеймс легко дотянулся до самого потолка и сдвинул укрывающую щиток задвижку, разглядывая показатели на приборах. София же издала тихий, немного печальный вздох.   — Я не могу избавиться ощущения, что брат попал… в какую-то передрягу. Если бы не ноги, я и сама ушла! Видно невооружённым глазом, что я для вас попросту обуза, — она запрокинула голову, слабо улыбнувшись безмолвному хищнику, ловко сдвигавшего кластеры проводов когтями, не повреждая их. — Вы привыкли, когда в вашем убежище нет незваных гостей, так? А тебя и вовсе попросили за мной следить. Не хочется постоянно быть в тягость…   Неопределённо дёрнув теми хвостами, что не служили ему сейчас опорой — и едва не опрокинув одним, особенно длинным, и без того нетвёрдо стоявшую на ногах женщину — он запомнил показатели на панели и, аккуратно прикрыв щиток, вновь опустился на все четыре лапы. Когда он повернулся же к Софии, та смотрела точно ему в глаза из-под полуприкрытых век. Розовые губы женщины были приоткрыты; у него засосало под ложечкой. Панцирь отчего-то начал зудеть.   — Меня… пугает Якоб, — неожиданно, тихо призналась София, медленно покачав головой. — Порой мне кажется, что он смотрит на меня странно. Будто… раздевает взглядом.   Она резко распахнула глаза, подняв испуганный взгляд на опешившего хищника.   — Скажи, мне ведь просто кажется? Яков всегда себя так ведёт? А мне просто причудилось? — со скрытой мольбой прошептала она, сделав шажок навстречу. Дерево с тихим стуком опустилось на стеклянную поверхность пола; он невольно попятился.   И неуверенно, очень-очень медленно, Джеймс кивнул. Из груди Софии вырвался вздох облегчения: словно с её плеч только что сорвалась вниз по склону неподъемная ноша.   — Понятно. Это немного страшно, но… я тебе верю, Джеймс, — она слабо улыбнулась, поправив одной рукой воротник рубашки. — Ну… пойдём? Я подумывала заглянуть в террариум, если тебе не в тягость. Разумеется, после того как ты расскажешь Якобу… то, с чем сейчас сверялся?   Он кивнул вновь. И, когда она шагнула вперёд, тихо, яростно зарычал. Из-за гудения и свиста двигателей всё равно не было слышно. Дни тянулись один за другим. Яков не прекращал справляться о состоянии Софии, надеясь, что в один прекрасный день Джеймс поднесет ему на блюдечке информацию о том, почему же его сканеры сходили с ума в присутствии Софии. Раз из раза он отвечал своему протеже отрицательно. Что-то странное? Право, ничего странного. Даже то, что она уже более не скрывалась, когда капала немного своей крови в воду, совершенно не выходило за пределы обыденного. Он с интересом и каким-то нелепым, мягким покоем наблюдал, как София аккуратно надрезала ладонь и позволяла нескольким рубиновым каплям упасть на дрогнувшую поверхность воды; наблюдал за тем как чуть пожухлые, слабые растения за секунды наливались силой, словно в ускоренной съёмке.   В один из таких дней София попросила его отвести её к цистернам, в которых хранилась вода для животных.   — Это... по меньшей мере удивительно, — выдавил из себя охрипший от удивления Яков, когда самец гадюки — тот самый, который уже дышал на ладан и вот-вот был готов околеть, начал весьма шустро и споро соревноваться с самкой в том, кто выпьет больше воды. Скорость, с которой раздвоенные язычки погружались в жидкость, была ошеломляющей. — Я... я был готов поклясться, что он уже не оклемается.   Баранье выражение лица его протеже действительно было «по меньшей мере удивительным». Удивительным в том аспекте, насколько сильный приступ веселья вызывало.   Чуть позже он, втайне от мага, позволил Софии заглянуть в библиотеку последнего. Так и возникла их небольшая база: когда выяснилось, что женщина умеет очень хорошо читать, бесцельным блужданиям по Ковчегу была найдена более занимательная альтернатива. Не раз и не два ему приходилось буквально на руках возвращать заснувшую за книгой женщину в её комнату, выделенную Яковом. Он и сам не заметил, как из слежки он стал просто... проводить с нею время.   Пока в один день, София не исчезла.   Её комната была пуста. Книги, которые он позволил ей тайком вытащить из библиотеки и спрятать под грубым, жестким матрасом кровати, оставались на месте, как и оставались костыли, приставленные к углу просторного белого помещения без каких-либо окон. Остался лишь её запах. После этого он помнил лишь сплошное алое марево перед глазами.   — Успокойся, чёрт тебя подери! Ты совсем тронулся, тварь безмозглая?!   Он почувствовал, как замедлилось время — или его собственное тело. Сложно было определить. Ритмичное, настойчивое биение в груди, пластины панциря скрипят друг о друга. Красное. Красное. Красное. Медленно картинка менялась: красный силуэт, красный халат, красные мешки пульсирующей плоти. Он чувствовал себя так, словно стоял сейчас верх вверх тормашками. Голос — резкий, мужской,   Белый шум. Статика звала его по имени. Пульсация, пульсация, пульсация...   — ...вот то-то же, дружище! Жизнь это не всегда сладости и карусель! И ничего с этим не поделаешь!   Тёплая влага заливала его руки. Когти наткнулись на что-то твердое в податливой и мягкой массе. Статика кричала в его уши.   Не воспоминания. Лишь сны.   Лишь сны. Когда он проснулся, его панцирь ещё дымился. Пластины, вмятые и треснутые после прямого столкновения с сырой, вгрызающейся магией, всё же защитили. Так или иначе. Изломанные, изуродованные растения и осколки битого стекла; алая жидкость небольшими ручейками растекалась по истерзанному, смятому пластику пола, когда он медленно, помогая себе хвостами, поднялся на четвереньки. Голова кружилась. Ладонь наткнулась на изодранный, пропитанный кровью клочок ткани от некогда белого халата. Он не смотрел.   Убежище. Не это, другое; она наверняка там. Пошатываясь, он устремился вперед; поначалу медленно, свыкаясь с ощущениями, но неумолимо ускоряя темп, пока он не сорвался на бег. Бежал, не останавливалась; внутри непрекращающимся водоворотом шевелилось незнакомое прежде ощущение сосущей пустоты.   Он найдет её. Найдет и убедится в том, что более она никогда не исчезнет.

Ты забыл "гребанный бульбаш".

