Энди-с-Лицом

— Похоже, вас охота сломает раньше, чем я думал, — бурчал Герман. — А вам всего-то нужно убить пару чудовищ. Для этого вас нанимали, разве нет?.. * * * Отголосок два. Зарево пожара Старый Ярнам. Древние фундаменты, вгрызавшиеся каменными корнями глубоко в седой гранит давно обжитых и покинутых скал; стены, помнящие слишком много и оттого покрывшиеся морщинами времени; улицы, искривленные, пытающиеся подстроиться под скальные отростки и холмы, падающие в древние, но ещё просматриваемые овраги, застланные ковром густых теней… Ещё до первых ночей охоты об этом месте начала ходить дурная слава. Сердце города, из которого вознеслись первые царапающие лунный диск городские шпили, постепенно седело, зарастало человеческими суевериями, старело и превращалось в трущобы. По узким переулкам и глухим тупикам всё реже можно было заметить праздных прохожих, всё гуще по ночам сходились тени в подворотнях, всё больший слой грязи облеплял основания старых, очень старых домов, всё чаще в голосах жителей звучал страх и отвращение, стоило им заговорить о кривых дорогах Старого Ярнама. Даже студиозусы Бюргенверта со временем перестали интересоваться историей проложенных века назад улиц, предпочитая прогулкам и зарисовкам осыпающиеся свидетельства книг. А обветшалые, десятилетиями не видевшие ремонта дома становились убежищем для нищих, калек, безумцев и отщепенцев, твердивших о ночных призраках и кровавых пятнах на стенах домов, сохранивших тень былого величия. А потом поползли слухи о зверях. Монстрах, приводимых в кровавое исступление всегда ярким в Ярнаме светом луны. Говорили о растерзанных телах, о том, как отцы, обезумев, бросались на семьи и разрывали их. Шептались об ужасах, таящихся в ночи, о людях, которые пытаются что-то делать, но чаще сами становятся жертвами неведомых тварей, не знающих пощады и охочих до убийства. Так по Ярнаму прокатилась первая вспышка болезни, которую изобретательная молва окрестит «чумой зверя». Церковь не сразу прислушается к слухам, а потом скажут, что благословение охотников запоздало. Но они, мрачные люди в крепкой одежде, начнут со Старого Ярнама, пытаясь остановить распространение заразы огнём и мечом. За ними пойдут клирики, увозящие пациентов в госпитали Больничного округа, пока не стало понятно, что так чума лишь ускоряет своё распространение, превращая охотников в жертв… которые начинали свою охоту. Церковь будет стараться до последнего, пока не признает своё полное поражение. И тогда Церковь примет решение сменить огонь и сталь на просто огонь. Старый Ярнам постановлено сжечь вместе с теми, кто может вынести безумие за его пределы. Вы переходите тихую реку по одному из многих мостов Ярнама, соединяющих районы города. На той стороне вас встречает арка, по которой вьётся старая надпись: «Этот город давно покинут, охотникам тут не место». Роскошь зданий всё ещё тянется с двух сторон сужающейся улицы, но словно бы угасая с каждым шагом. Краска на стенах всё грязнее, всё чаще зияют прорехи и щерится осыпающаяся штукатурка, под которой чаще всего не камень, а обычные доски, рассохшиеся от дождей и ветра. Эти старые стены смыкаются всё теснее, а гладкая брусчатка мостовых, гордость Ярнама, сменяется покосившимися и разбитыми миллионами шагов плитами, замшевшими, с пробивающейся сквозь них чахлой растительностью. И ещё — запах гари. Пока слабый, но уже выбивающий из глаз невольные слёзы. И вызывающий желание повернуть назад. Из-за смыкающихся над головой зданий вы почти не можете разглядеть ничего, кроме ухмыляющегося осколка лунного диска, но в редкие просветы между стенами вы замечаете алое зарево, ласкающее горизонт. Старый Ярнам уже охватывают пожары.

