Отголосок четыре. Восход кровавой луны
Бесконечные безумные атаки твари и ваши попытки ранить её слились в один кошмарный, пропахший кровью и отчаянием танец, изматывающий своим бесконечным родством со смертью и кровавым безумием, обратившим последнего викария Церкви в рвущего всех и вся ненасытного монстра. Впрочем, едва ли в череде уворотов и контратак вам удаётся выкроить минутку и поразмыслить над печалью, кроющейся в таком бесславном конце величия.
Но рано или поздно любая охота подходит к концу. Церковное Чудовище начинает двигаться всё медленнее, запал дикой ярости уже не способен дать достаточно сил, чтобы одолеть наседающих охотников. Вы не знаете, да это и не так важно, кто нанёс финальный удар. Просто последний дикий вой вырывается из окровавленной пасти, и огромная туша тяжело падает на гладкий, отполированный пол собора, сотрясая, кажется, всё здание. Вы не сразу понимаете, что бой окончен, адреналин и усталость расплавленной магмой и жидким азотом смешиваются в ваших жилах, заставляя мышцы спазматически сокращаться, до боли стискивая оружие. Лишь через какую-то минуту до сознания доходит, что эта охота завершена, и ваша добыча повержена.
Вы подходите к алтарю, на котором лежит странный череп. Его обладатель наверняка был сродни тому существу, в которое обратилась викарий на ваших глазах. А у Церкви был лишь один святой, достойный такого почитания и вознесения на алтарь Главного Собора Ярнама. Кто-то касается черепа, и зыбкое видение застилает ваши взоры…
От большого озера поднимался тихий, почти прозрачный туман, скрадывавший, тем не менее, очертания противоположного берега. Тонкая вуаль невидимых водяных капель находилась в состоянии какого-то медленного, неторопливого движения, словно бы танца, слишком степенного, чтобы можно было оценить его ускользающую красоту, происходящего, кажется, от мельчайших колебаний ряби на зеркальной поверхности воды. Тихо, не издавая ни единого всплеска, крохотные, не более двух пальцев в высоту волны ласкали камень террасы, куда попали охотники, заставляя туман тоже подрагивать в тайных движениях — несоизмеримо более медленных и более прекрасных. Хотелось подпеть этим движениям, создать для танца музыку, но в человеческой власти не было мелодий столь неспешных и едва слышных, как если бы подпевать пришлось бы в месте, не принадлежащем людям.
Высохший старик, сидящий в пышном, слишком уж вычурном кресле-троне, могло показаться, любовался этим танцем — если бы, подойдя поближе, охотники не увидели маску из металла, сходного с тем, которым пользовались мастера по изготовлению оружия для Охоты. Покрытая тонкими узорами, она закрывала глаза старца, укутанного в кружева и золотую вышивку. В своих пышных одеждах, в гостеприимных недрах непомерно внушительного кресла старческое тело терялось, а посох с пышным навершием, на котором тонкие лозы сплетались в дивный узор, казалось, вот-вот выскользнет из ладоней, на которых отчётливо проступали вздутые старческие вены.
Его кресло покачивалось, но оставалось непонятным, то ли это благодаря угасающим усилиям самого старика, то ли от мельчайших токов воздуха с озера. Пересохшие губы несвязно шевелились, почти не нарушая тишины туманного озера, но перед тем, кто обеспокоил себя и прислушался, от этого полудремотного, полубезумного шёпота начинали раскрываться картины прошлого…
Студенты, которые вернулись из подземелий, принадлежавших древнейшим… они вернулись не все, многие — или не выдержали, или не пожелали выдержать… или пожелали не выдержать. Те, кто вышел в своём уме, мало говорили, а меньше всего они рассказывали о тех, кто остался. Лишь упоминали, что выбор — любой — можно понять. После таких слов даже в Бюргенверте заговорили о том, что слышалось с улиц: что некоторым секретам много лучше оставаться секретами. Мы стремились к знаниям — как могли, если и принося жертву, то только собою. Они отказывались открыть глаза, но и мы видели не больше…
Лоуренс был самым странным. Он вернулся почти таким же. Чуть более замкнутым, но про него говорили, почти открыто, что он «легко отделался». Даже те, кто был с ним, даже Герман и Миколаш, все признавали то, что на Лоуренса тайны пещер подействовали меньше всего. Из экспедиции он вернулся задумчивым, но словно бы сосредоточенным на чём-то. И ни на минуту не забывающим о крови. Точных ответов о Медиуме мы не получили, но кровь была лучшим ответом — первая Древняя Кровь, что попала в наши руки, первые бесценные образцы, которыми были восхищены даже самые ярые скептики. Они радовались как дети, что выглядело ещё более странным на фоне обычного молчания. Но делились неохотно, отказывались рассказывать всё, что познали от Медиума. Никакие уговоры, даже угрозы не действовали. Впрочем, мы опасались давить, а они опасались нас. В конечном итоге, мы узнали многое, но это было трудно.
