World of Darkness: CtL «A Terrible Beauty» — Dream To Lacerate

[Beaver]

Слишком рано Фея списала Волка со счетов. Слишком. Но ничего, он ещё сумеет удивить её, пожалуй. Интересно, ей нравятся сюрпризы? В любом случае он намерен преподнести ей один. Возможно, последний в её жизни, возможно — в своей, а возможно, ни для кого не последний. Но это неважно, главное — чтобы девчонка спаслась.

— Оставь её, тварь! — собрав волю в кулак и прекратив смеяться, из последних сил прорычал Ричард и поглубже вонзил когти в ступню ведьмы.

…вернее, попытался. Она успела ловко отдёрнуть ногу, что расстроило его в высшей мере, мягко говоря.

И никакой он не блохастый, между прочим. С гигиеной у него всё в полном порядке.

[Тaб]

Потерянные

Отчего они принимают тебя не за ту, кто ты есть? Поёт ветер балладу столь старую, что, стоило б ей, не одну сотню лет, как в землю сырую зарыться. Отчего они видят в тебе Королевства старого всполохи, а не Осени сумрачный дух? Под ногами листва шелестит, и пронзительней музыки звук тот. Отчего вспоминают старые клятвы, забытые всеми богами, кто жили, живут, а ль жить только будут, коль час их пробьёт? Мертвецы вопрошают, побледневшими дланями землю сырую буравя. Отчего ты забыла свой истинный лик, что страх внушал нечестивцам, недвижимой богиней был тем, кто о ней ничего не слыхал, возлюбленным же даровал те блага, которые им и не снились? Смеётся лорд многоликий средь царства кривых зеркал. Отчего ты забыла Грёзы печать, не дающую мне из-под сводов Башен тюремных, на землю сырую ступать? Грому подобный глас Короля слышен в каждой слезинке, что земли, со звоном коснулась, прежде времени очи покинув. Отчего ты ещё не проснулась, после Грёзы, которой не видно конца, что подвёл бы скорбный итог бытию, лишённому страсти? Шепчет на ухо та, что была, той, что нет, и той, что стать предстоит, Змию подобно плоский круг тот замкнув, что дырою зияет на судьбы плащанице, изукрашенной мириадами звёзд.
— Хладное железо… — повторяет Ведьма за Потерянной, слово в слово, вонзив карминовые очи в лезвие, блестящее в свете луны, что застыла над их головами. — Значит, — она замирает, сжав кулаки, обагрённые собственной кровью, — все эти дни, все эти годы, все эти столетия, мне нужно было лишь поддаться этому страстному порыву, и, казематы, воздвигнутые силой клятвы, длиною в вечность, обрушились бы на головы всех, кто осмелился подойти ко мне, хоть на шаг. — с тонких губ срывается истерический смешок, худое тело Ведьмы вздрагивает, будто от холода, глаза стекленеют. Она больше походит на куклу, плоть которой, незримый мастер только готовится обагрить последним слоем краски. На труп, из которого, мастерски, вынули внутренние органы, а затем залили формалином, чтобы, хоть ненадолго, придать ему облик, подобающий королю. Хрупкий кокон, внутри которого таится зародыш будущей бабочки. И, прямо сейчас, этот золотистый кокон, эта белёсая скорлупа, эта бледная плоть, готовится треснуть…
Время замирает, но правит им больше не Осенняя ведьма, чья власть над проклятой землёй не ведает границ. Звуки стихают, но приказывает им больше не Согбенная старуха с очами, подобными бездонной яме. Врата меж явью и забытьём отворяются со скрипом, терзающим слух, но ведает ими вовсе не Хозяйка Шварцвальда, презревшая коварный рок. Аркадия сочится сквозь плоть, окрашенную сетью трещин, точно масляная картина в Богом забытом музее. Аркадия, песней, щемящей сердце своих пленников врывается на поляну, в клочья разорвав ткань бытия. Аркадия, смутным силуэтом касается взора Потерянных, и память об этом образе обжигает хлеще раскалённых клещей, требуя, до боли сжать веки. Ведьма хватается за окровавленные виски, и нестерпимый свет прорывается сквозь плоть, трещащую, точно грубая ткань. Ведьма сгибается пополам, и кошмарный вопль, соловьиной трелью покидает вздымающуюся грудь. Ведьма обращает очи к небу, и тотчас, оболочка, что столько лет сдерживала невообразимую мощь разлетается в клочья, валя на землю тех, кто ещё стоит, заставляя, отчаянно глотать воздух тех, кто был в шаге от смерти, и, подобно Мессии из старых сказок, поднимая мертвецов из могил, только за тем, чтобы они могли, своими глазами, узреть перерождённую Фею во всей её красоте, отороченной прекрасным безумием…