Кукла   - Все повторяется, - он вскинул голову к небу, чтобы предательские слезы не хлынули из глаз, - Я не смог опять. Не смог спасти того, кто мне доверился... Я...   - Охота всегда несет боль и охотнику, - успела произнести Кукла, пока Лив еще мог расслышать ее слова. - Мне очень жаль, что я не могу помочь, - тихо закончила она. То ли не понимая, что ее уже не услышат, то ли просто находя нужным это произнести. Ее фарфоровое личико скривилось в печальной гримаске.   Проводив убежавшего охотника своим неизменным взглядом, Кукла педантично оправила юбки, смахнув с них несуществующие пылинки... жестом, который явно появился в ее арсенале совсем недавно. Приведя себя в идеальный порядок, она скользнула к могильным плитам, раскиданным по саду и сейчас, быть может, способных стать не самым приятным воспоминанием для охотников. Легким движением она опустилась на колени перед самой большой плитой, складывая суставчатые кукольные пальцы в молитвенном жесте. Бледные губы зашевелились, произнося тихие слова молитвы.   - О Флора луны и снов, о мимолетная прихоть древних и их созданий, храните добрых охотников. Пусть они пребудут в безопасности и найдут утешение. Пусть пленившая их охота закончится и останется лишь смутным воспоминанием...

Кукла   Он испустил отчаянный вопль и занес меч над головой.   - Добрый охотник чем-то расстроен? - послышался у него за спиной размеренный встревоженный голосок Куклы. Она приблизилась своей скользящей походкой, склонив голову набок - почти как соломенная жертва Лива. Зеленые глаза внимательно вглядывались в затылок охотника. - Охота - трудное испытание для многих. Не стоит расстраиваться.

На самом деле, привет надо отправлять в метро. Я езжу обычно на метро, это единственное моё пригрешение против реализма. Просто очень люблю трамваи. Хотя сути дела это не меняет - я и в метро предаюсь дорожной медитации.

сейчас все охотники в убежище, отходят после первого забега. Конкретный персонаж во всех событиях мог не участвовать.

Можно. И нужно. Мясо же.

Все, финальный пост дописан. Пожалуй, попрошу прощения, кажется, имели место некоторые проволочки в выкладывании постов. Мне следовало прописать все с самого начала, а не держать в голове голый сюжет. Технически: охотники вернулись в убежище. Там все так же, мастерские персы на месте, можно докопаться. В голосовании лидирует Старый Ярнам, а значит... Ну, не ща, а к вечеру. К милым подземельям и знаниям охотники стремятся меньше всего. Ничего, орки тоже думали, что образование не для них...

Выбор: найти служителей Церкви   Вы не смогли сделать ни шага вслед исчезнувшей в тенях фигуре. Быть может, оно и к лучшему - обезумевшему охотнику явно сейчас не хотелось какого-то общения. Едва ли ему захочется когда-нибудь говорить с людьми. Вырвавшись из плена мрачных мыслей о судьбе несчастного, вы молча переглянулись и двинулись к выходу с проклятого кладбища, чье умиротворение сменилось мрачной тревожностью. Против воли вы вздрагиваете в ответ на каждый случайный звук, сжимая оружие и ожидая, что из-за угла выскочит огромная фигура с секирой на перевес. Но никто не выскочил.   Вас вновь приняли в свои объятия улицы, играющие контрастами то густой тени, расчерченной идеально ровными полосами лунного света, в котором кружились незаметные взгляду пылинки; то светлых пространств, прорезаемых тенями шпилей и ветвистыми узорами редких невысоких деревьев. Вы слышали о том, что где-то тут сохранилось место, куда неприкаянные и несчастные, находящиеся на грани отчаяния или безумия, могут прийти и попросить хоть какой-то помощи. Вам хотелось бы в это верить, пусть улицы и выглядели так, словно Церковь забыла о своих чадах и бросила попытки их излечить.   По некоторым признакам вы все же находите искомое место - сравнительно небольшое здание с маленьким двориком и фонтаном перед ним, давно пересохшим и заполненным только сухими листьями от растущей рядом скособоченной ивы. Под деревом, ближе к высоким зарешеченным окнам серой грубой лежит какая-то одежда, некогда, по всей видимости, довольно роскошная и украшенная в стиле церковных мантий. В лунном свете над входом серебрятся пообносившиеся буквы: "Клиника Йозефки". Те, кто пробыл в городе чуть дольше, могли слышать о Йозефке. Не то чтобы она пользовалась широкой славой, но ее порой выделяли в числе прочих клириков Церкви за бесконечную доброту и заботу.   Вы поднимаетесь по шатким старым ступеням, ведущим от входа на второй этаж. Место не отличается положенной больнице чистотой, в углах скрывается плохо различимая грязь и пыль, стены в потеках, некогда кремовые обои местами отошли, обнажив куски штукатурки под потолком. На вершине лестницы горит тусклый огонек керосиновой лампы, позволяя разглядеть красивую деревянную дверь с аккуратными небольшими цветными стеклышками. Правда, и дверь носит на себе следы времени: сквозь стекло невозможно что-то толком разглядеть. Но на ваш стук немедленно раздается ответная возня... правда, дверь никто не открывает.   - Что? Кто вы? Зачем пришли? - в голосе скользят высокомерно-испуганные нотки. - А... охотники... вас многовато для охоты. Обычно вы действуете поодиночке. Впрочем, я все же рада вас видеть, - женщина за дверью нарочито смягчает голос. - Вы просите о помощи? Какое... совпадение. Я как раз хотела вас попросить - если встретите тех, кто еще сохранил человечность и нуждается в помощи, отведите их в клинику Йозефки. Клятва Гиппократа, я помогу им. Да, конечно, я помогу им. А теперь ступайте, приведите ту девочку, о которой вы говорили. Я буду рада помочь. Ну же, давайте.   Из клиники вы выходите в некоторой растерянности, но решаете твердо следовать выбранному пути. Вы спешите к дому безумного охотника, чтобы забрать оттуда его несчастную осиротевшую дочь. Но увы, сколь бы торопливо вы не мерили лунные улицы, вы опоздали. Отец вернулся домой раньше.   Хотя и старый, но аккуратный домик встречает мрачной картиной: дверь сорвана с петель безумной силой и отброшена на десяток метров, косяк разворочен, словно в дом протискивалась тварь куда больше, чем обычный человек. Окно, сквозь которое вы беседовали с девочкой, разбито, и занавески грустно качаются от незаметных дуновений. Сквозь развороченный дверной проем вы видите полную разруху внутри. Входить, наверное, нет смысла. Вы никогда не узнаете, что именно произошло, и ваша первая охота заканчивается не самым удачным образом.   Быть может, в убежище вы сможете найти толику покоя.   Ивент завершён, всем спасибо за участие!

