Ллето скривил губы, хотя его лицо продолжало быть всё таким же идеальным. У данмерки из Дома Дрес, похоже, развилась куриная слепота или разом атрофировалось всё выше шеи – или она была фригидна, это тоже с трудом оправдало бы её, – если она решила проигнорировать его столь явно оказанное внимание. Он выпрямился, вздернул подбородок и гордой твердой поступью направился к выходу с мгновенно остекленевшими глазами, абсолютно равнодушными к окружающему большинству людей. Теперь его единственным желанием было добраться до поместья, по возможности не прирезав какого-нибудь зарвавшегося н'ваха сразу после этого торжества толерантности к низшим расам.
Сегодня он слышал кое-что. И теперь он знал, что должен многое сделать этой ночью. СОСЕДИ
Ллето поглядел в зеркало, прикрыл глаза и, набрав ладонями холодной, почти ледяной воды, плеснул себе в лицо. Малоприятная процедура, однако он считал, что резкий контраст температур порой необходим – он улучшает работу кровеносной системы и освежает кожу, уставшую за долгий рабочий день на этом куске пыльника, известном как Вварденфелл. Кроме того, Ллето казалось, что ледяная вода приводит мысли в порядок, остужая рассудок, возвращая его обладателю точный, холодный расчет. Сегодня вечером это было необходимо.
В создании образа вокруг персоны за время её пребывания в высшем свете всегда играли роль множество факторов. Внешний вид, образованность, знатность и богатство рода, собственное состояние, ступень в карьере, репутация в тех или иных кругах – игравшая как положительную, так и отрицательную роль, – высказываемые политические взгляды и лояльность к власть имущим, манера говорить, стиль одежды и стиль жизни, предпочтения в выборе половых партнеров, вкус, осведомленность о последних принятых условностях в моде, общая стоимость имущества, прическа, запах, манера испражняться, походка, даже почерк – все это складывалось в общее впечатление, которое либо открывало двери и раздвигало бедра, либо ставило на неудачнике крест, со сцены отправляя за кулисы. И, разумеется, свою лепту в отношение светского общества к индивиду вносило его соседство. По мнению Ллето, фактор соседства являлся наиболее непредсказуемым и совершенно независимым от того, кто от него в действительности пострадает, что делало его источник претендентом на преждевременную утилизацию.
Будучи жителем поместья на Хлаалу кантон Плаза, Ллето имел достаточно уважаемое соседство в кругах Великого Дома. Слева и справа от него проживали две старых семьи исконной данмерской аристократии, носящих подозрительные родовые имена Монет и Капул, которые всё время своего существования занимались постоянной конкурентной борьбой и снискали уважение в светском обществе Вварденфелла благодаря упорству, прямоте и безжалостности в достижении цели. В этом циничная и меркантильная часть Ллето Хлаалу видела лишь плюсы – соперничество в любой сфере всегда оборачивается большой выгодой для каждой стороны вследствие поразительной самоотдачи ради окончательной победы, особенно если это подстегнуто кровавыми жертвами далекого прошлого или недавних дней. Через два дома, в слишком роскошном двухэтажном особняке, жил, пожалуй, самый одиозный и могущественный из советников Хлаалу – имперец Крассиус Курио, также известный в перешептывающихся за его спиной кругах Братьев Дома как "Дядюшка Крассиус". Старик Курио всегда являлся притчей во языцех Дома Хлаалу: это эксцентричный и экзальтированный аристократ, драматург и меценат, занявший свое место в Великом Доме исключительно благодаря своевременным вложениям в экспорт эбонита с острова на континент много лет назад, который развлекает себя авторством и публикацией пьес эротического содержания, а также совращением, растлением и сексом с молодыми и еще более беспринципными, чем сам Ллето, карьеристами и карьеристками. Избежать над собой кураторства этого похотливого старого хрыча Ллето Хлаалу удалось только благодаря знатности его рода в Нарсисе и вовремя заведенным здесь знакомствам с нужными людьми, что позволило самостоятельно выбрать покровительствующего советника, номинально нанести его имя и подпись на бумагу и снова отпустить Ллето в свободное плавание. К слову сказать, по прошествию пары месяцев нечестных сделок, рукопожатия с коррумпированными деятелями, подлога информации конкурентов, шпионажа и прочих мелких забот Дома имя куратора совершенно выпало из его головы, и при необходимости он просто перебирал имена известных ему советников, сопровождая ложь уверенным взглядом и обольстительной улыбкой. Другими соседями были семья аристократов из Морнхолда, представителей которой он видел лишь дважды и смутно догадывался об их именах, приходившаяся одной из претенденток на престол Фестхолда надменная альтмерская старуха Аннелиан, за крупную сумму покинувшая Саммерсет и теперь, после смерти своего мужа, члена Дома Хлаалу, медленно проигрывавшей своё состояние на крысиных боях, а также Энит Варла, молодая и легкомысленная жена данмерского работорговца Юлуса Варла, гоняющего зверье с границ Чернотопья в на суранский Рынок Рабов.