— Ах, как это прекрасно… — шепчет за неё сонм неведомых голосов, когда та, кто звалась Старухой, Осенней ведьмой, и Хозяйкой Шварцвальда, взмывает в воздух сгустком нестерпимо яркого света, в котором можно уличить силуэт желанной девы, стоит лишь намертво выжечь глаза. Вслед за её словами, преображается поляна, обращаясь в отзвук Эдема, прекрасного сада, откуда, за неповиновение изгнали предков рода людского. А лепестки, выстлавшие зелёный луг, сами собой, взмывают в воздух, когда над головами измученных потерянных застывает силуэт вертолёта, чёрного как ночь. И сквозит от него вовсе не машинным порядком, чьим гласом становится Ангелов сонм. И пахнет от него вовсе не солёной кровью, что высекает кнут, зажатый в королевских руках. И оторочен он вовсе не Вечной зимой, точно Король с ликом бледным. Это Аркадия. Это Боль. Это Хозяин. И ком подкатывает к горлу каждого, кто в силах, своими глазами лицезреть сцену, что становится воплощением прекрасного безумия…
— What a Fae… — бросает он, щёлкнув пальцами, когда вертолёт приземляется на поляну и из него, точно муравьи, вылетает целая куча солдат в балаклавах, бронежилетах, и с блестящими винтовками, зажатыми в крепких руках.
— Ты пришёл за мной, мой прекрасный принц… — нестерпимо яркий свет тускнеет, и та, кто звалась Старухой, Осенней ведьмой и Хозяйкой Шварцвальда, опускается на землю во всём своём великолепии.
— О, я не мог остаться в стороне, — Хозяин смеётся, его серый костюм блестит на солнце, но очки мешают разглядеть лицо, что так и остаётся висеть перед глазами неясным серым пятном, точно маска. — Здесь собрались все, кто, хоть сколь-нибудь мне дорог. Эй, Паук, — он поворачивает к нему голову, — как настрой?
Измученный Паук пытается что-то сказать, но, вместо слов издаёт лишь неразборчивое бульканье, когда густая кровь начинает литься горлом.
— Кажется, он не в себе, — хихикает та, кто звалась Старухой, Осенней ведьмой и Хозяйкой Шварцвальда, когда Хозяин приобнимает её за талию.
— Плевать, ведь, по сравнению с тобой меркнет всё на свете… — Хозян впивается в её губы, солдаты, по-струнке выстраиваются по обе стороны от возлюбленных, лишь один из них встаёт напротив, чтобы запечатлеть всё на «Поляроид».
— Но я больше не принц… — слишком серьёзным тоном замечает он, оторвавшись от Фейских губ.
— Эй, пусть он возьмёт хороший кадр, мы слишком быстро….
— Нет! — он отпускает ту, кто звалась Старухой, Осенней ведьмой и Хозяйкой Шварцвальда, и она, с глухим звуком падает на землю. — Ни*** я не принц! Ни*** ты не знаешь! На*** я тебя вытащил?! — в её глазах замирают слезинки, но она не решается перечить Хозяину, так и лежа на земле, усыпанной лепестками цветов. — Знаешь, кто я такой? — он наклоняется над её телом, точно невзначай, бросив взгляд в сторону «Поляроида». — Я… — и, тотчас, замолкает.
— С-сэр, всё в порядке? — спрашивает один из солдат, пот струится поверх балаклавы.
Хозяин молчаливо качает головой и помогает подняться той, кто звалась Старухой, Осенней ведьмой и Хозяйкой Шварцвальда.
— Нет, ***ня какая-то, мы переходим к следующей сцене, готов? — он поворачивается к солдатам. — Спины прямые, винтовки кверху, вариация номер шестьсот семьдесят два, она мне больше всего понравилась.
— Т-так точно, сэр!
Хозяин, с силой пинает её по коленям, из груди его возлюбленной вырывается сдавленный крик, и она, тут же, падает на землю. Он щёлкает пальцами, глядя в камеру, срывает очки с лица, и встаёт в вычурную позу, произнося самым томным голосом из всех, что только можно себе представить:
— Hail to the King, baby!
Винтовки, оглушительно, палят в небо. Позади Хозяина взрывается сотня тысяч фейерверков, слепящих глаза. Солнце гаснет, на его место приходят яркие софиты. Земля под ногами оборачивается сценой. Невероятная музыка заглушает всё вокруг. А Хозяин, Солдаты, та, кто звалась Старухой, Осенней Ведьмой и Хозяйкой Шварцвальда, пускаются в пляс, попутно напевая песню, сбежавшую из очередного новомодного мюзикла. Прекрасное безумие хлещет из всех щелей, но оно не в силах охватить Потерянных, в полной мере. Они так и остаются истекать кровью совсем неподалёку, точно никому не нужные куклы…

Музыка

// Все ловят 4 летала = Вирду Ведьмы
Здоровье Волка — * * * * X X X
Здоровье Кристин — X X X X X _ _ _
Здоровье Паука — * * * * * X X
Все проходят проверку Ясности со штрафом -3, две Феи за раз — это не шутки
Стычка окончена, действия и их порядок больше не ограничены, но время всё ещё играет важную роль// Изменено 21 февраля, 2017 пользователем Гослинг

[Laion]

Превращение, подобное чуду..  Кристин, охваченная невыразимым, безумным восторгом, не обращая внимания на полученные раны, из которых идет кровь, смотрит на происходящее, не смея пошевелиться...  Краем сознания она отмечает, как Паук что-то пытается сказать, как кто-то щелкает вспышкой, как гремят взрывы фейерверков и выстрелы винтовок, но все это не затрагивает ее - она, потрясенная безумно прекрасным танцем Фей, только качает головой в такт музыке и не сводит взгляда с танцующих.  Как они прекрасны!  По щекам текут слезы восторга, губы что-то шепчут, повторяя лова песни, и даже ее собственная смерть сейчас ей показалась бы лишь досадной помехой этому великолепному зрелищу. 