Выбор: промолчать   Тяжёлое, противное молчание повисло над могильными плитами, нарушаемой лишь слабыми, нечеловеческими всхлипами раздавленного горем охотника. Его плечи под тяжёлым плащом содрогались, полы шляпы совсем закрыли изрытое морщинами и гримасами боли лицо. Вы молчите, наблюдая, как под грузом своего горя и невысказанной вины этот несчастный человек теряет всё былое величие и даже звериную мощь. Отчаяние раздавило его.   Беспощадная луна равнодушно поливала эту печальную картину своим унылым, вмиг как-то посеревшим, набрякшим болезненностью, словно от старых госпиталей поднялось разом какое-то облако заразы и застило мрачное небо Ярнама. К этому предательски потускневшему лунному диску был обращён горестный не то рёв, не то вой, вырвавшийся из груди охотника, который больше не вернётся с охоты. В этом звуке уже не было человеческого. Он сорвался с места и бросился куда-то в глубину кладбищенских тропинок, в сторону от калитки, откуда вы пришли. Будучи слепым, он уже не разбирал дороги, с остервенением тараня каменные плиты, спотыкаясь о них, лязгая по граниту огромной секирой. Пару раз к небу опять возносился его жалобный вой.   Вы попытались стряхнуть оцепенение: пойти назад и сообщить девочке о смерти родителей. попытаться догнать бывшего охотника. двинуться на поиски оставшихся служителей Церкви.

Так-с, всем доброе утро, мастер близко, но еще не совсем, но на уверенном пути сквозь тернии сна. Еще где-то полчаса-час принимаются действия по текущему выбору, потом идем дальше.