УДАЛЕНО

Лениво и вяло, точно прорываясь сквозь вязкое желе, Джейми протянул руку, перехватив за серый тканевый ремешок переданную Джоном медицинскую сумку. Весьма, весьма недешевый набор очень качественных дезинфицирующих бинтов и препаратов, которые без рецепта можно было добыть лишь имея какие-никакие связи в подпольном обороте лекарственных средств. У него даже были в наличии несколько ампул морфина, выписываемого в запущенных случаях при онкологии; весьма, весьма неплохой набор.   Голова кружилась неимоверно. Отреагировав на информацию об отпущенном им байкере лишь усталым зевком - он не был его долбанной нянькой, чтобы вообще об этом беспокоиться, если попался на глаза пернатому, значит и виноват тот был сам - Мурр захлопнул рот, царапнув покрытую длинной щетиной щёку, спиной прислонившись к обшитой листьями ржавого металла стене приоткрытого гаража. Вокруг и под ним на картонке, то тут то там пестрящей пятнами масла, неторопливо растекалась мокрая лужа дождевой влаги, которой пропитались даже почерневшие участки его кожи. Это обычно проходило само собой, и нужно было лишь… подождать.   Проклятье. Как же слипались глаза. Что-то негромко, сонно пробурчав, Джейми и сам не заметил свой медленный, неспешный спуск по дуге, медленно заваливаясь набок, в ту сторону, где теперь покоилась сумка. Голова словно налилась свинцом; ему, проклятье, пришлось не только играть весьма необычную роль цельнометаллической груши для битья, о которую все только ломали кулаки, не только тащиться до этой клятой свалки в самой заднице мироздания, но и везти их потрепанную жизнью колымагу в эту гиблую дыру. Папа Джей сделал дела, папа Джей дьявольски устал, и папа Джей, чёрт бы их задрал, может отдохнуть. Жаль, что папа Джей так никогда и не узнает, какие были физиономии у его "детишек", когда они взглянули в сторону немолодого хирурга и обнаружили, что тот... спал, положив голову на свою же аптечку. Молча, со столь же угрюмой и мрачной миной, даже скрестив руки на груди, будто взаправду какой-то суровый отец.   Который просто взял и уснул посреди могильника заброшенных автомобилей. Не так далеко от истерзанных им же трупов. Было в этом что-то символичное. В конце концов, после сытного позднего ужина - или очень раннего завтрака? - сон был не столь уж и плохой мыслью. Вот только далеко не все успели насытиться.

  Его шаги с тяжёлым, влажным чавканьем погружались в мокрую землю, с каждым шагом будто желая утянуть его в свои липкие объятия; не в те глубины, которые увлекало пение Кристины Фальтз, но в те, что залепляли глотку и ноздри зловонными, бесконечно холодными сгустками. Эти глубины не убаюкивали, отпуская душу размеренно плыть навстречу бесконечности, перерождению… чему бы, проклятье, ни было. Грязь, слякоть, сочащийся из трещин в его броне вязкий тёмный ихор. Какое же это дерьмо.   Тяжёлая, сухая ладонь с красными и шероховатыми костяшками упала на плечо пятившегося механика. Плотная чёрная кожа со стекающими по ней каплями дождя влажно скрипнула, когда пальцы намтару стиснули её; сидящий перед мотоциклом мужчина быстро поднял ошарашенный, испуганный взгляд, и встретился со взглядом внезапно приблизившегося со спины мужчины. Тот не напал в спину, даже не саданул чем тяжёлым по затылку, дабы бедняга отправился прихлёбывать тошнотворный бульон, в который неумолимо превращалась почва. Обветренное, угловатое лицо механика исказилось целым спектром эмоций самой различной яркости и оттенка: от низкого, почти животного ужаса, до неумолимо раскаляющейся ярости. Он не мог убежать. Так или иначе, но этот взгляд будет преследовать его: эти ужасающие глаза, словно поражённые гнилостными опухолями, из которых вместо слёз вытекал гной. И раз он не мог убежать… он мог дать отпор. Раздвоенные зрачки зашевелились, сдвинувшись по периферии, разрывая тёмную радужку кровавыми всполохами; отвратительный незнакомец же, в этот момент похожий скорее на ожившего мертвеца, чем на живого человека… улыбнулся рядами белоснежных зубов, отвернувшись и шагнув вперёд, напоследок ощутимо сжав его плечо. Механик, покрепче сжавший гаечный ключ, и не заметил глубоких прорех, оставшихся на его кожаной куртке в том месте, где мгновения назад покоилась ладонь чужака. Со стороны похожие почти на следы когтей.   Тем временем приятели растрёпанного байкера, тут же вскочившего на ноги, и не думали дожидаться конца представления «папы Джея», который сейчас был как никогда похож на что-то из кошмаров. Раздались первые выстрелы; очевидно, целью решили избрать его более чем приметного «сынка», нежели жутковато выглядевшего Джеймса. Низко, недовольно рыкнув, Джеймс стремительно зашагал в сторону ближайшего байкера, на ходу закатывая рукава промокшей рубашки: безволосый мужчина, яростно копавшийся с обёрнутым в мешковину предметов, всё это время закреплённом на заднем сидении его старого, видавшего виды байка, вскрикнул от неожиданности и боли, когда кто-то со всей дури полоснул его по спине чем-то острым. Стиснув челюсти до хруста в пожелтевших, крошащихся зубах, лысый побагровел точно томат, быстро обернувшись в сторону нападающего. На мгновение его окатил ступор, точно из ледяного ведра: он явственно почувствовал обжигающую, ноющую боль от глубоких порезов на своей спине и предплечье, но у этого, чьё тело было покрыто угольными ожогами, а ткань одежды, помимо дождевой влаги, покрылась чернильно-багровыми разводами. Он тут же пожалел о моменте, когда взглянул в эти глаза; к горлу подкатила волна извивающегося, скручивающего внутренности в тугой узел отвращения. В голове вспыхнул на миг образ той псины, которую их босс, не спрыгивая с мотоцикла, буквально насквозь прошил ржавым куском арматурной стали. Её визг эхом отдавался в ушах пошатнувшегося лысого, повторяясь вновь и вновь; привалившись спиной на раму мотоцикла, он и не приметил, как яростно ревущий точно раненный медведь Серб буквально протаранил себе путь к его мотоциклу. Джеймс, словно очнувшись от хищного, озлобленного ража, поднял взгляд с лысого, который начинал трястись от ярости и бешенства; из глотки бывшего хирурга вырвалось отборной нечистоты ругательство. В первые же секунды схватки Серба уже успели нещадно потрепать; здесь, по всей видимости, аккурат применялось золотое правило «большие громче всех падают».   До хруста в бычьей шее обернувшись, медленно и неумолимо свирепеющий намтару увидел причину, по которой Серб сейчас походил на решето; он и не обратил внимания на то, что подкравшийся со спины механик со всей дури врезал ему по затылку гаечным ключом. Последний мог лишь тупо, с каким-то паническим ужасом разглядывать одинокую струйку крови, стекающую по шее его обидчика, решительно зашагавшего к грязно матерящемуся предводителю их небольшой банды, перезаряжавшему обрез. Даже кожи со скальпа не удалось содрать; бросая быстрые взгляды то на окровавленные кулаки этого ублюдка, то на измочаленную рваными ранами спину своего товарища, который с воплем «НА ЧТО ТЫ, П%Д&@АС ТАКОЙ, ПАСТЬ РАЗИНУЛ?!» ринулся отбирать у залитого кровью исполина с визгом заревевшую бензопилу.   — Что, п@#&р, второй в очереди?! — хрипло, безумно расхохотался патлатый старик, со щелчком вернув рукоять в изначальное положение и наставив дуло на замахивающегося на ходу намтару, и не подумавшего сдвинуться даже на дюйм в сторону с траектории выстрела. Брызнула кровь; предводитель байкерской шайки с матом отшатнулся, схватившись за кровоточащее предплечье. Из обреза повалил прогорклый дымок, что-то небольшое с плеском упало в лужу под ногами растрёпанного, отнюдь не выглядевшего счастливым противника. Подняв взгляд на мужчину, который на фоне той горы мышц и угрожающим-то не выглядел — лишь неописуемо отвратительным, с такими-то глазами и гноящимися ожогами по всему телу — босса ждало то же открытие, что и его подчинённых. Пули с печальным «бульк» оказались в луже, прошив ткань рубашки и жилета… и только. Лишь там, где должен был открыться проход во внутренности этого полоумного дебила, решившего шагнуть вплотную к человеку с обрезом, темнело растекающееся словно опрокинутая на бумагу полная чернильница угольное пятно.   — И последний, — хриплым точно наждачка голосом отозвался Джеймс, и не дёрнувшись даже когда за его спиной раздался очередной, более визгливый чем из обреза выстрел. И замахиваясь вновь.   В этот раз удар был… иным. На протяжении всей своей недолгой, оставшейся жизни, «Босс» так и не мог объять разумом, что же он бл#@дь увидел в тот момент: этот ублюдок, потемневшие, сухие пальцы которого с хрустом изогнулись, удлиняясь и превращаясь в почти видимые когти, и нечто над ним возвышавшееся. Нечто, совершенно лишённое лица: чёрная, вязкая слизь вытекала из отверстий в уродливом подобии на голову, стекала прямо на макушку этого мужика, который казался его погодкой, не более и не менее. Длинные ребристые щупальца яростно извивались, когда возвышающаяся за спиной придурка тварь тряхнула головой, издав яростный, душераздирающий вой. Оно было голодно.   И прямо сейчас оно намеревалось сожрать его.   Босс пошатнулся, скривившись от боли и прижав ладонь одной руки к вспоротой груди. Его куртку словно через измельчитель бумаги протащили; плотная кожа, обыкновенно защищавшая как от ножей, так и кастетов, даже смягчая время от времени выстрелы, сейчас оказалась абсолютно и совершенно бесполезной; этот образ, исчезнувший как пустынный мираж, проигнорировал её, отчаянно пытаясь выцарапать сердце из клетки его рёбер. Очередной выстрел выругавшегося подчинённого, очередной выстрел из обреза; руки на сей раз тряслись точно у конченого наркомана, подсевшего на химическую дрянь в самых злачных трущобах Нового Орлеана — та новая дурь, из-за которой мозг и тело начинало, натурально, гнить заживо.   Бесполезно. С ужасом, с холодным потом по слабеющему от кровопотери телу он осознал: на этой твари даже царапин не оставалось. Лицо этого… чем бы оно ни было… было непроницаемой, искажённой в гримасе безумной, азартной злобы маской, ужасающей и в то же время совершенно приземлённой. Обыкновенные, маленькие мерзости этого отвратительного мира, заживо сшитые воедино костяной иглой и нитями из жил, в целом они могли показаться самой ужасным и гротескным кошмаром, на какой только способно человеческое подсознание, отравленное ежедневными хлопотами. Сны ведь — лишь отражение реальности. Так? Ведь так ведь? Босс попятился, с ужасом замотав головой. Горло стиснуло спазмом; в противном случае он бы точно опустошил сейчас желудок прямо себе под ноги.   Наваждение пропало вместе с маской. Безумный взгляд раздвоенных зрачков вдруг отрезвел, когда за их спинами раздался дикий вопль; Джейми обернулся, и от увиденного едва не поперхнулся. Серб, залитый кровью даже больше обычного, в данный момент бежал перед гаражами. Над головой, одной рукой схватившись за раму, а другой за водительское сидение, он нёс… мотоцикл. Обычный такой мотоцикл — на таких обычно ездят, а не тащат на своём хребте. Следом за ним бежали, с криками и бранью, ещё двое байкеров — одного из которых он до сего момента неплохо поцарапал. Именно этот, лысый, сейчас нёсся за его сынком, на бегу размахивая яростно жужжавшей старой бензопилой. Джеймс с абсолютно бараньим выражением проследил за этой процессией до самых гаражей, пока Серб не скрылся за крайним из покосившихся, обитых металлом построек… и поморщился, когда очередной выстрел из обреза пришёлся ему по почкам.   — А ты упёртый, — хрипло заметил Джеймс, сжав руки в кулаки и оборачиваясь обратно к своему оппоненту, в этот раз догадавшемуся попятиться на пару шагов назад, и уже после этого выстрелить. — Жаль, что тупой. Умный бы отошёл подальше, чем на пару шагов.   Джеймс замахнулся; очередной удар, очередная рваная рана. Земля под ногами захрипевшего байкера уже пестрела алыми пятнами, словно проклюнувшиеся маки. Красивые цветы с чёрными семенами в самом сердце, словно кровящие расчёсанные язвы с точками насекомых, отложивших в них свои яйца… Хищник сморгнул завораживающее наваждение, стиснув челюсти и окидывая пошатывающегося, пятившегося назад босса критическим взглядом. Где-то позади раздались панические вопли и скрежет металла, словно кто-то отправил в полет что-то очень, очень большое, сбив этим «что-то» с ног своих преследователей. Впору было вспомнить звук из боулинга при попадании страйком, но Мурр и в молодости не был особо охочим до развлечений, рассчитанных на дружную компанию. Это сейчас, с обретением выводка, он начинал привыкать к такому… пусть и не всегда по собственному желанию. И прямо сейчас, он соображал.   Убивать его не входило в планы намтару; даже не шелохнувшись от очередного выстрела, папа Джей быстро шагнул навстречу грязно выругавшемуся предводителю этой шайки. Он не ударил кулаком, чёрт, даже не в полную силу. Буквально с лёту Джеймс мощным, стремительным пинком точно в грудь отбросил и без того едва стоявшего на ногах байкера на влажное месиво, в которое превратилась затхлая почва Могильника. Захрипев, мужчина наставил исступлённо трясущееся дуло обреза на Джеймса, который с неизменно-мрачной физиономией уставился на него своими жуткими глазами. Раздвоенные зрачки медленно сливались воедино, дрогнув на мгновение… чтобы в ту же секунду разделиться на четыре. С пронзительным лязгом обрез, который немолодой хирург пинком выбил из ослабевшей руки байкера. Эффект последовал незамедлительный; словно лишившись своей последней, спасительной соломинки, вожак обессилено обмяк, запрокинув лицо навстречу непрекращающемуся ливню и затянутому грозовыми тучами небу.   — Пошёл... н#@&й… — прохрипел байкер, прежде чем отправиться в пропитанное болью истерзанного тела, но столь желанное забвение.   О передышке Джеймсу, выпрямившемуся и расправившему плечи, можно было лишь мечтать. Он услышал преисполненный слепой, безумной ярости вопль, пронзительный визг бензопилы. Резко обернувшись, Мурр с раздражённым взглядом прикрыл глаза, не шелохнувшись даже. Прямо сейчас на него нёсся лысый — тот самый, что всё-таки умудрился отобрать у Серба ныне окровавленную бензопилу, которую словно флаг держал над своей головой. С нечленораздельным, гортанным рёвом, который можно было расценить как боевой клич, как и брачный зов возбуждённого носорога, лысый замахнулся, явно надеясь как минимум распилить напополам и не шелохнувшегося Мурра, уставившегося на него со смесью усталости, злости и раздражения. Впрочем, дальнейшего исхода не ожидал никто.   