[Beaver]

Ричард совершенно не хотел смотреть на выходки Истинных Фей, которых всей душой ненавидел, потому, наверное, кое-как сумел сконцентрироваться на боли, обволакивающей всё тело, мешающей пошевелиться и заставляющей в какой-то мере желать смерти, чтобы всё это, наконец, просто завершилось. Стараясь совсем не глядеть на «развлекающихся» и чуть приподнявшись, он дёрнул Кристин за руку, дабы привести в чувства.

— Очнись, девочка! — прохрипел Волк. — Помоги… ему… — Он коротко кивнул на Паука и, опустив голову обратно на землю, прикрыл глаза.

В том, что Рик пару мгновений отдохнёт, ведь нет ничего плохого, правда? Отвратительная рваная рана на животе, из которой хлещет кровь, всё равно не зарастёт, если он будет ползать тут. Вероятно, всё-таки пришла пора попрощаться с жизнью, а?

[Laion]

Кто-то дергает ее за руку, и Кристин, не глядя, кивает этому "кому-то" показывая, что слышит. Но когда до сознания доносятся слова : 

 

Очнись, девочка! ... Помоги… ему…

 

она, наконец, отводит завороженный взгляд от Фей и, пока еще не совсем понимая, что от нее требуется, переводит его на Волка.  Потом - на его живот и далее - на Паука.  Взгляд становится осмысленнее и, коротко кивнув, она на четвереньках ползет к Пауку.  Собственная боль на мгновение заставляет ее охнуть и, поморщившись, изумленно посмотреть на свои раны. Помотав недоумевающе головой, Кристин продолжает свой путь. Как, оказывается это далеко - четыре шага! Добравшись до Паука, Кристин осторожно вытягивает из его судорожно сжатых пальцев Фиал и, откупорив, подносит его к губам Паука. 

Сладковатый запах собственной крови заставляет затрепетать ноздри, а пальцы - едва заметно дрогнуть: 

- Ну же.. Выпей, всего глоточек... 

[Тaб]

Кристин

Морок никогда не проходит бесследно. Он, снова и снова напоминает тебе о том, кем ты была, и, кем никогда не сможешь стать вновь. Он бьёт по вискам нестерпимо прекрасной песней, в которой поётся об Аркадии — месте, где сбываются самые сладкие мечты, но стоить тебе вспомнить о былом, как они разбиваются вдребезги. Он жжёт глаза ослепительным светом софитов, таких ярких не сыщешь и на фабрике Грёз. Он хочет завлечь тебя танцем, слившись с которым можно забыть обо всём. И, всё же, ты находишь силы, где-то, в самой глубине сердца, изорванного шипами, и тогда сказке наступает конец. Она сгорает в пламени прекрасного безумия, стоит подлететь к нему слишком близко. Она тлеет, точно пожелтевшие страницы бесчисленных фолиантов, память которых тебе пришлось сохранить. Выхватив флакон ты подносишь его к побледневшим губам Паука, изукрашенным запекшейся кровью, но он отказывается глотать. Машинально, касаешься ухом груди, изорванной острыми когтями, и понимаешь: Паук больше не дышит. Лишь его сердце продолжает биться, едва-едва. Но и этой мышце, от которой зависит столь многое, совсем скоро, будет незачем цепляться за жизнь. Вся сцена, под его телом, от и до, залита кровью. Смерть витает в воздухе, и ты готова поклясться, что можешь почувствовать её собственной кожей. Неожиданно, стихает музыка. Гаснут софиты, будто и не было их никогда. Сцена погружается во мрак, и тебе не остаётся ничего, кроме как залить несколько жалких капель своей крови в безжизненно раскрытый рот Паука.
— Прекрасно, — слышишь ты голос Хозяина — и никого иного — позади, — похоже, это единственное чему ты научилась, Кристин — самопожертвование. Интересно, если прямо сейчас твоя кровь сменится ядом, изопьёшь ли ты из вверенного тебе фиала, чтобы спастись, или отдашь его твоему лохматому другу? О, выборы, последствия и непростые решения, что лежат между этими константами, ты ведь тоже заметила, как они обесценились за последние годы? Ладно, не буду омрачать мгновение твоей славы. Наслаждайся.
Паук открывает округлившиеся глаза, отчаянно вздыхает полной грудью, и, тут же морщится от боли, прошившей грудную клетку.
— Твою мать… — тотчас же срывается с синих губ. — Мне почудилось, что это конец, — он хрипит и сплёвывает мокроту, вперемешку с кровью, но только Паук хочет сказать ещё что-то, как взгляд его касается Хозяина, застывшего посреди прогнившей сцены. — Это… это же… — он замирает, направив палец на подёрнутый дымкой силуэт. — Он нас не отпустит, это конец, малышка, прости. — Паук качает головой и опускает взгляд.
Повернув голову ты видишь пыльную сцена старого Вавилонского театра, посреди которой стоит молодой мужчина с тростью, облачённый в промокший плащ. Это Хозяин, нет никаких сомнений, пусть он и надел ещё одну маску поверх своего лица, что не видел никто кроме него самого. На Хозяина направлен свет единственной лампы, которую не успели разбить. Все стены изукрашены граффити, на сцене валяется мусор, и использованные шприцы. Вокруг, возле самых подмостков лежит на одна сотня людских тел, накрытых окровавленными простынями. Есть только три свободных места. Твоё, Паука, и Волка, что едва не захлёбывается кровью.
— Нравится? — спрашивает Хозяин, стукнув тростью по сцене, и звук этот, эхом проносится по заброшенному театру. — Мне — очень. Здесь так тоскливо, что мрачные мысли, сами собой, приходят в голову. Иногда, ничего больше и не нужно, в такие мгновения, я сюда и прихожу. Ну же, Кристин, расскажешь мне что-нибудь интересное? А может поможешь своему незваному защитнику? Или… стой, которому из них? — он хихикает. — Право, по-моему, лучшей кульминации в жизни не найти. Обожаю трагические финалы, когда сломленные герои не видят иного выхода, кроме как, трусливо, расстаться с вверенной им жизнью. Эти глупцы понятия не имеют, что эти жизни никогда им не принадлежали…