Возможный саундтрек 1. I have to die a little Between each murderous thought. And when I'm finished thinking I have to die a lot... Leonard Cohen, "Almost Like the Blues" За окном проплывали довольно унылые пейзажи — мечта любого автора киберпанка или, по крайней мере, заготовка для воплощения фантазий Гибсона. Типичный спальный район — так можно было коротко и ёмко обозвать эту совсем не открыточную картинку под тяжёлым, цвета грязной ваты, небом, с которого слетали ленивые, медлительные капли скучного дождя. Он любил такую погоду: неяркую, "скучную", унылую, серую, заполнявшую собой всё вокруг, глушившую звуки и образы. В такую погоду люди стараются отгородиться от неба зонтами и капюшонами, укрыться в уютных магазинах и забегаловках, не выходить на улицу вовсе, и небо, будто сбросившее с себя налёт людских взглядов, становилось честнее. По крайней мере, порой ему приходила в голову эта мысль — сразу за шутками об одном столетнем школьнике из дешёвой саги. Он любил и этот пейзаж, идеально ровный до горизонта, образованного однообразными крышами многоэтажек. Как-то на дружеской посиделке обсуждался вопрос, любят ли они, приехавшие всего полгода назад, этот город. Он тогда без запинки ответил утвердительно, на что друг удивился, как можно любить эту серость посреди спального района. Но даже в серости находилась своя прелесть. Своя чистота. Вообще, почему-то при описании пасмурного дня посреди пресловутых однотипных высоток всегда принято вспоминать про грязь, "загрязнённые метафоры" так и просятся на язык. А ведь это, в сущности, порядочный обман: дождь не может пачкать; пока тучи роняют свои слёзы на грязную землю, земля становится чище. Смываются с тротуаров наносы мелкого мусора, этикеток, раздавленных рекламных флайеров, окурков и прочей незаметной дряни; цвета становятся чище и отчётливей. Словно начавшую зарождаться мутную плёнку конденсата стёрли с холодного стекла зимним утром. Редкие капли медлительно ползли по стеклу, вычерчивая рваные зигзаги. Мерный стук трамвайных колёс эхом раздавался в голове, странным образом гармонируя с неторопливыми синтезаторными перекатами и густым басом Коэна. Глаза бездумно скользили с одной витрины на другую, то и дело норовя вырваться выше, к тучам, к разрисованному лёгкими штрихами небу. В хороших романах такие моменты сопровождаются описанием внутреннего состояния героя: "На сердце у него было тяжело" или "Тяжким грузом висели на нём тревожные мысли", но ничего подобного не было. Его всегда развлекало мысленное рандеву со своим вымышленным литературным образом. Не в меру ретивое воображение услужливо подсовывало картину пера... нет, пусть будет машинка, стук колёс чем-то напоминает перебор старых шестерёнок и удары металлических лапок о бумагу. И вот писатель Гудвин, творец строки со стажем, описывает эту поездку: "На сердце у него было тяжело..." Проблема в том, что редко получалось уловить верное описание, а врать самому себе — это не только нечестно, но ещё и немного опасно. Тяжело не было. Хотя было с чего. Опять прекрасно начавшийся день как-то разбился. Не вдребезги, но... его "литературный" подход был слишком романтизирован. Он и сам это признавал. Восхищаясь тонким психологизмом классиков, вчитываясь вечерами в глубокий анализ героев, он поутру ехал в университет... нет, не с тяжёлым сердцем, будь оно неладно, учёбу он любил по целому ряду причин и, собственно, с радостью первоклассника на первое сентября закидывал за спину рюкзак с тетрадями и перекусом. Вот только не доставало тонкого психологизма. Давеча (красивое слово, правда? Хоть так добавим жизни сходства с классикой), обсуждая современную литературу с другом, слушая про героя детектива, который слабо реагировал на попытки его убить, безжалостно убивавшего, чтобы выжить, он было хотел осудить такой подход автора, привести примеры мятущейся жертвы, раскаивающегося преступника, да хоть бы достать гипотетический томик "Преступления и наказания"... как поймал себя на мысли, что эмоции уровня новомодных приходится встречать куда чаще, чем страстей уровня Достоевского. Если быть откровенным, то и в себе-то он не находил того натяжения чувств и нервов, которое описывалось великими. И кто ж тут прав?.. И каждый раз в дороге не было тяжело. Не было ничего тяжёлого в тяжёлом скольжении капель по стёклам. В музыке, перекатывающейся в дешёвых китайских наушниках. Только стук пишущей машинки, бьющейся в припадке литературного экстаза вымышленного автора. Возможно, так выходило от того, что крайне сложно было говорить с собой на тяжёлые темы. Даже с собой, за что он готов был подвергать себя строжайшему моральному взысканию. Даже Гудвин словно ленился переходить к содержательной части, растрачивая красноречие на живописание мизансцены. Самое любопытное было то, что душевная тяжесть и метание, надрыв — были знакомы. До боли почти физической, ощущаемой всем существом, почти как припадки