До последнего времени Ллето знал о ней немного. Юная, легкая, черноволосая Энит не пользовалась популярностью среди светских львиц, определявших простушку с первого взгляда, а горячие головы данмерских ухажеров остывали сразу при упоминании имени Варла. Юлус, помимо состояния, славился также слухами о заболевании корпрусом, и в глазах мужской половины его привлекательная супруга Энит, которая обладала прелестной фигурой, томным взглядом и наверняка была не прочь хорошо поразвлечься в отсутствие мужа, из-за возможности подхватить это представлялась всем хуже самой дешевой шлюхи из Квартала Чужеземцев. Более того, Энит Варла из-за своего низкого происхождения была совершенно невежественна: неспособность отличить красное полусладкое братьев Сурили в бочке из дуба от красного полусладкого братьев Сурили в бочке из сосны, отсутствие представления о правящем совете Великого Дома Хлаалу, пока остальные судорожно читали их имена, как мантру, перед каждой серьезной сделкой, а также проявления этого гадкого, отвратительного латентного аболиционизма – все это делало из нее не просто нежелательной, а совершенно невыносимой собеседницей. Однако из-за её мужа, приличного гуляки, сколотившего на рабстве достойное состояние и не забывающего промышлять иными способами времяпрепровождения, все старались относиться к ней хотя бы снисходительно. И это действительно получалось – до тех пор, пока высший свет не потряс слух об её порочной связи с каким-то каджитским наёмником из Квартала Чужеземцев, которого видели входящим в поместье Варла глубокой ночью. Когда этот слух разлетится, под угрозой окажется не только репутация дома Варла, но и всех её соседей: Ллето слишком хорошо знал мышление вварденфелльских сливок общества, чтобы тешить себя мыслью, что никто из них не подозревает его в сношении с этой вырвавшейся со дна благодаря счастливой случайности девкой. А теперь, когда на руках у них будет слух об её порочности, он определенно попадет в опалу.
От одной мысли, как это повлияет на его карьеру и репутацию, руки Ллето задрожали, и он прикончил дорожку сахара, чтобы вернуть здравие рассудку и твердость чреслам. Эта сука не имеет права мешать мне, эта сука должна сдохнуть, эта каджитская подстилка, должна. Уняв дрожь, он снова прокручивает в голове все детали предстоящей ночи, осматривает себя в зеркало – на нём зеленая узорчатая котта с застежкой в виде Луны-и-Звезды, темно-зеленые брэ и светлые шоссы, удобные темные туфли длиной больше шести дюймов, все укрыто непромокаемым плащом с тайным наспинным карманом с внутренней стороны, в котором лежат небольшие данмерские сюко, купленные у Мораг Тонг, и веревка, – отмечая, что выглядит отлично. Проверив, на месте ли оружие, Ллето кончает еще одну дорожку, отхлебывает от бутылки коллекционного бренди Дагот, стоимостью полторы тысячи дрейков за бутылку, берет в руку зеленую стеклянную бутылку из-под жучиного мускуса Телванни, предварительно опустошенную и вновь заполненную из трехлитровой емкости суджаммой, и выходит в темноту.
Хлаалу кантон, или "поселение Хлаалу", как именуют этот район Вивека простолюдины и трепачи, в это время был пуст. Вдалеке мелькнул огонь ординаторского факела, и Ллето с трудом прогоняет мысли о столкновении с ночным патрулем во время окончания его вечеринки. Идти здесь недалеко, поэтому он сбавляет шаг, расслабляется, напускает на себя облик обычного Ллето Хлаалу и стучит в тяжелую дверь поместья Варла.
— Да-да?
— Госпожа Варла? — ровно произносит он. — Простите, но я не веду разговоров через дверь.
Сначала идет заминка, затем возня с замком, которая, кажется, длится целую вечность. Ллето с трудом отвлекает себя от мысли выбить дверь ногой, расправившись с этой сукой прямо здесь, в проеме поместья её мужа, и приветливо улыбается Энит.
— А, господин Рорис! — восхищенно произносит она, и Ллето с удовлетворением отмечает, что она действительно рада его видеть. Должно быть, она знала о своем соседстве с ним, однако ни на одном из общих вечеров не решалась подойти. Или решалась, а Ллето сделал вид, что не знает её, возможно и такое.