Обессилев ли от беготни за Сербом, иль просто от таскания во время этой беготни отнюдь не самого лёгкого вооружения, покрасневший от бешенства лысый ударил со скоростью атакующей гадюки. Проблема заключалась в том, что он не совсем грамотно рассчитал траекторию, как и вопрос ускорения и тяги; по инерции, жужжащее лезвие со свистом пронеслось над головой Джеймса, удивившегося не меньше байкера; вместо нечеловеческой плоти бензопила с жалостливым визгом вгрызлась в остов ржавого кузова какого-то грузовика, находившегося в основании очередного столпа взгромождённых друг на друга тачек; тут же запахло гарью, и с душераздирающим скрипом пила…   Заглохла. Выпустив из рук своё оружие, прервавшее убийственную песнь крови и кости, байкер соображал. Медленно он переводил взгляд с бензопилы на бесчувственного вожака, с вожака на бензопилу… пока, наконец, не взглянул на Джеймса, не издавшего и звука во время всей этой сценки.   Хищник улыбался.   Потребовалось убить по меньшей мере добрую минуту на то, чтобы наконец настичь орущего во всю мощь лёгких байкера, изо всех сил улепётывающего от дышащего ему в спину врага, который раз за разом неумолимо нагонял, вспарывая куртку и спину. В один из таких ударов Джеймсу, похоже, посчастливилось дорваться сквозь кожу и плоть до позвоночника; лысый с хрипом рухнул в вязкую грязь, с хриплым скулежом пытаясь отползти; тяжёлая нога в ботинке, загвазданном как в грязи, так и в чужой крови, надавила на блестящий и лишённый волос скальп байкера. Мурр молча, с каким-то нелепым восхищением и голодом смотрел, как бьющийся под его ботинком человек начал выть от боли. Этот нарастающий, непрекращающийся вопль, состоящий из одного-единственного звука, который прервал лишь влажный хруст. Тварь за его спиной, возбуждённая столь буквальным преследованием, едва не заурчала от удовлетворения, когда намтару извлёк перемазанную в мозге — удивительно, но в этой черепной коробке действительно нашлось серое вещество — ногу, обернувшись и уставившись на другого байкера. Того, с козлиной бородкой, что в данный момент весьма активно драл когти с поля боя; он видел лишь стремительно удаляющуюся спину, в последний момент скрывшуюся за горой мусора. Серба поблизости не наблюдалось; искренне надеясь, что его «сынок» пока сохранил если не шкуру, то хотя бы собственную жизнь, Мурр размашистым шагом направился в сторону одного из мотоциклов, столь неразумно оставленных позади.   Возьми этот козлобородый мотоцикл в том числе, у него может быть даже был бы шанс. Наверное, тот и сам это понял — когда из-за его спины с пронзительным визгом и запахом жжёных шин пронёсся тот придурок, что разорвал на куски его приятеля с бензопилой и отправил в нокаут их босса — и который на лету врезался в очередную гору мусора, с жалобным скрипом пошатнувшуюся и накрывшую его вместе с мотоциклом. Байкер на мгновение застыл; в груди загорелся огонёк надежды, что хоть этот после попадания под мусорную гору не сможет выбраться. Этот огонёк незамедлительно потух, впрочем; когда сжатая в кулак рука сдвинула сваленные поверх друг друга листья металла, и немолодой мужчина начал шустро и без каких-либо эмоций, словно таракан в комнате с неожиданно включённым светом, выкапывать себя из-под груд железного мусора. Без каких-либо царапин. Один из последних оставшихся в живых членов этой банды не задумывался долго над природой жестокой судьбы, которая в этот момент во всю глотку над ним хохотала; он с истеричным воплем развернулся на сто восемьдесят градусов, и что есть мочи припустил к другому, чуть более длинному повороту, который всё же также вёл к выходу.   Джеймс настиг его у самой калитки — той самой, с изображением хилбилли, которую Серб выбил из ржавых петель одним своим пинком. Козлобородого не ударили в спину, как поступали с его товарищем; разгорячённый преследованием, пытавшийся заглушить шипение своего кошмара, Джеймс навалился на него всей тушей, попытавшись… сграбастать, наверное. Мокрая кожаная куртка с визгом скрипнула, когда козлобородый рыбкой выскользнул из захвата выругавшегося Джеймса, плюхнувшись точнёхонько в вязкую, жидкую грязь.   — П-пожалуйста! — надрывно вскрикнул байкер, пытаясь отползти от надвигающегося Мурра. Неизменно мрачная физиономия, эти глаза... ему пришлось бежать всю дорогу до этой калитки, его грудь тяжело, рвано вздымалась. Байкер выглядел так, словно он сейчас был смертельно болен. — Пощады! Я... я уйду из города, я никому ни о чём не расскажу! Пожалуйста!..   Именно в этот самый момент, мрачная, угрюмая маска Джеймса Мурра дала трещину. В бою он улыбался, хохотал точно безумный, рычал и кривился от омерзения, однако всегда в чертах его испещрённого морщинами лица сохранялось нечто неизменное. Эта самая мрачность, обрушившаяся как карточный домик.   «Хватит… пожалуйста, хватит…»   Мурр уставился на трясущегося байкера с такой чистой, исключительной и сырой ненавистью, что ток с жалким всхлипом вжал голову в плечи и зажмурился, приготовившись к удару этой рукой, что оставляла глубокие раны точно от настоящего ножа.   —...вали отсюда. Увижу тебя хоть когда-нибудь в жизни... даже услышу о ком-то, похожем на тебя... ты подохнешь настолько мучительно, что будешь завидовать своим товарищам, — удивительно спокойно, безучастно почти, произнёс мужчина.   Когда козлобородый вздрогнул, ошеломленно приоткрыв глаза, он встретился взглядами с этим чудовищем. Зрачки последнего обрели вновь превратились в две пары чёрных капель в центре рваной радужки вместо четырёх, но и они медленно, как-то лениво сливались, становясь обычной... человеческой парой. Джеймс Мурр буквально придавил байкера к земле пугающим взглядом тёмных глаз, в глубине которых медленно извивались трупные черви, готовые обглодать его кости, если тот вздумает не подчиниться. Отчаянно закивав, козлобородый недоверчиво, ошалело смотрел, как хищник отвернулся и зашагал в противоположную сторону, обратно в сердце Могильника, даже не беспокоясь о том, что байкер мог сдуру попытаться ударить его в спину. Впрочем... к чему? Он не был настолько туп, чтобы не догадаться — если выстрел из обреза не оставил даже царапины, то револьвер вряд ли заставит это чудовище хотя бы почесаться.     Когда он вернулся обратно к гаражам, его там уже ждал «сынок». Серб, который выглядел даже хуже обычного, восседал на перевёрнутом вверх тормашками автомобиле, в багажнике которого кто-то истерично вопил. Залитый кровью — собственной и не очень — гигант бросил на угрюмого, потрепанного Джеймса весьма красноречивый взгляд, не столько вопросительный, сколько утвердительный. «Ты не настолько туп, чтобы кого-то упустить».   Джеймс хрипло, утвердительно хмыкнул, прошествовав до бессознательного «босса» и, наклоняясь, подбирая валяющуюся в грязи бензопилу. Оружие явно нуждалось в ремонте после столь близкого знакомства с кузовом грузовика. Что до его ответа... Ну, он его не упустил. Выпустил, но не упустил. Если этого придурка сцапают или тот подохнет в какой подворотне, слёз он лить не станет от слова совсем. Лишь слишком уж неожиданно и по больному ударили старые воспоминания, которые он сам считал позабытыми. Окровавленная ладонь на автомате нащупала нагрудный карман, и горгона громко выдохнул. Сложенная пополам бумажка в водонепроницаемой плёнке всё ещё была там. Тот выстрел из обреза в грудь её не задел.   — Держи. Подарок за все дни рождения, — угрюмо буркнул Джеймс, приблизившись и швырнув сломанную бензопилу на перевёрнутую дном к небесам легковушку, на которой и восседал анаким. На большее явно рассчитывать тому не стоило. — Починишь, иль на худой конец разберёшь на запчасти.   Как практично, папа Джей.