князя Мышкина. Но это было там, в каком-то конкретном внешнем мире, за искажённым каплями стеклом. Там он мог бесконечно перебирать мысли о невысказанном признании; о страхе перед отсутствием взаимности, а пуще того — перед неискренностью, которую и сам порой отмечал в себе же; о подозреваемых pro и contra, постоянно тщательно сортируемых и приводимых в неутешительный порядок... Собственно, обыкновенное море стандартных мыслей, о которых каждому испытывающему их трудно говорить прямо, но которые составляют первые предпосылки к абстрактному счастью. Наверное счастью — хотелось бы верить в хорошую концовку, в вечное сияние чистого разума, в наступление момента, когда не жалко пустить титры из-за горизонта. Стандартных и самых сложных мыслей. Он подмечал, что к нему почему-то шли за советом именно по поводу этих мыслей. Это было несколько странно, сродни пользованию знаменитого сапожника, который без сапог. Порой такие чужие откровения вызывали порядочную досаду и желание прокричать в ответ о своих точно таких же нерешённых проблемах. О, временами досада даже прорывалась, естественно, не совсем в такой форме, но иногда выходило грубовато. За это приходилось испытывать искренние дополнительные угрызения совести. После чего можно было закономерно возвращаться на круги своя — читай, свои круги ада. Время от времени задавая вопрос: "Почему всё так сложно?" и самостоятельно же отвечая чужой, но уже привычной универсальной формулировкой: "А кому сейчас легко?". Наверное, было бы куда проще, если бы он просто рассказал о своих высоких и вечных чувствах. В конце концов, будучи неразделёнными, они не то чтобы прибавляли счастья в жизни, но вносили некоторую конкретику. Можно было бы отставить метания и ограничиться тяжестью. А то и болью, всяко лучше метания. Однажды такое уже было, и, пожалуй, с того раза осталась грусть... но, скорее, в светлых тонах. Неплохой урок, вот только история нужна человечеству не чтобы обходить грабли, а чтобы наступать на них раз за разом с довольным лицом и присказкой: "Это мы уж проходили, это мы отлично знаем". Он мог с определённым мазохистским удовольствием искать новые мысли, но каждая новая выходила чуточку более "не о том", чем предыдущая. Это как пытаться согреться, мастеря зажигалку для костра из спичечного коробка, зубочистки и шоколадки. Нет, вероятность, что повезёт, конечно, есть, но чертовски холодно. Притом что спички из коробка лежат рядом, мокнут под дождём. Даже если в ответ на его чистосердечное признание он услышит смех, строго говоря, он ведь знает, что переживёт это. Не считая того, что есть основания ждать лучшего от человека, в которого эта тонкая, проникновенная душа (с капелькой сарказма, но у всех свои недостатки) умудрилась влюбиться. А выходило только с затаённой тяжестью приезжать в ароматном утреннем трамвае к красивому зданию университета, гадая, в каком настроении она будет — весёлом ли, и тогда хотя бы удастся понежиться в лучах этого солнышка и побросаться шутками вместо конспектов, или мрачном, и тогда, переписывая длинные формулы с доски, останется только гадать о причинах. И заодно — искать их в себе (ну и что, что зря, зато "увлекательно"). И заодно — проходить по кругу те же мысли. Невольно возникал вопрос, как он до сих пор умудрялся не пить ничего крепче эспрессо. Ещё временами он завидовал тем, кто просил совета или помощи у него — таким людям требовались совет и помощь. Он же, считая это проявлением глупой (тут уже всерьёз глупой) слабости, сетовал на то, что у кого и каких советов просить, если все советы он может себе дать сам в сколь угодно наполненной или лишённой сарказма форме, включая крайности, непозволительные с другими людьми. Это было даже весело: писатель Гудвин давал рекомендации своему герою... Наверное, рано или поздно он скопит то спокойствие, то отсутствие надрыва, которое сулила дорога, нервный неуверенный звук в наушниках, скользящие по стеклу капли. Скопит достаточно, чтобы набраться духу. А пока следует извиниться, потому что опять пришлось придумывать глупые причины, чтобы оказаться в трамвае наедине с собой. Люди обижались, когда он, иногда излишне бестактно, отказывался ехать куда-то с кем-то. Просто в этом была его слабость — в том сакральном трепете, который вспыхивал, стоило отправиться в путь. В сущности, выходило-то — всего минут тридцать на всё "путешествие", но эти ровные минуты были ему дороги — не дороже тех людей, которые обижались, а просто как часть чего-то своего, как старый плюшевый мишка, которого безумно жалко выбрасывать, хотя нитки истлели, а один глаз куда-то затерялся. Стук замедлился, он покрепче обхватил поручень, чтобы не свалиться на грязный пол трамвая. Двери с лязгом открылись, вежливый электронный голос прорвался сквозь припев. Он приехал. Возможный саундтрек 2. * * * Совпадения и пересечения пугающе не случайны, ничто в тексте выше не является выдумкой. Кроме трамвая.