[Laion]

Кристин глядя на то, как Паук возвращается к жизни, едва заметно улыбается. Ровно до тех пор, пока пришедший в себя Паук не замечает Хозяина. 

 

Ну же, Кристин, расскажешь мне что-нибудь интересное?

 

Кристин,оглушенная словами Паука, покачала головой: -  Я  бы могла рассказать что-нибудь интересное, вот только пока еще не успела ничего увидеть. Вряд ли рассказ о том, как я пыталась выйти из Зарослей, будет очень интересным. Но я расскажу, как на помощь, когда казалось, что  все кончено, пришел Волк.. Для чего? Что ему всего лишь жизнь какой-то незнакомки?  Он мог спокойно уйти, не вмешиваясь.  Еще я расскажу, как вот он - Кристин показала на Паука -  Вернулся, чтобы спасти тех, кому ничем не обязан. Зачем они это сделали?  Вряд ли они ответят. Вот это - самопожертвование. А я.. Всего лишь пытаюсь платить по счетам.  

 

В ладони Кристин крепко сжимает потертый флакон. Так крепко, что сводит пальцы. Она бросает короткий взгляд на Волка.. Дышит еще?  Лишь бы не опоздать. Но взгляд Хозяина заставляет остаться на месте.

[Тaб]

Кристин

— Неужели, ты, и вправду, считаешь, что мне стало бы интересно слушать о твоих похождениях, исходи ты даже полмира? Нет, — Хозяин смеётся, отбивая тростью путанный ритм, — куда важнее твоё внутреннее состояние, эмоциональная составляющая, ментальные аспекты… Вот только представь, если бы мой Волк не учуял твой запах, не нашёл нужное место, не вступился бы за тебя, закрыв своей грудью, стояла бы ты здесь и сейчас, может, не самой здоровой, но, что куда важнее, живой? Если бы тебе было некого бояться, — он разводит руки в стороны, повиснув на самом краю прогнившей сцены, — стало бы сердце твоё пылать пламенем вечного гнева? Ладно, ещё проще! — Хозяин звонко щёлкает пальцами. — Если бы не я, был бы в твоей жизни смысл? Хорошенько подумай, Кристин, променяла бы ты мир, полный восторга, безумия и чудес, на серую, сытую и довольную жизнь? И ведь это только начало, — он подмигивает, — только представь сколько смеха и слёз, сколько боли и наслаждения, сколько горя и счастья ждёт тебя впереди! Сколько смысла появилось в твоём жалком существовании, стоило мне сдвинуть пару шахматных фигур?! А сколько неподдельной радости появится в моём, когда несколько крохотных пешек сделают больше чем слоны, ладьи, кони и ферзи вместе взятые… — Хозяин вздыхает, садится на краю сцены и начинает беззаботно болтать ногами. — Не пытайся осмыслить, — бросает он, — всё равно ничего не запомнишь, стоит сказке кончиться. Забавно, — Хозяин кивает в сторону окровавленного Волка, — как один только взгляд смог лишить тебя былой решимости. Похоже, некоторые не могут обойтись без кнута, сколь ни тычь им пряником в зубы. — единственная не разбитая лампа, со скрипом, поворачивается, освещая Волка, лежащего поверх окровавленного операционного стола.
— Твою мать… — бросает хирург, застывший над его телом. — Содержимое кишечника поступает в кровь, начинается сепсис. Сестра, пульс — он кивает женщине со стетоскопом.
— Пульс не прослушивается, — она качает головой, в глазах застыл страх.
— Тогда какого **я ты стоишь?! — орёт хирург во всё горло, бросаясь к телу, — Срочно вводите адреналин! Готовьте дефибриллятор! Подключайте его к ИВЛ!
Хирург поскальзывается на луже крови, и, с глухим звуком бьётся затылком о мокрый кафель. Его стеклянные глаза бездумно смотрят на яркую лампу, пока кафель, неспешно, пропитывается очередной порцией живительной влаги.
— Б***, б***, б***, — медбрат мечется между двумя трупами, пока, медсестра, с силой, не толкает его в плечо. Он судорожно хватает дефибриллятор, но аппарат тотчас же начинает искрить, а его собственное тело охватывает буйство электрических разрядов.
Медсестра глубоко вдыхает, но, по неведомой причине, не может выдохнуть. Её бронхи сводит астматический приступ, она, отчаянно тянется к ингалятору, забытому на столе с хирургическими инструментами, но, не в силах обойтись без живительного кислорода, глаза закатываются, а обмякшее и тучное тело, медленно опускается вниз.
Воздух в операционной насквозь пропитывает запах жареного мяса, а почерневшее тело медбрата всё ещё бьётся в электрических судорогах, пока свет огромной лампы не гаснет, а затем не отключается и электричество.
Операционная погружается во мрак, но ты, своими глазами видишь, как стремительно синеет тело Ричарда Робинсона...