Едва увидев светлые «лики» местных обитателей, скрывающийся за пеленой дождя немолодой хирург достаточно трезво оценил их шансы и настрой Серба — его здоровенный «сыночек», буквально пробивший себе путь на поверхность в грудах металлолома, уж точно не намеревался каким-либо образов договариваться с этой бандой, которая при явлении Христа народу здорово наложившей в штаны. Мурр осознал это по одной лишь его физиономии. Тот, что спустя миг первый заговорил с Сербом, был примерно возраста самого Джейми; стоя под проливным дождем и грозя здоровяку кулаком под хриплый хохот своих товарищей, тот выглядел как человек, здорово потрепанный жизнью. По коже Мурра пробежалась волна злого, неистового жара, он яростно скрипнул зубами. Ему потребовался миг на то, чтобы взять себя в руки; если он ничего не сделает, его «сына» просто запинают, навалившись всей сворой. Серб был силен, не стоило ошибаться, но удар он держал не самым лучшим образом.   Пригнувшись к влажной, вязкой земле, он воспользовался всеобщим отвлечением на члена своего выводка и двинулся в сторону гаражей, в противоположную от Серба сторону, где чинил под светом мотоцикл неразличимый в дожде байкер. Забавно — не повстречай он Софию, он вполне мог быть в банде похоже масштаба. Осадок на дне кипящего бульона тухлого супа, зовущегося «обществом». Впрочем, сильно ли он отличался от них сейчас, колеся по штатам со своим более чем пёстрым выводком, которым разве что мотоциклов не хватало? Пожалуй, да, пусть даже и не особо сильно — у него оставались свои неоконченные дела и, что важнее, цель. Ради этой цели он когда-то продал и свой мотоцикл. Пожалуй… именно из-за этой цели он когда-то и примкнул к той компании, от основателей которой остались лишь их воспоминания.   Шустро ступая по земле и стараясь не привлекать внимания, он приблизился к гаражам, не ступая под лучи льющегося на мокрую, булькающую жижу света. Может, до сей поры ему и удалось скрываться, пользуясь прикованным к Сербу вниманием, но едва он ступит вперед — это надолго не продлится. Опираясь предплечьем на ржавый, скверно окрашенный кирпичной краской металл, которым были обиты стены гаражей, он бросил усталый, недоумевающий и немного свирепый взгляд на сценку, распростершуюся перед ним с партера. Вываливаться на свет и успокаивать присутствующих было идеей отвратной; спустя лишь секунду после этой его мысли, Серб произнес одно-единственное слово, укрепившее немолодого хирурга в этом мнении.   «Попробуйте».   Подняв глаза на мужчину, зашевелившегося перед гаражами, Джейми вгляделся в окружение, лихорадочно ища валяющийся рядом дробовик… и пытаясь разглядеть, левой или правой рукой он держал инструмент, с помощью которого разбирал раздолбанный мотоцикл. Цели были донельзя приземленными: разузнать, разумнее ли было от всей души сломать ему рабочую руку, или же коленную чашечку. Он тратил на это так уж много времени; быстрым взглядом не обнаружив поблизости ничего, что могло сойти за огнестрельное оружие и приметив, что рабочей рукой у механика оказалась, что неудивительно, правая.   Этого было достаточно. Джеймс стремительно, с клокочущим в глотке азартом вышел на свет; он не выглядел и вполовину столь угрожающе, как Серб. Немолодой, пусть и крепко выглядевший мужчина, у которого в руках даже свинцового отреза или лома не оказалось, не то что более удобного оружия. Тело покрывали массивные чёрные пятна, которые вблизи были похоже на прожженную до самой плоти кожу — человек с такими ожогами вряд вообще должен шевелиться, не говоря уже о том, чтобы выстоять под хоть сколько-нибудь сильной атакой. Но глаза… да. Глаза, их взгляд, они всегда были такими. Но сейчас, когда голод подкрался как никогда близко, они словно подёрнулись трупной белесой плёнкой, зрачок расфокусировался и медленно раздвоился, по-прежнему соединяясь радужкой, но олицетворяя уже две неровные капли, разделённые неприметной за мутной плёнкой тонюсенькой перегородкой цвета той же радужки; со стороны это выглядело так, словно зрачки разорвали эту радужку, создав в ней неровные прорехи.   Намтару редко — читай, никогда — не выглядели привлекательно. Подошло бы скорее «до ужаса отвратительно», даже если человеческое тело не было уродливым или отталкивающим — и акцент в этой фразе шёл именно на отрывок «до ужаса». Это отвращение всегда притягивало взгляды, порой даже лучше неописуемой красоты; они просто не могли перестать смотреть, даже чувствуя, как просится наружу приготовленный их женой завтрак. Красота в глазах смотрящего?   Голодные горгоны вырывали смотрящим глаза, после чего вынуждали их сожрать. Тварь Джеймса Мурра, мечущаяся где-то в сердце логова, сметая со своего пути капельницы и царапая пол и стены, поступала немного иначе. Вырвать их глаза и заставить их бежать. Прячься в мире, навеки погрузившемся во тьму, тьму рожденную твоими проклятыми взглядами. Ты не должен был смотреть — и последним, что ты увидишь, останется оно; даже если ты выживешь, оно навеки останется в твоих снах, пусть даже обломком кошмара, никак не связанным с его оригиналом. Но разве это так уж важно? Ты всё равно более не уснешь.   Его тварь всегда была исключительно падка на тех, чьё тело или разум были истерзано задолго до её поправок, нежных, почти трепетных. Неизлечимо больные, калеки, безумцы тех или иных пропорций; в своей ужасающей больнице, тварь работала над своими жертвами; сами стены и воздух её логова навеки пропитались их недугами, список которых после знакомства с безымянным кошмаром лишь множился… коли они выживали. Был краткий период, когда Джейми отталкивали причуды его второй половины. Был более долгий, уже во время их скитаний, период когда он с ними смирился. Вот уже несколько месяцев как шел период, когда он ими наслаждался. Чувствуя после отвращение к самому себе, вину за столь низкое предательство клятвы, данной им как врачом, Мурр всё равно не мог отрицать этого. Запретное удовольствие; вот только слово «запретное» перечеркнуто чужой кровью.   Джейми не всегда убивал. Но его охота, семейная или нет, всегда была тошнотворной. И пусть эта банда не отвечала личным предпочтениям его твари… пожалуй, их предсмертных воплей будет вполне достаточно.