В общем и целом, по причине засыпания большей части играющего состава концовка ивента переносится на завтра, 12-13 часов по МСК. Всем спящим на клавиатуре - спокойной ночи!

Вообще, в зависимости от вашего выбора может быть еще довольно прилично. Есть вариант доиграть завтра после полудня.

Выбор: признаться, что вы охотники и прибыли по поручению дочери   Услышав про охотников, он весь словно подобрался, но менее угрожающим не стал - его не порадовало, что перед ним "охотники не местные". Словно доверия к своим коллегам по ремеслу он никакого не питал, скорее, наоборот, испытывал к ним презрение... и гнев. Но упоминание дочери заставило его отступить еще на шаг, а лицо в предательском свете луны все менее походило на звериную маску, натянутую на человеческий череп.   - Она... она послала вас? Чтобы найти меня? - голос тоже обрел большую человечность, а руки, сжимавшие грозное оружие охотника, упали, так что острие секиры коротко звякнуло по могилам. Но длинной рукояти он из пальцев не выпустил. - Почему... вас... она всегда была доверчива... как Виола... Вы... пришли предупредить меня? Она совсем одна... - голова его рванулась вверх, будто отсутствующие глаза искали лунный свет. - Одна ночью... не стоило ее оставлять... я... да, я вернусь, ночью ей требуется моя защита...   Нерешительными шагами он двинулся на вас, и вы дали охотнику пройти мимо, по тропинке, ведущей к выходу с кладбища. Он брел как-то нерешительно, опасаясь каждого своего шага, но, в отличие от вас, зная дорогу к выходу. Брел, пока чуть не споткнулся о так и оставшееся лежать у могил тело своей жены.   Его ноги подкосились, и могучая фигура упала на колени.   - Виола... нет... - страшный хрип вновь скользнул в его голосе, - Виола... кто... кто убил ее? - вы опять с трудом смогли разобрать слова. Ответ замер у вас на губах: сказать, что он повинен в смерти жены. сказать, что это вы убили Виолу. сказать, что вы уничтожили монстра, повинного в смерти Виолы. сказать, что вы не знаете, что случилось с Виолой. промолчать.

Выбор: использовать шкатулку   Тихие звуки простой мелодии плывут в замершем воздухе кладбища. Бывший охотник, надвигающийся на вас, вздрагивает и словно теряет большую часть своей грозной мощи - волны ужаса, исходящие от могучей фигуры, словно ослабевают, да и сам двухметровый гигант будто стал ниже ростом и уже в плечах. Окровавленная секира нерешительно опускается. Если бы не повязка на глазах, можно было бы сказать, что его взгляд растерянно бегает от одного нервного лица охотников до другого. Но только нос, мгновение назад обладавший звериным чутьем, дергается из стороны в сторону, выдавая недоумение.   - Кто... кто вы? - хриплый голос звучит так низко и... утробно, что слова едва удается разобрать. Охотник же делает шаг назад. - Где я? Отвечайте, я знаю, что вы здесь! - даже сквозь звериные интонации можно разобрать властный приказ, который чуть не сменяется рычанием. Секира вновь угрожающе поднимается. - Отвечайте!   На то, чтобы ответить, опять остаются мгновения: рассказать, что вы охотники, выполняющие поручение девочки. рассказать, что вы охотники, но не упоминать девочку. воспользоваться его замешательством и напасть первыми. представиться служителями Церкви, ухаживающими за кладбищем. промолчать, не заглушая музыку.

