World of Darkness: CtL «A Terrible Beauty» — Dream To Lacerate

[Тaб]

 

Спойлер

Ты помнишь, как заснул, но не помнишь, как проснулся. Открываешь глаза, сидишь посреди кромешной темноты, силясь вспомнить, кто ты и как здесь оказался. Мысли путаются, будто клубок ниток, с которым поиграл котёнок. Каждая попытка ответить самому себе на простые вопросы отдаёт нестерпимой болью, от которой наворачиваются слёзы, пробуждая внутри только одно желание: лечь на спину, закрыть глаза и скрестить руки на груди, приветствуя вечный сон.

Иногда мы не хотим ничего, кроме покоя, но память зовёт нас, и мы не в силах сказать ей “нет”.

Ты помнишь, кем был, но не помнишь, кем тебе пришлось стать. Ослабляешь мысли, позволяя им мчаться в неведомые дали. Боль отступает, словно волна, но ты знаешь: словно волна, она и вернётся, как только гнев охватит твоё, ещё живое, тёплое, сердце, и ты задашь себе вопрос, ответ на который скрыт в неведомых глубинах сознания. Ты не знаешь, кто прячет от тебя ответы. Возможно, неведомая сила, которая играла с тобой, будто с куклой; а когда ей надоело – выбросила тебя на обочину неизвестности. Возможно, это ты сам: совершил нечто страшное, поступок, при одной мысли о котором сводит зубы и теперь тебе хочется кричать от отчаяния, пожирающего тебя изнутри. Возможно, ответ сокрыт где-то посередине. Нужно лишь протянуть к нему руку.

Иногда внутренний страх мешает идти вперёд. Но мы берём в руки факел, разгоняющий тьму, а затем делаем первый, и самый важный, шаг навстречу неизведанному.

Ты помнишь о тех, кто шёл с тобой, бок о бок, но не помнишь их лиц и имен. Всегда есть выход. Единственная мысль продолжает пылать посреди великого ничего, словно путеводный маяк. Ты закрываешь глаза, позволяя темноте вокруг попробовать тебя на вкус, ощутить запах мыслей, прячущихся под толщей плоти, коснуться тёплого сердца, продолжающего биться вопреки всему. Оно таит внутри себя одно единственное послание. Ключ, способный отпереть любую дверь.

Я не боюсь.

Эта мысль бьёт, будто молния. Сотрясает до основания. Переворачивает с ног на голову, грозя выбить почву из-под ног и выбросить последние крупицы сознания в непроглядную бездну. На мгновение калейдоскоп образов обрушивается не тебя, словно ведро ледяной воды; но затем исчезает, так и не оставив ответов.
Это не конец. Столь простая мысль несёт в себе покой. А затем ты понимаешь, что, прямо сейчас сделал, тот самый, заветный, первый шаг, так и не оступившись. Вслед за покоем приходит надежда. Ты открываешь глаза.
 