Влажная земля с чавканьем хлюпала под ногами, лишь отчасти заглушаемая непрекращающимся шумом стремительно льющихся с неба капель, в ночной тьме кажущейся почти физически осязаемой завесой влаги. Остановленный массивной ладонью Серба, Джеймс искоса приподнял бровь, пытаясь за звуками ливня прислушаться к доносившимся впереди смешкам и шорохам. То, что услышать их было затруднительно, было хорошим звоночком: это значило, что и им услышать их было затруднительно. Надежда на то, что это могли быть родичи, пусть даже и не хищники, была достаточно призрачной, но с логикой поспорить было сложно — кто в здравом уме будет сидеть в могильнике старых авто глубокой ночью, в столь жуткий ливень? Его рубашка и жилет к моменту, когда они наконец отыскали вырытый в, по всей видимости, истощённом карьере котлован, промокли почти до нитки — Серб, даже с наброшенной на широкие плечи курткой, выглядел немногим суше. Чуть приподняв покрытый длинной щетиной подбородок, Мурр принюхался, тут же мысленно выругав себя. Что именно он ожидал почувствовать на мусорной свалке в ливень? Ароматы амброзии? Тряхнув головой, словно пытаясь отлепить прилившие к коже сосульки чёрных с проседью волос, Джейми коротко кивнул сдвинувшемуся чуть в сторонку, в тень, Сербу, неловко последовав его примеру с противоположной стороны прохода и пригнувшись, почти прижимаясь плечом к ржавому остову старенького форда с облупившейся краской, ныне напоминавшей блестящие островки среди ржавого коррозийного моря. Им требовалось если не очистить эту местность от всего, что может помешать семейному и крайне позднему ужину, то по крайней убедиться, что ему ничто не помешает. Тварь, не чувствовавшая доселе даже подобия на азарт, ощутимо оживилась; он не видел, что она делала прямо сейчас, но хищник чувствовал как она притихла, затаившись почти вместе с ним самим. Даже недовольный ропот не насытившегося кошмара утих ненадолго. Выдохнув облачко пара, Джейми начал осторожно продвигаться вперед, стараясь не шуметь или, по крайней мере, не наступить на что-то живое. Мысли, от усталости ли иль чего иного, скользили куда-то далеко. Быстро взглянув на Серба, который в своей попытке быть незаметным лишь напоминал движущуюся гору, Джеймс нахмурился и покачал головой, перешагивая через вскрытую консервную банку из-под беконного супа, на стенках которой роились жирные белые опарыши, стараясь не разрушить хрупкое прибежище. Эти церкви. Такой кощунственный вандализм к местам поклонения казался неестественным для этой местности, для Луизианы, ни много ни мало. Разумеется, он не забывал о язычниках; он знал о них ещё тогда, когда проживал в Джене, весьма небольшом и тесном сообществе, где каждый ходил на вечерние служения, а открыто неверующих гнобили вплоть до поджогов частной собственности. Много воды утекло с тех пор, и определённого толка слухи о Земле обетованной предупредили их заранее, что нечто было нечисто, однако для этой местности подобное было удивительно. Гиблое местечко. По всему телу растеклось возбуждённое тепло; его тварь, откликнувшись, взбудоражено зашевелилась в сердце его логова, на миг даже забыв о преследовании и добыче, пусть и лишь на миг. Было что-то невообразимо, щемяще волнующее в подобном тлене. Это не была типичная разруха, нечто более гнилое, точно сладковато-кислый привкус жёлчи; это место было зашитой, не обработанной и распухшей от гноя раной, тошнотворным бульоном из мертвечины, подёрнутым толстой коркой жира. Ему стало интересно. Если всё пойдёт гладко, он поинтересуется у пернатого о зацепках, которые тот днями и ночами строчил и подшивал в папки, абсолютно на каждой остановке добывая свежую бумагу и чернила для машинки. До сей поры его не заботило ничего, кроме той алой петли кровных уз, сдавливающих глотку. Достаточно было увидеть собственными глазами, чтобы почувствовать интерес, пусть даже его цель, стоявшая на первом месте, не сдвинулась и на дюйм. От оглушительного лязга чуть в стороне Джеймс, подпрыгнувший от неожиданности и припавший спиной к испещрённому ржавыми дырами мусорному баку, разразился отборной и грязной бранью, злобно заозиравшись и едва не зашипев от злости, обнаружив источник шума. Не от того, что их теперь точно обнаружили, но от того, что Серб — спасибо что живой — всей массой своей грузной туши налетел на гору металлолома, едва не пробив грудью опасно торчавшую арматуру. Ту самую гору, на вершине которой возвышалась ныне опасно покачивающаяся легковушка, цвет которой в темноте и вовсе не представляло возможным различить. С душераздирающим, визгливым скрипом лишённый дополнительной опоры автомобиль угрожающе раскачивался, словно маятник, всё никак не решаясь, в какую же сторону ему скатиться. Но наконец, избрав свою судьбу, он с пронзительным лязгом рухнул на щербатый, испещренный арматурами скат горы железа, начав стремительный и неумолимый спуск к подножию, вознамерившись пробить собой противоположную гору и, попутно, выпучившего глаза Джейми, кожа которого под мокрой рубашкой начала пестреть крупными, угольно-чёрными пятнами, словно от ожогов. Одно из таких пятен выглядывало из влажного воротника, обрамляя почти всю правую сторону шеи и немного челюсть, ещё одно медленно возникало на предплечье, и так — по всему телу. Едва успев перекатиться в сторону с траектории движения этого скорбного остова, Джейми бросил на недовольно рыкнувшего Серба далекий от восторга взгляд, лишь передернувшись, когда другая, задетая автомобилем гора в свою очередь обрушилась на соседнюю. Чёртовое домино из непрекращающегося грохота. От красноречиво-раздражённого взгляда «папочки» нерадивого сына избавили вскрики и шорохи - вполне вероятно, принадлежавшие тем, к кому они так неудачно попытались подкрасться. Тихо выругавшись сквозь зубы, Мурр шустро, на карачках обогнул очередной поворот мусорного лабиринта. Убедившись, что он не стоит на всеобщем обозрении и даже не удосужившись отряхнуться, мужчина напрягся и застыл, стараясь не дышать лишний раз — пар изо рта мог выдать - готовый в случае чего незамедлительно броситься, ударив в спину. Честный бой? Они хищники, а не герои. Последние вызывали слишком мало симпатии для того, чтобы брать их в пример.

