Тихо тикают часы, отмеряя беудержное время...
Тик-так, тик-так...
Сгорбившаяся на кровати фигура зябко передергивает плечами и поджимает колени к груди, неосознанно шаря ладонью по пижаме. Разыскивая карман, которого там никогда не было.
- Да где же они?.. - тихо шепчут в пустоту красиво очерченные, сейчас почти бескровные губы. Рука скользит по одеялу, проверяет под подушкой. Ничего. Губы мрачно поджимаются в линию.
- Отец будет ругать... - пауза, смешок. - А нет, уже не будет.
Тихий шорох за стеной... топот маленьких ножек?
С рваным выдохом широко распахиваются когда-то чайные, теперь же скорее желтые, словно волчьи глаза. Дождь, всего лишь ледяной зимний дождь шуршит по стеклу.
- Я нормальный! Нормальный, слышите?!. - вскочив, он стучит в дверь кулаками, - Верните мои личные вещи!
- Тише там! - тяжелые шаги останавливаются у двери, щелкает замок и дверь отворяется, являя бугая-санитара с обтянутой кожей дубинкой в руках.
- Чего шумим, звереныш? - криво усмехнувшись, осведомляется он.
"Звереныш" пятится, вновь забираясь на кровать с ногами, с ненавистью глядя на своего тюремщика.
- Верните их... - почти беззвучно шепчут губы. Снова попасть в мягкую со всех сторон конуру, где детские страхи
...они рядом, они идут за тобой...
снова оживают, заполняя мысли и сознание, совсем не хочется.
Хмыкнув, санитар уходит. Щелкает запор на двери, шаги удаляются, возвращая тишину, разбавленную тихим шорохом дождя по стеклу.
Фигура раскачивается на кровати, словно маятник.
В голове тихо тикают часы.
А ведь еще совсем недавно все было иначе. Осенью... летом... целую вечность назад...
... Папа, что это у тебя?
- Это часы, малыш. - мужчина улыбается, треплет шестилетнего сына по каштановым с рыжиной волосам.
- Краси-ивые. - детская ладошка тянется к медальону в мужской руке, беспрепятственно завладевая "сокровищем", чувствуя его приятную тяжесть.
- Когда-нибудь они будут твоими, Марк.
- Здорово. - часы возвращаются к хозяину, провожаемые восхищенным взглядом чайных глаз...
... - С Днем Рождения, Марк! Сегодня особенный день,день твоего восемнадцатилетия, и у меня есть для тебя особенный подарок.
"Что?" - в чайных вспыхивает искра интереса, и тут же гаснет. - "Ах да, часы". Он уже и думать о них забыл. Все мысли его сейчас о предстоящей вечеринке в снятом на весь вечер и ночь кафе в веселой компании друзей - и подружек, конечно же. Но это все потом - а сейчас послушный сын улыбается, принимая от отца семейную реликвию какого-то махрового восемнадцатого, кажется, века, и обещает беречь, хранить, не забывать заводить и раз в месяц непременно показывать мастеру...
Похмелье вечером следующего дня было особенно тяжелым. Проснулся Марк, на удивление, дома - а вот семейной реликвии при нем не оказалось.
"Отец меня убьет! Он меня просто убьет!" - билась в мозгу мысль, в разы усиливая головную боль.
Увы, матери пришлось сказать. Выражение ее лица было... непередаваемым.
Зато на семейном обеде неделю спустя он с улыбкой показал часы отцу, подтверждая, что заботится, бережет и так далее... внутренне содрогнувшись от взгляда матери.
Давая себе обещание, что подобного больше не повторится.
... Ему двадцать два, он стоит у алтаря, ожидая невесту. Оливия прекрасна в облаке белых кружев, похожая на дивное видение. Он влюбен и счастлив, над головой бьют колокола, наполняя храм хрустальным звоном. Динь-динь-дилинь - вторят им часы во внутреннем кармане.
Полгода спустя счастье омрачается трагедией - его родители гибнут в автокатастрофе. Все еще не конца осознавая масштабы трагедии, Марк вступает в права наследства. Увы, отец только начал вводить его в управление компанией, которвя сейчас грозит рассыпаться в его руках, как карточный домик. Хорошо, что старший брат Оливии, Эдвард, отлично разбирается в бизнесе. Он назначает его управляющим - они же семья, верно? - и с облегчением выдыхает.
А еще через несколько месяцев, собравшись с женой на отдых к морю, просыпается в совершенно незнакомом месте.