Изменено 22 февраля, 2017 пользователем Гослинг

[Laion]

"Твою ж.... " - проносится в голове Крис, пока она, не успев сдвинуться с места, завороженно смотрит на разворачивающуюся трагедию. - "Сказки ему..."  И, уже не оборачиваясь, в кромешной тьме бросается к единственному еще живому теплу на этой сцене театра кошмаров - Волку, лежащему на столе. Под ногами она чувствует чье-то тело и, едва не споткнувшись, успевает перешагнуть через него, тут же оказываясь возле стола. С легким чмокающим звуком отходит пробка  фиала, и осторожно, стараясь не пролить ни капли, Кристин вливает в рот Волка драгоценную жидкость.   Если только она не опоздала... Если только там кровь, а не яд... Если только Хозяин не решит сейчас убить их всех разом...  На память приходят слова Паука, и Крис, прикусив губу, осторожно бросает взгляд на лицо Волка.  Может быть, она и пожалеет когда-нибудь, что они все не умерли здесь, но пока оставалась крохотная надежда, нужно было ей воспользоваться.  Аккуратно закрыв фиал пробкой, Кристин вдавливает ее плотнее и оборачивается к Хозяину: -  Паук сказал правду? 

[Beaver]

Вот Ричард готовился умереть, мысленно пребывая где-то очень далеко отсюда и надеясь на встречу с женой и дочерью, а вот его горло обожгло так сильно, будто в него залили кипящую смолу. Мгновенно распахнув глаза, Волк резко сел, на пути к приёму вертикального положения едва-едва не ударив случайно Кристин собственным лбом, и с хрипами стал жадно глотать насыщенный кислородом воздух. Волей-неволей он, понимая, что боль отступила, и потому машинально ощупывая свой живот, сфокусировал взгляд на Хозяине, и сквозь его крепко сжатые зубы сам собой прорвался тихий угрожающий рык загнанного в угол Зверя.

[Тaб]

Волк

Смерть любит играть с нами в прятки, прямо как хищник со своей жертвой. Мы готовимся встретить её в бою, умывшись кровью врага, а она бьёт под дых метастазами. Мы желаем узреть её мрачный лик в тёплой постели, бок о бок с близкими, а она набрасывается на операционном столе, среди незнакомцев, чьих лиц нам не суждено запомнить. Мы надеемся призвать её к ответу, надрезав запястье острым лезвием, а она надменно смеётся застревая в горле куском недоеденной булки. Иногда, мы о ней не думаем, и все же она приходит, разбивая вдребезги мечты, фантазии и планы на завтра. Иногда, мы бежим от неё, со всех ног, но она становится первым и последним, что ждёт нас в конце этого марафона. А иногда мы принимаем неизбежность своей Судьдбы, и тогда Смерть отступает. Если больно — значит ты ещё жив, это константа, которую ты усвоил в далёком прошлом. Если хочется сдохнуть — значит ты ещё жив, это правило, которую тебе пришлось вызубрить в Аркадии. Если внутренняя злоба мешает найти покой — значит ты ещё жив, а это ты понимаешь только сейчас.
Свет не бьёт по глазам, и, всего на мгновение, кажется, что твоё бездыханное тело накрыли тяжёлой крышкой и спустили под землю. Кругом знакомые очертания — тебе приходилось бывать в больницах — и, на секунду кажется, что Аркадия, Побег и Заросли, были одним большим кошмаром, пока тебя откачивали после не самого удачного вызова. Трубки, вонзённые в вены, ноздри и глотку, мешают вырваться из плена окровавленного стола, и, всего на миг кажется, что ты умер, по-настоящему, а теперь тебя ждёт первый круг… Но взгляд, сам собой, ловит очертания новой знакомой, ради которой ты готов был пожертвовать всем, и только тогда ты понимаешь, что это не сон. Кошмар? Может быть, иногда, тебе казалось, что жизнь и есть один сплошной и беспробудный кошмар. Морок? Кто знает, Аркадия походила на морок, и жила по своим законам, не ведомым никому, кроме её многоликого Повелителя. Посмертие? Может быть и такое, иногда, продираясь сквозь Заросли ты представлял, как твоё бездыханное тело, отчаянно пытались вернуть к жизни, а потом забили в непроницаемый ящик и засунули в пышущую жаром печь. Но это не сон. Точно не сон. Сны никогда не делают больно по-настоящему.
Ты рычишь, позабыв о безвозвратно утраченной человечности и когтями разрываешься бесчисленные трубки, которыми тебя опутали мертвецы, лежащие у самых ног. Срываешься со стола, и, по-инерции, кубарем катишься на пол, едва находя в себе силы затормозить ботинками о чьё-то тело. Опираешься о холодную стену, с трудом поднимаешься на ноги. В голове гудит пчелиный рой. Тело ноет, будто отъявленный садист, не один час. методично избивал тебя металлическим прутом. Ноги дрожат, так и норовя обрушить тебя на вымаранный кровью кафель, точно кто-то перебил тебе оба колена. И, всё же, ты находишь в себе силы, чтобы прошептать своей спасительнице что-то вроде: «Спасибо», а затем, волей-неволей, ужаснуться, когда до боли знакомый голос начинает пробиваться сквозь динамики, закреплённые под самым потолком…
 