( ͡◉ ͜ʖ ͡◉) не люблю драконов, но это мой фетиш~

Лишь искоса изогнув бровь, когда пернатый высказал желание пойти с ними, Джейми с пасмурным выражением царапнул длинную, неумолимо перерастающую в бороду щетину. Большую часть обсуждения плана горгона провел в мрачных размышлениях и ворчливом, наглядно высказываемом кислой физиономией неудовольствии. Можно было без труда понять, какая же часть плана пришлась «папе Джею» не по душе — старик не был рад факту, что Крис — не самому способному дать отпор человеку — было предложено сунуться в улей в качестве наживки, пусть даже прокуренный и затравленный. Такие места, напоминающие сокращающиеся мешки плоти, пронизанной заполненными гноем кластерными отверстиями, внутри которых барахтались, задыхаясь и жадно ухватывая пузырьки воздуха, проживающие в них. Порами кожи впитав этот гной, они неумолимо менялись, больше изнутри чем снаружи. Кислая, прогорклая желчь, да распахнутые в раздражающем, тупом непонимании слепые глаза, подернутые млечной плёнкой.   Завораживающая красота упадка, стабильности нескончаемой разрухи и разложения, морального и духовного. Его рот наполнился слюной, Тварь в сердце логова царапала пропитанные смертоносным вирусом стены в азартном предвкушении грядущего если не пиршества, то закуски. Но когда он открыл рот, дабы возразить насчет части плана с наживкой…   — То есть, все сводится к тому, что мне придется идти с вами, просто чтобы проследить, дабы вы не нагадили больше, чем нужно, чтобы отъесть себе брюхо. Так я и подумал.   …этот рот он тут же захлопнул. Не без облегчения. Небольшой червячок беспокойства оставался, но всяко лучше, когда у Крис, всё-таки согласившейся на этот план, было какое-никакое прикрытие.   — Значит, разделяемся, — подытожил он, грузно поднявшись с водительского сидения и подхватив со стола две пары перчаток. Он помнил, когда надевал похожие перчатки перед тем, как лечить людей… какой же забавный поворот сделало колесо, что теперь он делал это с целями с точностью до наоборот противоположными. — Ты прикрываешь в случае чего Крис, — он кивнул Джону, лицо которого отнюдь не выражало восторга по поводу довольно кровожадного плана своих сородичей, — а мы…   …сокращающееся сердце и лёгкие. Кровь, мутная и маслянистая, бьющая упругим фонтаном по спилу шеи; если остановиться и присмотреться, что можно заметить даже импровизированные кольца. Древо прогнило насквозь — лишь полость, заполненная червями, напоминавшими отъевшихся пиявок. Пульсация, пульсация, пульсация… и тишина.   — …идем к могильнику, — со свистом выдохнул Джейми, грузно развернувшись и со стоической невозмутимостью швырнув на стол ключи от RV. — Убедитесь, что всё закрыто, перед тем как идти — меньше всего нам нужно застрять без транспорта в этой дыре.   Коротко кивнув Крис, бледными пальцами потирающей ткань футболки Серба, немолодой хирург без лишних слов последовал за своим более кровожадным собратом, стараясь игнорировать нетерпеливое возбуждение Твари. Он, что естественно, не разделял взглядов детектива, о которых если не знал — что было сложно, ибо Джон отнюдь не стеснялся своё мнение высказывать, пусть даже в форме гримас и косых взглядов — то вполне подозревал. Они достаточно много времени провели вместе, чтобы создать какие-никакие узы и узнать друг друга чуть получше.   Его голод, пусть по мнению некоторых не имевший критической важности, неспроста занимал то место, которое занимал. Простой, примитивный, пришедший из тех времен, когда даже понятий более возвышенных не существовало, он и его уроки напоминали людям весьма простую истину, ныне позабытую за щитом цивилизации, что должна защищать от подобных вещей. Ужасы, омерзение и кошмары не будут с пиететом интересоваться, не перегнули ли они палку. На примере одного уроки уяснят многие другие; не умение защищаться ожидалось от людей, но осознание простого факта своей смертности… и факта того, что их жизни могут оборваться в любой миг. То, что они вынесут из такого урока — желание ли жить каждый день как последний, иль параноидальный страх за свою шкуру, было одинаково полезно в этом мире. Хищники не были своей тварью… обычно. У каждого элемента были причины и следствие, и Темная мать, незримое присутствие которой возвышалось за спинами хищников, в этом безмолвно заверяла. Может, она и была бы рада сожрать своё потомство, не оставив и следа от его существования.   Но это размышления на иную пору. Да и в конце концов, разве не на то они и были семьей, чтобы не соглашаться в некоторых вещах? У каждого члена его выводка был совершенно иной голод, и так уж вышло, что семейные охоты частенько оставляли кого-то недовольным, пусть даже почти наверняка — более сытым. Натягивая перчатки и швырнув другую пару даже не дернувшемуся собрату, Джейми подставил лицо льющейся со звездного неба мелкой мороси. Его встретил холодный, неуютный ветерок, продувающий даже плотную рубашку чёрную рубашку и жилет; если сощурить глаза, то кажется, будто сами звезды падают на обветренное лицо. В отличие от Серба, «папа Джей» не озаботился тем, чтобы не промокнуть.   Не было нужды. Всё равно заболеть ему не грозило.