Выбор: следовать дальше   С каждым шагом дальше неясное беспокойство охватывает вас, а на ладонях, сжимающих оружие, выступает пот. Но отряд продолжает путь, не давая воли страхам. В сиянии луны, которое, кажется, становится все более торжественным, словно заменяет собой безмолвные фанфары, вам открывается просторная площадка, в центре которой высятся несколько великолепно выполненных надгробий. На некоторых даже установлены свечи, словно за этим клабищем все еще ухаживают, во что с трудом верится после запустенья ночных улиц.   Но здесь, в этой части царства смерти охотники не одни. Из-за безмолвного могильного гранита выступает высокая тень, ступающая почти совершенно бесшумно. Полы длинного плотного плаща подметают сухие листья, не издающие ни звука под тяжелыми шагами широких сапог. Богато украшенный камзол покрыт темными пятнами, и вам очень хотелось бы верить, что это не кровь... как и тягучие капли, скатывающиеся с внушительной секиры.   Широкие полы черной шляпы приподнимаются, но вместо ожидаемого взгляда звериных глаз вас встречает лицо, верхняя часть которого замотана грязными бинтами. Рот искажен страшной гримасой, приоткрывающей зубы - острые, звериные. Тяжелое дыхание вырывается из груди охотника, который перестал быть охотником.   Его глаза закрыты, но он поводит носом, и слепое лицо поворачивается в вашу сторону. Секира угрожающе рассекает воздух. У вас всего пара мгновений, чтобы принять решение: бежать со всех ног. обнажить клинки - пробил час охоты. вспомнить о шкатулке и совершить безрассудную попытку.

Выбор: взять шкатулку и помочь девочке   Девочка не знала точно, куда отправилась мама, лишь сказала, что перед уходом та упоминала Главный Госпиталь. Следуя этой наводке, вы двинулись к высокому - самому высокому в округе - зданию, увенчанному белоснежным, неоправданно ярким шпилем. Но в сам госпиталь попасть оказалось почитай что и невозможно: окруженный высокий забором из острых пик, госпиталь отгородился от мира массивными чугунными воротами, запертыми на новенький амбарный замок. Конечно, огнестрельное оружие, тем более такое, которое несли охотники, позволило бы проникнуть в здание, щерившееся темными пятнами десятков окон, но вряд ли на то же самое пошла бы мама той девчушки. Вы предпочли миновать здание, источающее атмосферу забытого мрачного величия.   За Главным Госпиталем начался новый забор, пониже, за которым, осиянное лунным светом, простиралось кладбище. Ряды и ряды могил не внушали какого-то особо зловещего трепета, если забыть о неестественно ярком сиянии чистого лунного диска. Печальные стражи прошлого просто несли свою вахту, храня безмолвную память о тех случаях, когда даже Церковь оказывалась бессильной. Оставалось лишь гадать, почему церковные клирики решили разместить кладбище в такой близости от собственных пациентов, тем более что местность явно не так давно была отдана под могилы: земля топорщилась небольшими холмами и овражиками, приспособленными под тропинки и сдерживающими натиск луны своими тенями.   И почему-то никак не встречались охотникам ворота. Бесконечный забор тянулся и тянулся вдоль опустевшей улицы, с противоположной стороны которой здания становились все меньше и невзрачней - приближался Старый Ярнам, трущобы города. Вы уже собирались повернуть назад и продолжить поиски где-нибудь в другом месте, как впереди показалась небольшая калитка. Она легко открылась, почти не издав скрипа, словно ей часто пользовались.   Следуя причудливым изгибам местности, вы углубились в ряды простых каменных надгробий. Царство печальной смерти окружило вас своей тишиной... но вот цепкие пальцы страха стискивают вашу душу: в тени одного могильного камня, чуть больше и роскошнее остальных, лежит тело женщины в красивом черном платье, украшенном большой красной брошью. В лунном свете рубины немедленно начинают играть алыми бликами.   Казалось бы, вы сделали все, что могли. Но вы чувствуете, что дальше вас ждут еще тайны.   Вы решаете: вернуться к девочке и сообщить о смерти матери. пройти вперед по тропинке.

@Плюшевая Борода, подразумевается, что охотники двигаются единым отрядом. Дело в том, что пойти туда или сюда - это элементы одной сюжетной линии. ^_^' Будем считать, что свое мнение твой герой высказал у хижины в рамках общего обсуждения, угу?