Потерянные

— Он прав, Кристин, — смеётся Хозяин, глядя на обоих Потерянных с экрана, закреплённого на одной из стен операционной, — но отчасти. О, Волк, ты же не думаешь, что я выпустил бы вас только для того, чтобы, так быстро затащить обратно? Это безвкусица, — он морщится, — мы таким занимались лет, эдак, шестьсот назад, и то это смотрелось всё банальней и банальней, будто третьесортный сериал с «СиДаба». Когда больше ничего нет, будешь радоваться и такому, но когда у тебя есть всё, приходиться исхищраться, чтобы, как следует, обрадовать внутреннего гурмана. И не стоит смотреть на меня с этим показным отвращением, — Хозяин хихикает, — мы ведь так похожи, что мне, всё больше и больше, кажется, что ненавидите вы вовсе не меня, а самих себя в моём, скажем так, исполнении. О, я злой и страшный серый волк, — он театрально хмурится, — который не может ни черта, кроме как злиться, махать кулаками и падать в грязь лицом, а если кто-то не будет отдавать мне команды, то пользы от меня не больше чем от боксёрской груши. А я Кристин, — он томно вздыхает, — моя любимая роль — это дева в беде, и, поверьте, она даётся мне лучше всего на свете, но стоит кому-то выбить меня из зоны комфорта, как всё, что мне остаётся — это фыркать, точно кошка, чтобы все считали, будто я могу постоять за себя, а не только лить слёзки. — Хозяин вздыхает, на секунду, экран затягивает помехами, а динамики погружаются в гробовое молчание.
— Вы, и, вправду, никуда от меня не уйдёте, и, Паук, как всегда, точен, в свойственной ему манере выражать свои мысли в форме цветистых метафор. Мы с вами связаны такими узами, что кровные им и в подмётки не годятся. И, куда бы вы не бежали, сколь бы от меня ни прятались, и сколь бы раз не бросали мне вызов, всё это время я буду жить так близко, что вы и представить не сможете. Знаете где?, — он берёт в руки окровавленный скальпель, и слизывает с него капли запёкшейся крови. — О, полагаю вы уже поняли. Кристин? Волк? Кто первый? — Хозяин оглушительно смеётся и этот смех больно бьёт по ушам. А затем насмешливая маска сходит с его лица и он, без каких-либо эмоций вонзает острый скальпель себе в грудь, делая длинный продольный разрез. Кровь брызжет на камеру, мешая рассмотреть гротескную операцию во всех подробностях, но, закончив, спустя пару секунд, Хозяин протирает объектив носовым платком. Подмигивает Потерянным, и, с хрустом ломает собственные рёбра, пока их взору не предстаёт ещё живое, тёплое и трепещущее сердце. — Вот здесь, мои дорогие, — шёпотом говорит Хозяин. — Вы всегда можете найти меня в потаённом уголке своего сердечка.
— А теперь к сути! — он хлопает в ладоши, но, как ни странно, в окружающем пространстве ничего не меняется. — Вы неплохо мне подсобили, правда. — Хозяин смеётся. — Сначала я хотел, чтобы ты, — кивает в сторону Волка, — просто прикончил её. Ну, знаешь, иногда смерть — это избавление, и всё такое. Ей бы, и вправду, было лучше умереть, чем жить, вот так, в этой сраной избушке, посреди непролазных дебрей. Но, теперь я ни капли не жалею, что выпустил вас, когда сорвался шах и мат с этой тупой Летней потаскухой и её подружкой, что продала себя этому Бледному гандону. Вы умеете находить нестандартный подход к делу, а мне это нравится больше всего на свете. Теперь, пожалуйста, опустите взгляд.
Потерянным не остаётся ничего, кроме как следовать указаниям своего многоликого Хозяина. На крохотном столике из красного дерева, который, будто, сбежал из люксового номера старенького Нью-Йоркского отеля лежит пара карнавальных масок. На первый взгляд кажется, что они сделаны из бело-голубой пластмассы, но стоит приглядеться и становится ясно: это самый настоящий лёд.
— Симпатичные, правда? — спрашивает Хозяин, сквозь смех. — Нет, их сделал не я, но во вкусе этому парню не откажешь. А теперь — надевайте, надевайте, нам надо торопиться — вас ждёт одно очень увлекательное представление. Ваш новый знакомый тоже там будет, но мне не хотелось, чтобы он вмешивался в столь личную беседу. И, знаете, мне обидно, что я не смогу увидеть представление своими глазами, стоя за вашими спинами, но, ничего не поделать, самоотверженность — моё второе имя. Вот в кого ты пошла, Кристин.
Потерянные застываю посреди операционной, не зная, как им поступить. Но Прекрасное безумие, которым пропитан взгляд Хозяина, взирающего на них с экрана, страх, во веки веков, остаться в этом месте, до боли напоминающем Аркадию, и, неподдельное любопытство, которое присуще, едва ли, не каждой фее, заставляют их надеть на свои измученные лица посмертные маски, сделанные льда, холодного, точно сердце мастера, создавшего их.
А затем мир взрывается точно, фейерверк, а буйство красок, нахлынувших невесть откуда, шум бесконечных голосов, и нехорошее предчувствие, щемящее, изорванное шипами сердце, заставляют позабыть обо всём, кроме того, что творится здесь и сейчас…