С вами снова наше шоу!
Зычный голос, бьющий по ушам, вырывает тебя из оцепенения. Тьма отступает. Ты не знаешь, надолго ли, и не подстерегает ли тьма где-то совсем близко, выжидая подходящего момента. Нет, сейчас её нет.
Больше никому не нужно беспокоиться об оплате кабельного телевидения, потому что, ныне и присно, мы вещаем на волнах вашей памяти!
Есть лишь полупустая комната, объятая полумраком, силуэты мебели и…
Вы, наверное, и забыть забыли, когда видели нас в последний раз, верно? О да, с тех пор утекло много воды, но, как говорил мой горячо любимый дядюшка: слава Богу, что это была вода, а не кое-что похуже!
Громкий хохот, будто сбежавший из будничного ситкома, выбивает тебя из раздумий. Ты нервно вертишь головой, силясь понять, откуда исходит этот звук, пока не замечаешь старенький телевизор, стоящий на облупленной тумбе, прямо перед тобой. Его экран затянут помехами, но, пусть и с большим трудом, тебе удаётся различить мужчину, смотрящего в камеру; он одет с иголочки и энергично жестикулирует, продолжая свой пространный монолог…
И куда же я подевал свои манеры?! Так взбудоражен нашей встречей, что до сих пор не представился! Впрочем, наверняка, вы и так помните своего бессменного ведущего мистера $@#&!
Накатившая волна белого шума заставляет тебя поморщится и не даёт разобрать его имя. Незримая толпа отвечает ведущему свистом и восторженными воплями. А он всё улыбается, широко, будто кукла. Улыбается, даже когда говорит…
Как и всегда, я пригласил в нашу студию очень важного, и без сомнения, интересного гостя! Это непревзойдённый мистер @#%...
Помехи снова больно бьют по ушам.
Великолепный автор, нашумевшего мультипликационного сериала: “Сбежавшие зверята ищут новый дом”! Поприветствуем его аплодисментами!
Зная, что будет дальше, ты, зажмурившись, затыкаешь уши, но… это ни капли не помогает. Громкие хлопки, вперемешку с криками незримых телезрителей настигают тебя, заставляя крепко стиснуть зубы. Кажется, что эти звуки издаёт вовсе не старенький телевизор. Похоже, они транслируются прямо в твою голову.
Не стоит вам так. У нас у всех есть свои мысли, а я просто поделился своими с людьми вокруг. В этом ведь нет ничего сложного, верно?
Ты видишь, как экран делится на две половины; справа, как и прежде, сидит ведущий, мужчина с улыбкой до ушей. Слева… на мгновение тебе кажется, что это всего лишь его зеркальное отражение, но потом ты понимаешь, что костюм гостя тёмный, тогда как ведущий одет в серый. И голос у него ниже, грубее. Впрочем, менее похожими мужчины быть не перестают. Они напоминают кукол, произведённых на одной фабрике, одной из которых перед выпуском в свет наскоро перекрасили одёжку, а затем наградили новым именем. Не именем, нет. Названием.
А вот тут я мог бы поспорить!
Ведущий наигранно смеётся. По крайней мере, так тебе кажется. Его слова пропитаны фальшью и показным задором.
Многие, выражаясь фигурально… транслируют свои мысли, но лишь подлинные гении имеют возможность поделиться чем-то кроме… мусора, понимаете? Только они в силах подарить нам по-настоящему умные мысли, и, без всякой лести скажу, вы – один из тех самых гениев! Зрители меня поддержат.
Невольно щуришься, когда очередной поток свиста вперемешку с жуткими воплями обрушивается на тебя, будто волна.
Всё, хватит…
Гость нервно смеётся, кажется ему неловко.
Может, перейдём к делу, а?
Конечно, конечно! Что-то я разошёлся. Но это неудивительно, у нас такой повод….
И для меня честь стать первым гостем после возвращения вашей программы в эфир.
Как и для нас мистер, $@?$; для нас это даже большая честь, пусть вы, возможно, так в этом и не признаетесь, но это сущая правда. Воистину…
Ведущий неловко посмеивается.
Немытые массы не привыкли обращать внимания на творчество тех, кто выходит за рамки их понимания, сформированные… окружающей средой, которой выгодно подобное отсутствие вкуса, или желания просвещаться…
Мистер…
Да, прошу прощения, но я к тому, что наша программа, и наши зрители, не из таких! И да, перейдём же, наконец, к делу!
Звучит громкая музыка, на экране проносится эмблема программы. На мгновение кажется, что ты попал в пятидесятые и смотришь одну из передач того, Богом забытого, времени.
Но, побаиваясь строить предположения, или делать хоть какие-то выводы, ты лишь крепче вжимаешься в скрипучее кресло, которое, впрочем, вовсе и не скрипит; готовишься увидеть продолжение таинственного эфира, вещаемого на волнах… твоей памяти. Это слово, невольно вызывает у тебя чувство глубокой тоски. Ты крепко сжимаешь кулаки, когда холодок пробегает по коже. От правды нельзя сбежать. Она, всегда, настигает нас, тем или иным, образом.
 