— Ну разумеется, — очаровательно улыбается Хлаалу. — Я просто не знал, чем себя занять, и решил скоротать вечер, — он словно невзначай демонстрирует бутылку, — в приятной компании. Вы ведь не против? — смотрит Ллето ей прямо в глаза. Кажется, в них тайное желание и крайнее смущение.
— Ну что вы, господин Рорис, я... Только я... — Варла пытается что-то сказать, пока он представляет её висящей на крюке, затем: — У меня сейчас миледи, но я уверена, она не будет против вашей компании. Как вы на это смотрите?
Еще бы она была против, думает Ллето, прикидывая новый расклад. Еще один человек в доме это хуже, чем отвратительно, и сейчас самое время случайно выронить бутылку, рассыпаться в извинениях и сказать, что пошел за второй. Но тогда Энит Варла доживет до завтра, возможно, даже начнет пытаться с ним здороваться и говорить на людях, что неизменно приведет его к краху. Он уже утвердился в своих помыслах, и еще одна жертва на пути – это не помеха, а способ растянуть удовольствие.
В гостиной, на мягкой плетеной кушетке с подкладкой, расположилась вторая особа. Её звали Интрис, она была рыжей имперкой с лисьей мордочкой и сверкающими глазами, одетая в красное шелковое платье с бусинками жемчуга. Энит была одета в облегающее фигуру черное платье, которое, должно быть, стесняло шаг, но сидело отменно. Они с Ллето сели на два плетеных кресла-качалки, и тут Хлаалу заметил пару пустых бутылок флина, стоящих под низким квадратным столиком из гидеонской ивы. Затягивать смысла не было, и он поставил свою бутылку на всеобщее обозрение двух дам, с улыбкой дав хозяйке указание принять этот подарок. На стенах, рядом с черимским гобеленом, висела какая-то нордская мазня, повешенная туда словно по чьей-то чудовищной ошибке вместо должного места – пламени костра, например.
— Р-рорис... Это ведь такой данмерский святой, верно? — сквозь хмель пытается проявить чудеса образования Интрис, лукаво улыбаясь Ллето.
— Да-а, — протянуто отвечает Энит, докончив еще один бокал. — Покровитель нищих и п-пилигримов. Он снял свои башмаки и отдал нуждающимся, а по-потом, — она делает глубокий вдох, — переоделся нищим, чтобы узнать, как живет бедный простой люд. Мама всегда читала мне "Жития святых" перед сном, — зачем-то произносит она, затем недоуменно смотрит на Ллето.
— Р-рорис, милый, а что ты...
— Если желаете идти путём гордости за свой народ и племя, следуйте по стопам Святого Рориса Мученика, покровителя мебельщиков и караванщиков, — медленно произнес Ллето, обматывая руки суконной сканью на манер перчатки. Бинт должен быть толщиной с расстояние открытой ладони между краем основания большого пальца и указательного, чтобы обеспечить плотность и надежность во время работы по груше. — Захваченный в плен аргонианами прямо перед Арнезианской войной, Рорис гордо отказался отречься от веры в Трибунал, несмотря на жестокие пытки аргонианских волшебников, — продолжает он, затягивая в бинт вторую руку. Ткань должна быть достаточно жесткой, чтобы не перетереться и не порваться в самый разгар тренировки, и покрывать костяшки рук, защищая их от повреждений. — Месть за замученного Святого Рориса и жажда справедливости были объединяющим девизом во время Арнезианской войны.
Пока что в их глазах непонимание. Недоуменный взгляд, сопровождающий отточенные, механические действия Ллето. Все вокруг стало холодным и резким, цвета перестали иметь значение, вес предметов, наверное, тоже. В их крови плещутся как минимум по литру флина, бутылка суджаммы и легкий бонус в виде половины пузырька снадобья от бессонницы, купленного у аптекаря Квартала Чужеземцев Аурана Фрерниса. В его крови – только чистый эльсвейрский лунный сахар, растолченный и принятый внутрь через нос.
— А ваш сраный покровитель нищих и убогих – жалкая святая Рилмс. Рилмс, Варла! — он срывается на крик, на лбу проступают капельки пота. В глазах девушек стекленеет ужас. — Рилмс, тупая ты сука!
Первый же удар с неприятным хрустом ломает ей нос, и, чтобы не концентрироваться на звуке, Ллето наносит боковой в висок. Энит падает на кушетку, из её лица бьет бордовый ручеёк, пропитывая прекрасные простыни из Имперского Города.