Комната небольшая, но удобная - широкая кровать, на которой он лежит, застелена свежим бельем приятной расцветки, напротив у стены столик, два кресла по бокам, у кровати небольшой комод, на полу круглый пушистый ковер. На пуфике у изножья кровати аккуратно сложена его одежда. Взъерошив пятерней волосы, словно это могло вернуть ему память о том, как он здесь оказался, Марк встает, подходит к окну, распахивает створки. За окном роняет листву пожелтевший сад, стоят скамейки, фонари... стылый осенний ветер врывается в комнату, холодит торс и босые ступни.
- О, Марк, зачем же вы открыли окно? Не надо так делать. - в комнату входит миловидная девушка в косюме медсестры, быстрым шагом пересекает комнату, и закрывает окно. - Если хотите выйти на улицу, сперва нужно одеться. - она улыбается ему, словно неразумному ребенку, показывая на сложенную одежду. Он уже собирается сказать, что как раз собирался одеваться, как взгляд замечает часы на стене напротив - стрелки показывают пять часов - утра?вечера? - но ничто не разбивает тишину. Время неправильно или?..
Летят на пол брюки, рубашка, ладонь подхватывает пиджак, разворачивая его, вторая ладонь быстро проверяет внутренний карман.
Часы на месте. Но они молчат.
Девушка что-то успокаивающе говорит, кажется предлагает присесть, и он послушно садится, сжимая медальон в ладони. С тихим щелчком снимается крышка, чайные глаза мрачно изучают циферблат. Стрелки стоят, застыв на половине третьего. Завод держится чуть больше суток, а значит... Сколько он уже здесь? Почему ничего не помнит?..
Взгляд поднимается не девушку в белом халате. Она должна знать.
От услышанного Марк замирает, широко раскрыв глаза. Он - что?!..
Напал с ножом на брата жены, крича, что именно тот виноват в обвале рынка?! Пытался убить супругу, бросившуюся их разнимать?..
И находится здесь, чтобы отдохнуть и прийти в себя? Поправить душевное здоровь?! Он не псих!
Ну что вы, конечно же нет - девушка успокаивающе гладит его по руке, а вошедший следом мужчина со столь же мягким голосом аккуратно вновь усаживает его на кровать. Маленький автоматический шприц в его руке он замечает лишь почувствовав укол в плечо. Почти безболезненный, но от него почти сразу хочется спать.
Зато удается узнать, что здесь он всего лишь вторые сутки. С его женой и братом все в порядке. Супруга очень беспокоится о нем. Нет, увидеть ее нельзя, но как только ему станет лучше... Когда? Когда доктор разрешит. Курс лечения продуман до мелочей, завтра назначат процедуры...
Оставалось лишь кивать, соглашаясь, и думать... И мысли те были совершенно не радостными.
Из его памяти выпало три дня - день, когда он якобы напал на свою жену, и остальные здесь, во сне. Ему нужно правильно питаться, побольше гулять, много отдыхать, не нервничать... Этакий закрытый санаторий, где он был отнюдь не единственным пациентом - они постоянно пересекались в саду, обмениваясь ничего не значащими фразами.
Практически ежедневно Марк посещал кабинет на втором этаже, с широким арочным окном, и акварелью с цветами и морем на стенах. Там его усаживали на мягкий диван, иногда поили чаем, и просили рассказать, как прошел день. И он рассказывал - о событиях дня, о детстве, о родителях... Немного, лишь бы оставили в покое.
Еще были уколы, после которых неизменно клонило в сон и таблетки, утром и вечером. От таблеток он старался избавляться, по возможности.
Увидеться с Оливией или с кем-либо еще ему так и не позволяли.
Он чувствовал себя зверем, запертым в пусть комфортабельной, но клетке.
Усевшись на скамейку в саду, он сжимал в ладонях медальон и закрывал глаза.
Тиканье часов успокаивало.
Моросил унылый осенний дождь, разогнав всех прочих гуляющих, влажно блестели скамейки и пожухлая бурая листва под ногами. Сойдя с дорожки в дальнем углу сада, Марк захотел рассмотреть поближе мраморную статую в глубине... и не сразу заметил, что в беседке неподалеку кто-то есть. На первый взгляд, казалось, там просто целующаяся пара, но потом... Чайные глаза расширились, не веря увиденному.
Динь-динь-дилинь - мелодично пропели часы, отмеряя прошедший час. Он вздрогнул, делая шаг назад.