Год прошёл с того момента, как мультипликационный сериал “Сбежавшие зверята ищут новый дом” стал выходить на нашем телеканале. Он сразу же заслужил любовь публики и высокие оценки кинокритиков, однако…
Ведущий замолкает. Прочищает горло.
Из-за трагических обстоятельств, наш телеканал не смог показать весь запланированный материал, не говоря о продолжении…
Это печально.
Печально, и нас просто завалили письмами!
Голос ведущего переполнен задором, он смеётся. Это выглядит слишком неестественно.
Наши зрители хотели знать, чем всё закончится. Эта история, она… просто поразила их воображение… Но, наверное, не все, кто смотрит нас здесь и сейчас, знают о чём, мы, прошу прощения…
Ведущий начинает перебирать бумаги, лежащие перед ним. Ты, невольно, замираешь, то ли из страха, то ли из… предвкушения.
Это история о несчастных зверятах, которых выкрали из их семей злые экспериментаторы… Это никому не испортит впечатление?
Нет, будьте добры, продолжайте.
Так вот, их похищают полубезумные экспериментаторы, сбежавшие из нацистской Германии на машине, отрицающей пространство и время - в привычном понимании, - на… концептуальном уровне…
Незримые зрители охают.
Их прошлое туманно. Будущее неизвестно. Мотивы подёрнуты завесой… тайны. Но они похищают несчастных зверят и начинают свои... без сомнения, изуверские, эксперименты. Такая фабула не казалась вам слишком… жестокой? Обычный среднестатистический зритель после тяжелых рабочих будней явно не ожидал увидеть столь… необычное шоу.
Конечно, у меня были опасения и я до последнего был уверен, что ваш телеканал не станет покупать права на показ…
НАШ телеканал оказался куда прогрессивней любых ваших ожиданий. Разве это не прелестно?
Полностью согласен, мистер $@#. Мне даже не пришлось ничего вырезать, пусть изначальная задумка и была весьма жестокой, особенно на фоне этого скандала. Ну, вы помните, наверное.
Мерзкие живодёры! Только и мечтаю о том, чтобы они оказались на месте несчастных зверят.
Солидарен с вами, пусть я и не сторонник столь радикальных мер. Так вот, несмотря на прогрессивные взгляды вашего телеканала, перед тем как передать ему готовый материал, я, всё-таки, подверг его своеобразной самоцензуре. Совсем немного, но быть может, именно это и спасло меня от участи быть сожжённым на костре.
Ведущий смеётся.
Например?
Несколько сцен изнасилования, сексуальные извращения, сопряженные с употреблением тяжёлых наркотиков, немного каннибализма и… я не хочу об этом говорить, простите.
Ничего страшного, мы может перейти к…
В то время я был не в лучшем состоянии, в голову лезли такие идеи, в общем, слава Богу, я вовремя выбросил их в камин.
Гость издаёт нервный смешок.
Тогда вы точно будете не против небольшой паузы!
Эмблема программы проносится по экрану вслед за оглушительно громкой музыкой. На мгновение экран гаснет, а затем, среди паутины помех, появляется небольшое здание с ослепительной неоновой вывеской.
Бар “Маттон” …
Произносит томный мужской голос.
Трудно представить лучшее место, чтобы провести вечер под светом кроваво-красной луны…
Но ты его не слышишь.
На волнах вашей памяти. Всегда.
Тебе хочется спать. Вместо ответов на вопросы, здесь и сейчас, ты видишь лишь… нечто невнятное. Без сомнений, оно пробуждает тревогу, заставляя тебя крепко вцепиться в подлокотники, но… с каждым мгновением тревога слабеет, а на её место приходит банальная усталость. Всё бы так и закончилось, если бы не…
 
Интересно, ему ещё не надоело?
Понятия не имею.
Надейся на лучшее, готовься к худшему…
Совет на все случаи жизни.
 