Выбор: искать охотника.   Найти прибежище старого охотника, о котором шла молва, не было так уж трудно - дома, в которых все еще просто жили, резко выделялись на фоне аккуратных больничных корпусов и однотипных гостиниц Церкви. Главным образом, это были довольно обшарпанные хижины или покосившиеся особняки, затерянные в сети переулков, простирающейся за главными фасадами центральной улицы, соединявшей Соборный округ со Старым городом. Эти дома не выглядели обитаемыми, хотя в парочке за занавешенными шторами теплился слабый свет. Но никто не открывал на стук, а в одном доме лишь пригрозили спустить собак, если "чертовы оборванцы" не уберутся тотчас со двора.   Лишь в одном, совсем небольшом домике не было слышно ни ругательств, ни поспешно задвигаемых засовов. Хотя привкус страха все равно ощущался: страх в Ярнаме давно стал самой дешевой разменной монетой.   На стук в очередное окно ответил тоненький голосок девочки, чье личико вскоре мелькнуло в узенькой щели между приоткрытой занавеской и стеной с облупившейся краской. Ей было всего-то лет шесть-семь, и она боялась разговаривать с чужаками, хотя окно и было забрано внушительной решеткой. Но страх одиночества в ней был сильнее.   - Кто... кто вы? Я не знаю вас... но вы похожи на охотников. Вы... вы не могли бы мне помочь? Пожалуйста, найдите мою маму... она ушла и не возвращается. Она пыталась найти папу. Папа опять не вернулся с охоты, и мама пошла искать его. Пожалуйста, вы можете найти её? Вы её сразу узнаете, у неё такая красивая красная брошь, это подарок! Пожалуйста, передайте ей это, - в приоткрытое окно протиснулась небольшая музыкальная шкатулка. - Она играет любимые папины мелодии. Мама забыла её взять. Вы ведь мне поможете?   Вы решаете... забрать шкатулку и отправиться на поиски. не брать шкатулку и отправиться искать клириков Церкви. попытаться проникнуть в дом девочки.

Мы тут по городу гуляем. Решили, в какой парк пойдем, теперь выбираем, на какой аттракцион. ^_^

Герман, походу, специально ржавые ружья подсовывает... XD И этот, опрос там тоже обновился, можно между делом переголосовать.

Отголосок два. Благие намерения Возможный саундтрек. Для Церкви ритуалы исцеления всегда были тем, что позволяло утверждать власть и сохранять влияние в городе. Кровослужение было самым популярным методом лечения, и клирики Церкви всё чаще проводили свои ритуалы, допуская до них всё больше людей. Со временем Церковь и её подразделения росли, так что в Соборном округе больше не оставалось места для многочисленных горожан и всё растущего числа приезжих, желавших приобщиться к великой власти крови. Тогда Хор включил в свои владения часть города подле роскошных шпилей соборов и часовен, начав перестраивать богатые особняки и лавки в больницы и гостиницы. Со временем новый округ рос, вбирая в себя соседние улицы, так что в самом почти центре города возник целый комплекс выкрашенных светлой краской, изящных многооконных домов, с портиков которых свисали святые знамёна Церкви, украшенные золотой каймой. По улицам сновали люди в белоснежных святых плащаницах, благодаря которым жители безошибочно узнавали служителей Церкви, врачей, помощников, а порой — и членов Хора, окружённых свитой и совершающих церемонии. Никто уже не скажет точно, когда горожане начали избегать светлых улиц и сохранивших роскошь первых хозяев особняков. Но молва о том, что от Больничного округа лучше держаться подальше, известна всем ярнамитам. Пожалуй, охотники только и рисковали бродить по улицам и заниматься своим ремеслом. Один вроде даже жил здесь. А еще говорили, что немногие церковники – те, что сохранили разум – продолжают бороться с болезнью. Хотя верилось в это с большим трудом. Дорога от убежища привела вас на улочки Больничного округа. Здесь царит тишина, лишь лунный свет почти слепит, отражаясь от светлых стен, да ветер играет обрывками ткани – то ли старых бинтов, то ли гобеленов Церкви. Нынче уже не разберешь. Итак, ваш отряд… идёт искать того охотника, что тут якобы обитает. идёт искать последних служителей церкви, которые продолжают лечить больных.

Итак, я готов давать вводную. Ивент не то чтобы длинный, но время занимает. Как и было сказано, упор делается на сюжет, но в процессе игроки могут наткнуться на драку (а могут и не наткнуться). Удачи.

Герман   - Оу.. Прошу прощения.  - чуть смутился Руди и отошел на пару шагов назад, чтобы ненароком не оставить хранителя и без второй ноги.   - Ничего, приспособишься, - скептически отметил Герман. - Если не убьешься до того... - себе под нос проворчал он, развернув коляску и подъехав к выходу на поляну.   ... но выстрел навскидку ушел немного левее, так и не поразив вожделенной цели. Хотя и наделал много шума.   - А ты не выглядишь так, словно взял ружье впервые. Только целишься слишком быстро. Может, тебя это и спасет. Я тебя нигде не видел? - он прищурил глаз.