А понять то, что сказал Медиум, было ещё сложнее. И открывающаяся истина пугала не всех. Далеко не всех.
— Мастер Виллем, я пришёл попрощаться с вами, — сказал он тогда.
— О, я знаю, я прекрасно знаю. Ты собираешься предать меня, мой лучший и самый отчаянный ученик? Неужели ты решился на это?
— Нет, мастер. Но вы никогда не слушаете, что я говорю. Лишь повторяете свою поговорку, — он даже не пытался скрыть раздражение в голосе. — Я не забуду её, но рискну поступить по-своему. Вы услышите о том, сколь много мы достигнем…
— Мы рождаемся из крови, воспитываемся кровью, погибаем от крови… Мы должны открыть глаза, Лоуренс! Только так… Бойся Древней Крови!
— Да, мастер, — он прощался обречённо, но упрямо. — Я должен идти.
— Во имя Богов, бойся её, Лоуренс, превыше всего — бойся Древней Крови!
Видение пропало так же стремительно, как и появилось, и больше вам нечего делать здесь, в этом забытом всеми богами храме безумия.
Ваш отряд направляется обратно, в Убежище, уже не зная, ответы на какие вопросы искать у молчаливого и неразговорчивого Германа. Но стоит вам перешагнуть порог собора, как вы замираете в удивлении. Диск луны, ваш неизменный спутник на протяжении всего путешествия, единственный верный безмолвный свидетель вашей охоты, больше не заливает всё вокруг своим неизменным белесым светом. Огромный диск словно омылся кровью, и теперь Ярнам оказался погружён в кровавую пелену, накинутую на его скелетоподобные крыши заботливой, но обезумевшей зрительницей его кошмара.
— Вам не повезло, охотники, — слышите вы уже знакомый голос. Из тени выступает фигура в перьях ворона и маске в виде птичьего клюва. — Ночь сгущается… Что вы узнали в Церкви? Думаю, достаточно… А до того вы убили Гаскойна. Вы знаете, что вас ждёт под светом этой луны. Жаль. Но когда понадобится, я буду рядом, — из-под маски доносится тихий смех, предлагающий погадать, сколько в нём безумия, а сколько — фанатичной веры в свою правоту.
При свете кровавой луны вы бредёте обратно, размышляя над словами этой странной женщины, которая так и не назвала ни своего имени, ни того, что ей от вас нужно и почему она будет рядом. Лишь страшные догадки мечутся в вашей голове, но вы не спешите делиться ими с остальными. Так, в молчании, вы возвращаетесь в убежище… чтобы увидеть, как над особняком пляшут жадные языки пламени. Они буйствуют и перекидываются искрами, поддерживая друг друга, подкармливая, но никак не насыщаясь крошечным домиком. Вы бросаетесь к пылающему особняку, но останавливаетесь в нерешительности, заметив Германа, восседающего в своём кресле, и Куклу в новой шали. Оба смотрят на пожар без всякого удивления.
— Это должно было начаться вновь. Как всегда, — несколько сокрушённо произносит старый охотник. — Надеюсь, ваша охота прошла успешно?