Поговорим о наших главных героях, вы не против?
Программа возвращается в эфир.
Нет, конечно.
После невероятно жестоких экспериментов, совершенных полубезумными экспериментаторами, сбежавшими из нацистской Германии на машине, отрицающей пространство и время на концептуальном уроне, нашим несчастным зверятам удаётся бежать. С невероятным трудом, прошу заметить, но всё-таки удаётся. Тогда-то они и встречаются в тёмном лесу, вдали от своих домов, и… задаются главным вопросом: “А почему, собственно, мы? Разве заслужили бедные, несчастные, зверята такую участь?”
И многие, возможно, скажут: “Конечно же, не заслужили, бедные несчастные зверята!” но именно тогда мы и увидим их прошлое. Эти сцены… наверняка, заставят многих изменить своё мнение.
О да, вы коснулись очень важной темы…
Философской, я бы сказал… библейской.
Ну, может и не настолько важной, но всё-таки. Первым появился образ кота Тома…
Мой любимый персонаж!
Перед ним были открыты все пути. Он мог бы сделать всё, что угодно, но вместо этого прожигал свою жизнь, тратя её на страдания, которые сам и выдумал. Это печальная история, но вовсе не редкость в наши дни. И знаете, что?
Ведущий вопросительно кивает.
Только сбежав от полубезумных нацистских экспериментаторов, котик Том понимает, сколько времени он потратил впустую. Сколько шансов он упустил. Сколько подлинных возможностей променял на воздушные замки, которые существовали только в его воображении.
Выходит, пережитые испытания… открыли ему глаза?
Возможно, они стали первым толчком.
Первым шагом навстречу неизведанному.
Ведущий и гость синхронно кивают друг другу. Они и вправду походят на отражения.
Мурашки проходят по твоей коже, от спины до самых плеч. Коснувшись головы, они забираются так глубоко, как только могут, и ты закрываешь глаза, ощущая эти странные, безмерно приятные покалывания где-то там, в самой глубине спрятанной под толщей волос, кожи и костей плоти.
Ты всё ещё не помнишь, но отголоски памяти тянутся и взывают к тебе.
А они всё говорят, говорят и говорят…
 
Затем была лисичка Алис.
О, этот образ тоже показался мне весьма и весьма занятным. Обычно, в массовой культуре, любовь… освобождает; но в случае с лисичкой Алис мы видим обратную сторону медали.
Именно. Мне хотелось показать тёмную ипостась любви. Страсть, которая затмевает всё вокруг, застилает взор кроваво-красной пеленой, превращается в, не побоюсь этого слова, смысл жизни. А затем сбивает тебя с ног, оставляя валяться в грязи и захлёбываться слезами.
Весьма… мрачная картина, хочу заметить.
Ничего в этой жизни не стоит воспринимать слишком серьёзно, вот что я хотел сказать. Возможно, лиса Алис это поймёт.
Как насчёт бобрицы Стефани?
Кто-то считает её бунтаркой, но это точно не я. Бобрица Стефани подросток, понимаете? Подросток, на которого возложены большие надежды, которые она боится не оправдать. Но ещё больше она боится потерять саму себя, позабыть о том, что прячется глубоко внутри, под слоем масок, которые надевает каждый из нас. Поэтому, стиснув зубы, она продолжает играть в послушную девочку и - когда никто не видит, конечно же - она, с горящими глазами, преступает закон. Это не вопрос бунта. Это попытка понять, кто ты такая, на самом деле.
Возможно, пережитые испытания помогут ей найти ответ.
Возможно, так и будет.
Остаётся зайка Элсбет.
С ней всё не так просто. Вы, наверное, и сами это заметили.
На первый взгляд она кажется… слишком невинной.
Именно, но если приглядеться, то и тут вы найдёте скелеты в шкафу. Мечты заменили ей жизнь, понимаете? Она не видит ничего, кроме картинок в своей голове. Картинок счастливой жизни, светлого будущего, мира, который во всём превосходит повседневную серость. В мечтах, как таковых, нет ничего плохого, более того, зайка Элсбет идёт им навстречу; но сама не замечает, как в погоне за мечтами её жизнь оборачивается прахом.
Но вы же не хотите сказать, что людям не стоит предаваться фантазиям?
Конечно же нет. Но всем нам стоит соблюдать хрупкий баланс между серой повседневностью и безумными красками, которые поджидают нас среди мира грёз.
Возможно, зайка Элсбет придёт к такому же ответу.
Возможно. Мне хотелось бы в это верить.
Вы невероятно интересный собеседник, мистер %@#$, но перед тем, как мы продолжим…
Ведущий поворачивает голову и смотрит прямо в камеру. Ты невольно ловишь его взгляд, и, словно заметив это, ведущий подмигивает.
…нас ждёт небольшая пауза!
Эмблема программы проносится по экрану вслед за оглушительно громкой музыкой. На мгновение экран тухнет, а затем, среди паутины помех появляется огромное здание, объятое неоновым светом.
Ночной клуб “Смертный грех” …
Произносит томный мужской голос.
Трудно представить лучшее место, чтобы встретить конец света…
Но ты его не слышишь.
На волнах вашей памяти. Всегда.
Ты качаешь головой, крепко сжав её по за виски. Память кипит, пробуждаясь после зимней спячки. Теперь ты помнишь их имена, помнишь сезоны, помнишь шпили, тянущиеся ввысь. Железного Бога, Хозяев… отражение в зеркале. Ты помнишь Вавилон, и мысль о нём отдаёт вкусом слёз. Ты помнишь многое, но…
Ты не помнишь себя.
 