«Папа Джей», перекошенное лицо которого постепенно укреплялось в пепельно-сером оттенке и выражении мрачной, раздраженной усталости, слушал диалог, но не слышал его. Он пытался, всегда пытался как можно глубже нырнуть в вязкую, липкую тину быта и обыденности, надеясь, что под булькающей, обволакивающей тело жижей голоса с поверхности будут неслышны. В такие моменты заглушалось, превращалось в неразличимый, нечленораздельный абсолютно всё — кроме того, что ворочалось в сердце, недовольно царапая обтянутыми чёрной, обуглившейся кожей когтистыми пальцами пыльные и прогнившие доски старой операционной, яростно сметая длинными, извивающимися хвостами стоячие капельницы, все как одна заполненные темным кармином. Тварь не металась в ярости, пытаясь выцарапать себе дорогу к добыче, но она и не дремала в сытой безмятежности. Тварь не была голодна, но была недовольна. Жадность, охота до лёгкой добычи, именно то, что сейчас предлагал гигант; в очень редкие моменты Джейми соглашался с Сербом полностью, и сейчас точно был не один из этих моментов. Сейчас хотелось отоспаться, возможно — хлебнуть. Но уж точно не есть, пусть даже недовольно сопящая Тварь считала иначе.   Но он не прерывал. Молча слушал, подслеповато щурясь в поисках удобного места, чтобы съехать на обочину; в их доме на колесах царил неуютный, холодный и хищный полумрак, разбавляемый лишь бледным светом лампы на столе Джона. Всё, до чего дотягивались слабые лучи, затрагивало уголки чистоты в их импровизированной берлоге — стол, да быть может душевая кабинка. Единственные участки, где покоилась относительная чистота. Приземленные, спокойные и будничные мысли. Достаточно ли бензина, остались ли продукты на готовку завтрака — так уж вышло, что и готовить приходилось ему — не слишком ли содрогнулась от их присутствия до сей поры безмятежное пространство по иную сторону бутылки Клейна, которое Крис пару раз в дороге назвала «психосферой»… эти мысли до поры до времени помогали отвлечься от иных, менее похожих на липкую паутину, с каждым движением сковывающую всё сильнее. Кровные узы, что петлей сжимаются на глотке, кровавая пена, таинственный шифр… Расслабься же.   Именно на этом моменте их скорбно скрипящий с каждой кочкой транспорт с оглушительным скрипом подпрыгнул на особо глубокой рытвине. Он услышал, как жалобно лязгнула за спиной печатная машинка, как тихонько ругнулся Джон и как скрипнул стул Крис; раздраженно рыкнув, мужчина перехватил покрепче неумолимо выскальзывающий из ладоней руль и встал у обочины — если таковой можно было назвать лужайку близ покосившегося, полуразрушенного дома, участок которого пророс сорной травой, а из обвалившейся крыши выглядывало сухое, совершенно лишенное листьев тонкое дерево. Поглотишь семечко — и вскоре оно даст корни в твоем сердце, превратившись в росток. Спустя годы, когда растение пробьет твою грудную клетку, выпивая остатки едва тлеющей искры жизни, ты будешь завороженно смотреть на него, и видеть самое прекрасное дерево, даже если под чёрной, сочащейся кровью корой начали копошиться черви. Красота в глазах смотрящего.    Когда RV с тихим скрипом остановился, круша под колесами комья влажной земли и рыжей глины, Джейми с нечитаемым выражением извлек из нагрудного кармана помятую пачку.   — Какого чёрта. Нам в любом случае не помешает прощупать почву, — с дьявольской усталостью буркнул он, ухватив зубами сигарету и, поджигая её от раскалённого прикуривателя, повернувшись к своему выводку. — В идеале — не перетряхивая этот улей прокуренных пчел, но это уже опционально.   В отличие от Джона и Крис, горгона не имел каких-либо предрассудков к более внушительным методам охоты. Их способы были приземленными, банальными, и неминуемо лаконичны в своей сути; там, где другие брали изощренностью, в тошнотворном, мерзком ужасе при взгляде на ещё не остывший труп, чьи внутренности вывернули наизнанку, глазницы заполнили вырванными зубами, а один из глаз пропихнули внутрь разодранной глотки вместо кадыка, когда несчастный ещё дышал, был свой урок. На что бы пошел ты, чтобы не оказаться на месте этого бедолаги? Это не значило, что они всегда убивали. По крайней мере, сам Джейми. Просто так уж выходило, что их семейные охоты обыкновенно приходили к весьма живописному финалу, пахнущему извлечёнными из брюха кишками, которыми одного совсем уж отпетого ублюдка они как-то раз вздернули на уличном фонаре. Давние дела — тогда ещё Кэт была с ними. Пришлось как можно скорее драть из штата когти.   Джейми заглушил двигатель, звучно хрустнув костяшками пальцев. Он почувствовал, как тварь заёрзала в предвкушении, но Мурр лишь поморщился, как от зубной боли. Сейчас он действительно хотел лишь прикрыть глаза и провалиться в забытье, но оставлять выводок без присмотра он совершенно точно не собирался.

Его всегда забавляла усталость. Смертельная измождённость, балансирующая с сонливостью на лезвии скальпеля; её можно было сравнить с ощущением начала падения, когда ты ещё не набрал скорость и едва-едва оторвался от поверхности, и ветер не успел ударить тебя под дых. Каждый раз, вздрагивая и мотая головой, яростно моргая и силясь удержать ускользающее сознание, Джейми был готов поклясться, что тело ощущало сопротивление воздуха. Кошмары о падении в исконном их понимании им более не снились, быть может, но возвращение и обычный человеческий сон в такие моменты были как никогда желанны. Иль не сон... забытье? Он никогда не мог определиться.   Чёрный кожаный руль, пронизанный небольшими чередующимися порами — для того, чтобы тот не мог выскользнуть из вспотевших ладоней водителя старого кемпера — негромко скрипнул, когда Джейми обогнул заполненную мутной бурой жижей рытвину. По правде говоря, всю дорогу можно было назвать одной сплошной рытвиной, изъеденной ямами точно лицо человека, переболевшего оспой. Поверхность лужи, в которой с трудом можно было различить отражение тусклого звёздного неба, прошлась волнистой рябью; даже в столь позднее время суток водомерки, потревоженные движением и пронзительным лязгом кемпера, шустро заскользили по воде. Натужно, с усилием моргнув и убедившись, что на дорогу в обозримом будущем не собирался никто выскакивать, Джейми украдкой обернулся, уставившись на свой выводок уставшим, злым, и немного недоумевающим взглядом. Это был единственный взгляд, на который бывший хирург вообще был способен в данный момент, с физиономией под стать — словно кто-то скормил ему дюжину лимонов.   Жизнь подкидывает тебе лимоны? Съешь их. Или разрежь и найди где-нибудь хорошую текилу.   Убедившись, что большая часть выводка относительно бодрствовала, Мурр вернул внимание на дорогу, с мрачной решимостью отыскать удобное место для стоянки, желательно — где-нибудь в стороне от покосившихся, сиротливых домов, краска на которых давным-давно облупилась, а черепица на крышах напоминала чешуйки загрубевшей, старой кожи. Дорога, всё ещё мокрая от непрекращающегося моросящего дождя, хлюпала и шуршала под колесами их каравана, то и дело царапающего днищем дорожную колею. Широко, до хруста в челюсти он зевнул, подавив неистовое желание закурить. Одно из двух: либо сейчас начнутся активные обсуждения плана дальнейших действий, либо не менее активная подготовка ко сну.   Сам он был отнюдь не прочь перед сном найти любую злачную пародию на любой бар, которую здесь можно отыскать. Другая же часть рассудка упрямо твердила, что им нужно было двигаться дальше. К цели.   — Предложения? — угрюмо поинтересовался Джейми, не сводя до нелепости свирепого взгляда с мокрой дороги, лишь слегка склонив голову набок. Чёрные волосы, в которых явно проглядывала седина, гневно топорщились злым ежом. Голос после долгих часов молчания неприятно резанул воздух словно наждачка; низкий, хриплый и каркающий. Всегда такой был. Его пристрастие курить по полпачки в день положения не улучшало, пусть даже свою дозу немолодой хирург силился уменьшить. — Не самая скверная мысль — поспрашивать у местных, что да почем. Утром, впрочем.   Кто знает; может, его выводок решит вломиться в дом какого-нибудь бедолаги средь ночи, и получить заряд дроби в рожу.

*ударить с тыла

in and out and noone noticed