Интрис оказывается более сообразительной и принимает попытку к бегству, прыгая за кушетку, но ноги её не слушаются, и она падает на твердый каменный пол лицом. Энит вряд ли очнется сейчас, поэтому Ллето решает, что у него есть немного времени для отведения души. В руках появляется кусок веревки, который оказывается во рту имперки на манер вожжей у таких любимых в Сиродииле лошадей. Хлаалу никогда не хотел себе гнедую лошадь, ему по души были черные жеребцы – они выглядели куда стройнее.
Нужно постараться сделать себе приятно без кровопролития. Для одной Энит Варла, растерзанной ревнивым каджитом-любовником, будет слишком много крови, поэтому для начала Ллето ломает имперке пальцы на правой руке. Затем на левой. Они так забавно отогнуты назад, что напоминают рожки на лысине скампа, и Хлаалу, представив рожки из пальцев, начинает смеяться. Смех прервал сильный запах мочи, и раздосадованный Ллето саданул кулаком по голове Интрис, напомнив, что леди не ведут себя так. Барензии тоже было больно, и сложно, но ведь она не позволяла себе проявить такую слабость? Ну разумеется. Чтобы имперка усвоила урок, он перевернул её и начал тыкать лицом в образовавшуюся лужу с такой силой, что у нее пошла носом кровь, прямо как у лежащей на кушетке Энит. Кажется, Интрис стонет что-то, но Ллето делает вид, что они не знакомы, и продолжает её избивать. Спина и руки девушки теперь покрыты гематомами, кое-где кожа рассечена, она захлебывается. Нужно поменьше крови, напоминает он себе, поднимается и наступает лежащей имперке на лицо обеими ногами, держась за спинку кушетки и балансируя. Она какое-то время сучит руками, затем её бьет дрожь и, слава Альмсиви, она наконец задыхается. Чудно. Он снимает плащ, достает сюко из кармана и кладет на кушетку, затем заворачивает труп Интрис в ткань плаща и обвязывает веревкой, оттаскивая к выходу. Другой веревкой он связывает руки миледи Варла, цепляет её за отличный настенный крюк, предназначенный для хранения оружия, и надевает сюко. Они сидят хорошо, плотнее, чем обычно – это, разумеется, из-за бинтов, но Ллето расценивает это как хороший знак.
Каджиты – одна из девяти основных разумных рас, населяющих континент Тамриэль. Внешне они напоминают человекоподобных кошек, если мы говорим об их самой распространенной разновидности в Морровинде, сутай и сутай-рат. С их родного языка, Та'агра, слово "каджит" переводится на общий как "житель пустыни", и это не случайно: исконной родиной каджитов традиционно считается Эльсвейр, край песков и барханов. Чтобы выживать в суровых условиях пустыни, им приходилось стать проворными и ловкими, а за неимением практически никакого достойного оружия или хотя бы материалов для его изготовления требовалось найти его альтернативу. Таким оружием стало то, чем этих зверолюдей наделила природа – острые клыки и когти, что привело к развитию системы рукопашного боя, не имеющей аналогов в остальном континенте. Для не-каджитов доступно название лишь одного из стилей, который на тамриэлике известен как "Дождь-на-песке". Ллето ни разу не видел применение хваленого боевого искусства кошек на практике, если не считать размахивающего лапами пожилого каджита, который пытался защитить караван от работорговцев. Поглядев на замысловатые фигуры, которые демонстрировал старик, Ллето пожал плечами и застрелил его из арбалета, попав в глаз и пробив болтом заднюю стенку черепа.
Сжимая сюко, Ллето сначала нанес по Энит два удара наотмашь, разорвав платье, острыми когтями ранив плечо и грудь. Затем поглядел на следы и, обнаружив их вполне сносными, ударил бедро правой ноги. Вновь брызнула кровь, и Ллето машинально отступил, чтобы не дать запачкать суконные шоссы. Энит просыпается и стонет, и он с отвращением бьет её по лицу: теперь с него свисает кусок щеки, напоминая язык только что застреленного гуара. Он бьет её снова и снова, оставляя на теле рваные раны когтей, до тех пор, пока не решает, что этого достаточно. Взяв сюко в левую руку, Ллето вытягивает из-за пазухи кривой риверхолдский нож и пробивает им шею миледи Варла, которая, открыв рот, пытается сделать вдох. Зная, что ей это не удастся, он теряет интерес смотреть на умирающую и вытаскивает свернутую бумагу, в которой хранятся рыжие каджитские волоски. Ллето рассыпает их, остатки сдувает на стремительно бледнеющую Энит и, скомкав, прячет лист в карман. Забрав сюко, пустую бутылку из-под жучиного телваннийского мускуса, пахнущую суджаммой, и сверток с телом Ингас, или как её там зовут, Ллето бросил последний взгляд на картину, постарался запомнить её и покинул поместье. Рубрика "Неинтересный пересказ"