Мы могли бы сказать всё прямо.
Но не можем, ты знаешь правила.
Глупые, глупые правила…
Потерпи, ещё немного осталось.
 
И мы снова в эфире.
Ведущий откашливается.
Ваш бессменный ведущий мистер $@$ и наш непревзойдённый гость мистер %#%@, автор нашумевшего мультипликационного сериала “Сбежавшие зверята ищут новый дом”!
Очередной взрыв аплодисментов заставляет тебя зажмуриться.
Как мы помним, после невероятно жестоких экспериментов, совершенных полубезумными экспериментаторами, сбежавшими из нацистской Германии на машине, отрицающей пространство и время на концептуальном уроне, нашим несчастным зверятам удаётся бежать. Тогда-то они и встречаются в тёмном лесу вдали от своих домов, и объединяются перед лицом общего врага. Но несчастные зверята, вне всяких сомнений, не смогли бы выстоять против слуг полубезумных нацистских экспериментаторов, если бы им на помощь не пришли невероятные повелители стихий…
Невероятные повелители стихий – это, можно сказать, старое поколение героев, которые ищут себе преемников и находят их в лице несчастных зверят. Конечно, их взор больше не горит энтузиазмом, в сердцах не пылает пламя бунта, а слово “принципы” вызывает лишь смех; но вопреки этому, невероятные повелители стихий приходят зверятам на помощь, продолжая верить в добро и силу дружбы, еще живущих отголосками воспоминаний где-то в глубине разбитых сердец.
Сила дружбы – это ведь… очень важное понятие в рамках вашего мультипликационного сериала. Когда несчастные зверята собираются на секретной базе невероятных повелителей стихий, в самом сердце тёмного леса, и те начинают учить их запретным техникам, которые были и остаются единственным шансом несчастных зверят одолеть слуг полубезумных нацистских экспериментаторов, то… у них ничего не выходит. И только во время финальной битвы, когда слуги полубезумных нацистских экспериментаторов начинают штурмовать секретную базу невероятных повелителей стихий…
Именно. Только тогда несчастные зверята осознают всю важность силы дружбы, которая и является связующим звеном для всех запретных техник.
По-моему, это потрясающе.
Эта тема вовсе не нова…
Но только вы смогли показать, сколь важна дружба, в таком свете. Это не может не вдохновлять.
Может быть, я никогда об этом не задумывался.
Ну а теперь, если никто не против, а я знаю, что вы только этого и ждали…
Незримые зрители охают.
Мы перейдём к самому интересному!
Кажется, я знаю, к чему вы ведёте.
Гость издаёт смешок.
Финал, который так и не был показан…
Который вовсе и не финал.
Вот именно. Трагические обстоятельства заставили нас оборвать трансляцию вашего мультипликационного сериала на самом интересном месте.
А они хоть помнят, на чём мы остановились?
Теперь в камеру смотрит гость. Ты ловишь его взгляд. Намеренно. И… всё верно, он подмигивает тебе.
Помнят, конечно, зуб даю.
- Вавилон, - тихо шепчешь ты.
Они переглядываются, всего на мгновение. Но ты видишь всё.
Несчастным зверятам пришлось бежать…
Силы оказались неравны.
Столько попыток… и всё впустую.
Слуги полубезумных нацистских экспериментаторов были в шаге от победы, но…
У невероятных повелителей стихий нашёлся свой ответ.
- Вавилон, - повторяешь ты одними губами.
Они смотрят на тебя, с экрана старенького телевизора, не отрывая взгляда.
Все карты на стол в обмен на последний шанс.
Запретная техника, о которой не говорят вслух.
Величайшая жертва это…
Всегда ты сам.
Он сделали всё, чтобы открыть врата в…
- Вавилон, - произносишь ты в одних только мыслях.
Они кивают тебе. Синхронно. Будто отражения в зеркале.
Вавилон.
Отвечает ведущий.
Вавилон.
Говорит гость.
Город, которого нет на картах.
Город, куда ведут все пути.
Там бы всё и кончилось, верно?
Может быть. Это была идея. О городе, вне времени и пространства, о шпилях, тянущихся ввысь, Железном Боге, Хозяевах, отражениях в зеркалах…
Погоди, погоди… Мы ведь не можем, правила, сам знаешь…
Точно. Забыл на секунду, извини.
Ведущий прочищает горло.
Так вот…
Он широко улыбается, глядя в камеру.
После невероятно жестоких экспериментов, совершенных полубезумными экспериментаторами, сбежавшими из нацистской Германии на машине, отрицающей пространство и время на концептуальном уроне, нашим несчастным зверятам удаётся бежать. Тогда-то они и встречаются в тёмном лесу, вдали от своих домов, и объединяются перед лицом общего врага. Но несчастные зверята, не смогли бы выстоять против слуг полубезумных нацистских экспериментаторов, если бы им на помощь не пришли невероятные повелители стихий. Они собираются на секретной базе невероятных повелителей стихий, в самом сердце темного леса, где те начинают учить несчастных зверят запретным техникам, основанных на силе дружбе. Но, прямо посреди обучения, секретную базу находят слуги полубезумных нацистских экспериментаторов, и, тут же, пытаются взять её штурмом. Только тогда несчастные зверята понимают, насколько важна сила дружбы, для того, чтобы использовать запретные техники, но… Становится слишком поздно. Слуги полубезумных нацистских экспериментаторов врываются на базу, и невероятные повелители стихий объединяются, чтобы использовать самую запретную технику…
Они жертвуют собой…
Подхватывает гость.
И открывают врата в Вавилон.
На этом животрепещущем моменте, из-за трагических обстоятельств, нам пришлось оборвать трансляцию столь великолепного мультипликационного сериала.
Это событие едва не подкосило нас…
Но как говорил мой горячо любимый дядюшка: Что поднимается, должно пасть. Что пало, должно возвыситься вновь!
Мудрая мысль, ведь…
- Хватит! – ты обрываешь их на полуслове, махнув рукой.
Незримые зрители охают.
- Понял я, это всё… какая-то метафора, но… - ты невольно морщишься, потирая переносицу, - мозаика никак не складывается…
 