Кристин

Кто-то звонко хлопает в ладоши, не успеваешь ты опомниться. Кто-то, кто обряжен в роскошные одежды, вроде тех, что можно лицезреть в местном музее. Кто-то, от кого пахнет скорбью, морозом и смертью. Кружится голова, но ты находишь в себе силы оглядеться по сторонам: кругом незнакомцы, чьи лица сокрыты точно такими же масками, стены выстланы ржавым металлом, а прямо подле тебя высится огромное дерево, презревшее законы мира грохочущих заводов, непроглядного смога, и вездесущего бетона, что заменил красоту первозданной природы. С трудом, но тебе удаётся заметить Волка, он стоит рядом, и его не узнать, лишь огромный топор с серебряным лезвием, волочащийся по земле выдаёт в нём того, кто был готов отдать за тебя жизнь.
— Оооо… — бросает Паук, и его ты тоже признаёшь, вопреки ледяной маске, — похоже он подбросил нас прямиком к финалу шоу, — он присвистывает, не отводя глаз от незнакомца, к которому приковано всё возможное внимание.
— Мои дорогие друзья, — начинает тот, подняв бокал. — Давайте же вознесем благодарность за еще один год, что мы смогли прожить. И в эту прекрасную ночь я хотел бы поприветствовать тех, кто пришел в наше сообщество впервые и тех, кто помогают мне на моем нелегком пути в качестве Короля. Валеты, подойдите ко мне! Новички, вы тоже. Будьте вежливы и предстаньте перед своей семьей.
Толпа замолкает, неожиданно, точно, кто-то выключил звук у телевизора. Из безликих рядов выступают трое, чьи лица не сокрыты от остальных. Они такие же Потерянные, как и ты — эта мысль, будто молния, пронзает сознание. А затем гремит и гром, когда подле одного из этих смельчаков ты видишь свою тётю Алис в её истинном обличье. Сердце начинает биться, точно отбойный молоток. Кровь стучит в висках, готовя лишить тебя сознания. Ноги, точно вата, едва удерживают твои тело от падения. И тогда колесо судьбы совершает полный оборот.
 

Вавилон

Time is a flat circle. Everything we've ever done or will do we're gonna do over and over again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again andagain and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again andagain and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again and again...
 

Музыка

Изменено 22 февраля, 2017 пользователем Гослинг

[Beaver]

Волку на миг показалось, что Кристин — он отчего-то не сомневался, что девчушка в маске, стоящая рядом — та самая, хоть и не удосужился узнать её имени — сейчас рухнет. Возможно, только показалось, но он всё же среагировал, осторожно придержав её за плечи и спросив, как она. Взгляд его тем не менее почти сразу же, независимо от его собственного желания, устремился к происходящему на сцене. А происходило там… нечто малоприятное. Он не понимал толком, что случилось, почему случилось и кто прав, а кто виноват, но отчего-то у него сложилось впечатление, будто Король (или кто он там?) — тот ещё мудак. Хозяина напоминает. И оттого мнится ещё более отвратительным.

Почему Ричард не вмешивался? Да потому что голова шла кругом, всё тело ломило и, что самое главное, мотивы окружающих оставались для него тайной, покрытой мраком. Но погибших и изгнанных было жаль. Даже очень.

— Мне срочно нужно вернуться в Заросли, — хрипло констатировал он, рассеянно, словно пребывал сейчас не здесь, обращаясь к Пауку. — Срочно, — зачем-то повторил Рик и тупо уставился на собеседника. — Желательно с Амарантином или врачом. Ты поможешь?

Почему-то у слышавших это не возникало никаких сомнений, что мужчина вернётся в Заросли, независимо от полученного ответа. Даже если ему попытаются помешать, он туда вернётся. Ну или умрёт. Тогда останется тут, да. Как та парочка Зимних.