Парень в беседке обернулся.
- Я ничего не видел... - пробормотал Марк, - Я ничего не видел! - уже кромче, срываясь на крик, разворачиваясь, оскальзываясь на мокрой листве и бегом рванув обратно в здание.
Думать об увиденном не хотелось.
В тот день он услышал их снова.
Они скрывались в шуме дождя и скреблись в окно.
На следующий день гулять он не пошел, сказав медсестре, что, кажется, немного простыл - и получив два укола и дополнительную горсть таблеток.
А еще через день его перевели в другое крыло. "Нужны дополнительные анализы, а необходимая аппаратура как раз там." - улыбаясь, сообщила пришедшая за ним медсестра, - "Это всего на пару дней, не волнуйтесь". Рядом с ней стоял рослый санитар - видимо, для убедительности.
Выделенная ему комната отличалась от прежней, как спальня от кладовки. Не только размерами - никаких обоев, ковров, занавесок. Решетка на окне. Из мебели лишь кровать, на ней матрас, подушка, одеяло. Дверь оказалась запертой на ключ, в ответ на его крики в ней открылось окошко и грубый голос велел сидеть тихо и не нарываться.
Стемнело, под потолком зажглась россыпь вделанных в потолочную плиту тусклых лампочек.
Ужин принесли прямо в палату, на пластиком подносе, в пластиковой же посуде. Не отвечая на вопросы, вошедший следом врач сделал ему укол, посмотрел зрачки и вышел.
Так и не прикоснувшись к еде, Марк лег на кровать, положил ладонь с медальоном под голову и, закрыл глаза, слушая тиканье часов.
Утром часы пропали, а с ними - его одежда, обувь, расческа, записная книжка и обручальное кольцо.
Он был одет в пижаму невнятного серо-голубого цвета,на полу обнаружились плоские серые больничные тапочки.
В сером сумраке разгорающегося утра ему почудились круглые, упругие шары, тенью скользнувшие под кровать...
Сколько он уже здесь?..
Дни слились в сплошную череду, порой совершенно выпадая из памяти. Уколов стало больше, таблеток меньше - с того момента, как санитар засек, как Марк избавляется от спрятанных за щекой таблеток, выбрасывая их в окно. Теперь таблетки глотались при нем, с требованием открывать рот после. Не откроешь - его откроют за тебя, с риском вывернуть челюсть. Хотелось выть, хотелось разбить себе голову о стену... он пробовал... жаль, что ничего не вышло...
Разговоры теперь больше напоминали допросы, и он уже и сам не мог с уверенностью сказать - видел ли тогда поцелуй - или острые клыки, блеснувшие в неверном свете фонарей на лице обернувшегося парня. Отдушиной оставались лишь прогулки: да, в одиночестве, под присмотром, в маленьком дворике, огороженном решетками, которые не скрывал облетевший кустарник. Зато там была скамейка, и если сесть на нее, откинуться на спинку и смотреть лишь в небо - можно было хоть ненадолго ощутить себя свободным.
Женщина, странным образом появившаяся в его палате уже после того, как щелкнул замок на двери, сперва была воспринята еще одной галлюцинацией.
Но мере того, как она говорила... тени скакали по стенам, тиканье часов превратилось в набат... Свобода. И нет, по тому, как отзывалось что-то внутри на ее слова, это точно не было провокацией. В остальном же... Плевать на принцев, сокровища, и то, что, возможно, эта странная женщина тоже безумна.. Она предлагала ему - свободу.
- Да! - потускневшие, желтые глаза, казалось, вспыхнули изнутри, - ДА!
Вернув свободу, в первую очередь он вернет себе то, что всегда принадлежало только ему.
– Прекрасно, – сказала она. Тени расступились, и теперь можно было разглядеть бледное лицо, седые волосы, собранные на затылке в строгий пучок и белый лабораторный халат, на котором висел бейдж с именем “Мэри”. – Если эксперимент пройдёт удачно, нас ждёт совсем другая жизнь. Если же нет… что ж. Лучше не думать о том, что сюжет нашей история может принять трагический оборот, – сухая улыбка скользнула по губам “Мэри” и она посмотрела прямо в глаза. – Когда придёт время, мой голос тебя разбудит. А сейчас – усни!
Подчиняясь приказу, он послушно опустился на кровать, закрывая глаза.
Впервые за последние месяцы засыпая с улыбкой на устах.