Ну наконец-то!
Голос ведущего пропитан восторгом.
О да.
И гостя тоже.
Теперь мы можем говорить напрямую, это отличная новость!
Они так и смотрят на тебя с экрана телевизора, освещающего комнату, подёрнутую полумраком. Будто братья-близнецы.
Ты можешь спросить нас о чём угодно. Ты и вправду это заслужил.
- Имена, сезоны, город… я вспомнил их. Вспомнил всё, но… - ты качаешь головой, - я не помню себя. И… вы ведь тоже… вас там не было. Кто вы такие?
Это всё память.
Коротко отвечает гость.
- Моя? Я при смерти, выходит?
Нет.
Ведущий смеётся.
Ты и есть память. Идея, которая возникла посреди небытия, пылала, будто светоч, но затем…
Затухла, когда всё оборвалось.
- Я… я не понимаю… нет, правда.
Это место… словно фабрика отживших идей, выброшенных в небытие. Они… так и остаются здесь, пока не померкнут посреди кромешной тьмы.
Не исчезают из памяти.
Не забываются.
- Это сложно, - ты шумно выдыхаешь. – Так зачем весь этот кипишь с…представлением, и… вы так и не ответили на главный вопрос, причём тут…
Вавилон.
Ты киваешь.
- Как я с ним связан?
Ты был там. Был одним из…
- Потерянных.
Не зверят, точно.
История оборвалась, не была закончена, ты отправился сюда…
- Словно на каторгу.
Теперь кивают они.
- А вы-то кто?
А мы просто статисты.
Те, кто помог тебе вспомнить.
Здесь нет ничего важнее памяти…
Считай нас акушерами.
Не самое плохое сравнение.
- Память внутри памяти… голова кругом. Но я так и не понял главного…
Ты невольно смеёшься, глядя на затянутый помехами экран.
- Зачем всё это, а? Зачем было вытаскивать меня из темноты? Зачем… напоминать мне обо всём?
Ты забыл?
Мистер @#$ смеётся.
Ты сам так захотел. Мы никого не заставляем.
Мистер %#$& вздыхает.
Но это не единственная причина, сам понимаешь.
Ты нужен ему.
- Не понимаю.
Иногда идеям суждено вернуться.
Вырваться из этой тюрьмы.
Считай это путёвкой на волю. А там…
Кто знает, может, тебе и не придётся возвращаться.
- Твою-то мать… - ты нервно смеёшься, не веря своим ушам.
Они смеются в ответ.
- Но я ведь… всё равно забуду… всё это, верно?
Таковы правила, ничего не попишешь.
Глупые, глупые правила…
- Знаете… может оно и к лучшему.
Ты вздыхаешь, обводя, подёрнутую полумраком, комнату взглядом. Всё это кажется… одним большим сном и больше всего на свете тебе хочется проснуться.
Ну как, ковбой, готов снова сесть в седло?
Вавилон ждёт.
- Только оставьте мне большую пушку, повешу её на бедро.
Ты смеёшься.
Они смеются в ответ.
Словно круги на воде.
Словно… в твоей голове не остаётся слов. Там есть только краски, запахи и чувства, смешанные в незримом калейдоскопе.
Ты вдыхаешь полной грудью, с головой окунаясь в эту бушующую пучину. А затем…
Открываешь глаза.