[Laion]

Кристин.
Злость. Злость, досада на себя и уже стихающая ярость все еще заставляют Кристин хмуриться. Она опять поддалась своим эмоциям, не думая о последствиях. Но к ним примешивается толика облегчения и... благодарности? Невероятно.  Еще один урок из тех, что «Лишь познав себя ты сможешь познать весь мир».
Кристин смотрит на ослабевшего, но уже вполне живого Волка, на Паука, на Хозяина и еле заметно улыбается. Они не умрут. По крайней мере, сейчас. И не здесь. И не от рук Осенней ведьмы.
Слова Хозяина вновь пробуждают вечную тягу к познанию и Кристин прикасается к ледяной маске...
Звуки музыки привели ее в чувство. Короткий взгляд по сторонам убеждает Крис, что они явно не в Аркадии. Всё здесь, до последнего листика на дереве, пронизано магией Фей, но это не Аркадия. Все присутствующие, до самого незаметного гостя, не люди, но это не пугает, вызывая лишь настороженное любопытство. Кристин смотрит на безликие маски вокруг себя, но не видит знакомых лиц. Однако взгляд ее  цепляется за огромный топор, висящий на боку одного из гостей, лицо которого, как и ее собственное, скрыто маской. Волк?
— Оооо… — произносит другой, лицо которого тоже скрыто маской. — похоже он подбросил нас прямиком к финалу шоу,
И Кристин безошибочно признает в нем Паука. Что за шоу? Кристин переводит взгляд на разворачивающееся у трона действо. Трое Потерянных, видимо, те самые "валеты" выходят из толпы.. Следом за ними - еще трое. Тут даже скорее, не только Потерянных, а еще и растерянных. Девушки встают рядом с валетами, и в одной из них Кристин узнает.. Глаза ее распахиваются от изумления.. Ту самую блондинку, которую она видела во дворе собственного дома тогда. А потом - в осколках Шара. И сейчас Кристин уже абсолютно точно знает, что это ее тетка, которую она обожала с самого детства. Тетя Алис. Даже несмотря на то, что выглядит она совсем не так, какой ее привыкла видеть Крис.
А потом.. Потом началось что-то ужасное. Кровь, витающая в воздухе Смерть, падающие один за другим к ногам Короля валеты, всеобщее оцепенение и отчаяние тети Алис и второй, так похожей на саму Крис, девушки. И опасность, которую так остро чувствует Кристин.  Покачнувшись, Крис пытается сделать шаг вперед, чтоб вмешаться, но ватные ноги не держат ее и в себя она приходит только от ощущения чужой руки на своем плече и голоса Волка, спрашивающего, как она себя чувствует.
- Спасибо.. нормально.. - машинально отвечает Крис, не сводя взгляда с тел валетов и девочки, так похожей на нее, которые уносят куда-то и чувствуя, как по щекам катятся слезы. Она ненавидит этого Короля! Ярость затапливает ее сознание, а кулачки сжимаются в бессилии. Она ненавидит и найдет способ отплатить за боль тетки, которую она почти физически ощущает.
 
 
Алис.
Когда кажется, что все кончено, а сил на месть уже нет, изнутри тебя сжигает клокочущая ярость. Ярость, сжегшая дотла нежные весенние всходы в твоей душе. Ярость, которой ты хочешь, но не можешь дать выхода, потому что не в твоих силах тягаться с Королем. Рядом с Васом падает Брайан, а мгновение спустя - невероятно длинное мгновение! - и Стеф. И ты понимаешь, что это конец. Что у тебя никого не осталось. И даже выплеснув свою ярость в виде бедлама, ты ничего не добилась. Странное чувство безразличия и отупения накатывает на Алис, когда из зала уносят Васа, Брайана и Стеф. Место для танцев свободно. Что же вы не танцуете? Безучастно Алис замечает незнакомку со скейтом, которая, похоже, чувствует себя на этой вечеринке как рыба в воде, но ее сознание это уже не задевает. Она просто смотрит в одну точку - дверь, за которой исчез Вас. Сколько времени прошло? Но Алис смотрит, пока не вздрагивает от безумной, недоверчивой радости - Он вернулся! Вернулся! Алис вскакивает, чтобы броситься к нему, но останавливается, замерев от его взгляда.
"Не ходи за мной"
Алис делает шаг следом за Васом и снова замирает.
Не ходи.
Нет! Она не хочет, чтобы он ушел один! Обернувшись в сторону Короля, Алис шепчет: «Я ненавижу тебя!» - слишком тихо, но почему-то она уверена - Король ее услышал.
Расталкивая безликие фигуры, Алис бросается к выходу, догоняя своего Рыцаря.
- Вас! - ей плевать на осуждение, скользнувшеее во взгляде, она прижимается лбом к груди Летнего и шепчет: - Я с тобой!...
 
 
Кристин.
Проводив взглядом Алис, Кристин понимает - они больше никогда не встретятся. Но почему-то эта мысль не доставляет горечи. Кристин уверена - так будет лучше.
— Мне срочно нужно вернуться в Заросли, —слышит Кристин голос Волка, обращающегося к Пауку и вздрагивает, глядя на него в недоумении. - Срочно, Желательно с Амарантином или врачом. Ты поможешь?
- Я могу тебе помочь, если ты не против. Как врач.  - Кристин смотрит на Волка и измученно улыбается одними глазами...