 

 

 

Спойлер

Мастер
Рыцари

Лайон
Алис Кейтли

Бивер
Стефани Сайлент
Лютер Сайлент
Ричард Робинсон
Тереза Олсен

Кайра
Элсбет Рояр
Близнецы О'Флаэрти

Лео
Дарья Бисонин
Джон Саммер

Серебряная
Ким Франклин

Изменено 14 января, 2017 пользователем Полынь

[Laion]

— Привет, кроха, — говорит она, обнажая беззубый рот, и голос этот походит на скрип несмазаной телеги, — ты заблудилась?

 

Крис шарахнулась бы и сбежала, если бы это было возможно. Но тропка привела ее опять к этому дому, значит, здесь находится та  самая встреча, от которой не уйти. В душу закрадывается холодок - неужели это все из-за шара? 

- Я...  Наверное заблудилась... - голос Крис звучит едва слышно, но ей кажется, что он бьет набатом. Или так громко бьется сердце, замирающее от ужаса?  Пересиливая страх, она говорит, стараясь унять дрожь в голосе: - Здравствуйте, Бабушка. 

 

Может быть, нужно попросить у нее помощи? Но нет. Нельзя, никому нельзя верить...

[Beaver]

Зверю хотелось зарычать, но он сдержал сей порыв, опасаясь выдать себя раньше времени. Хороший охотник не осведомит жертву о своём присутствии без необходимости, и он прекрасно знал об этом. Вообще-то, самым разумным решением в данной ситуации стало бы скрытное отступление, но… серьёзно, где разумность, а где Ричард? То-то и оно. Тем более он видел эту напуганную Потерянную, зачем-то вступившую с тварью в диалог. Разве её не учили не разговаривать с незнакомцами? Ай-яй-яй. В любом случае он не мог оставить её так, как не смог оставить в беде волка. Значит, надо понаблюдать. Найти удобный момент и атаковать. А вдруг она справится и сама? Старуха же не нападает пока. Тогда замечательно. Но нет, он не уйдёт, покуда не убедится, что всё кончится хорошо для этой девчонки. Небось, прямиком из Аркадии, а?

Мужчина тихо-тихо опустил топор на землю, ведь толком не умел с ним обращаться, а значит, в бою он только помешает, и прислушался, принюхался, пригляделся…

[Тaб]

Ричард

О, я бы мог поведать тебе столько интересного… звучит насмешливый голос Хозяина в твоей голове. Но ты никогда не умел слушать, в этом-то вся беда, только скрежетал зубами, пол царапал когтями, да пялился на меня, пока я не выдавил твои глазёнки собственными пальцами. Больно было, небось, но если бы ты проявил хоть немного благодарности, этого никогда бы не случилось, братец-волк. Помнишь, как мы поладили, поначалу? Знаю, не помнишь… Стискиваешь зубы, крепко-накрепко, чтобы не зарычать от злобы, всматриваешься в эту старуху, что совсем потеряла людской облик, вдыхаешь запах сырости, пропитавший всё вокруг, шерстью чувствуешь ливень, что льёт с небес, не ведая пощады. Он всё никак не затыкается, будто поломанная шарманка, или кассетная запись, кажется, теперь это не имеет никакого значения. Запах Аркадии, пуще прежнего, бьёт в нос, и он вовсе не новый, старый-престарый, будто беззубая старуха с глазами, точно ночное небо. Запах топи, где помирали люди, не найдя в себе сил вырваться из трясины. Запах мертвечины, оставленной в старых капищах, но, по неведомой причине не обретшей покоя. Замираешь. Хозяин смеётся. Интересно стало, да? Слушай, тогда, братец-волк, ведь я до сих пор люблю тебя больше остальных, а поэтому готов поделиться старой-доброй сказкой. Садись поудобнее…
Иногда, удача изменяет нам, это вовсе не секрет. Нет, не надейся прихватить мою голову в качестве трофея — всё равно ничего не выйдет — но, кому-то такой фокус удавался, и они закатывали пирушку — а главным блюдом были мы — плясали на костях — и ты знаешь чьих — купались в тёплой кровушке — и тут тоже всё яснее некуда. Конечно, это, всего лишь выдумка, для красного словца, но, в каждой сказке есть доля правды, ты знаешь это, братец-волк. И веселились они, значит до упаду, пока ноги до костей не сдирали, пока кровь горлом хлестать не начинала, пока съеденное ядом не оборачивалось, и не было им спасения. Самое печальное, впрочем, вовсе не это, бравые юнцы понятия не имели, что просчитались. Ой-ой, братец-волк, всё верно, просчитались, как пить дать. Они думали, что убили Фею, с концами, прочитали книгу, присели на дорожку, взяли с собой всё, что только можно, ворвались к ней в самый неподходящий момент, надругались так, что и вспоминать тошно, а потом убили, в отместку. Неблагодарность не знает границ, ведь это мы сделали их теми, кто они есть. Ты тоже так считаешь, верно, братец-волк? Скрежещешь зубами, прямо как тогда, но больше не прячешься от его едких слов, что насквозь пропитаны ядом. Знаешь: «Всё — яд, и всё — лекарство; то и другое определяет доза». И ты выжмешь из этих слов всё, что только можно, а затем погонишь его прочь.
Право, не злись на меня, ведь я не сказал главного. Мы были всегда, мы есть, и будем, пока время не вывернет на изнанку, мироздание не пустит пулю в лоб, а последний камень последней Башни не рухнет на голову последнего из нас. Феи не умирают, они лишь сбрасывают кожу, чтобы родиться вновь. Вот она — тайна за семью печатями, братец-волк, что я дарю тебе, без всякой выгоды для себя, но из любви, столь чистой, что нельзя её ни увидеть, ни учуять, ни почувствовать. Феи гибнут и возрождаются, будто сезоны: вслед за зимой всегда наступает весна, таков незыблемый закон. И этот закон берёт с нас справедливую плату, сделка есть сделка, братец-волк, ничего не попишешь. Плата велика, и имя ей — память. От и до, никаких исключений. Стоит погибнуть, и тебя заставят испить из чаши безвременья, заставят забыть и оставить прошлые страсти, обрести новую плоть, дух и разумение. И горе тому, кто не вспомнит главного — своего естества. Взгляни на неё, братец волк. Взгляни в эти пустые безжизненные глаза, до краёв наполненные осенним страхом. Они помнят? Помнят? Ну же, волк, она помнит? Молчишь. Нельзя отвечать голосам в голове, или прогнать их не останется сил.
Помнит? ПОМНИТ? ПОМНИТ?! ПОМНИТ, А?! Он срывается на крик, но ты не поддаёшься. Не отвечай, братец-волк, я знаю, что ты знаешь. Внутри она мертва не одну сотню лет, сгнила, будто трухлявый пень, и никогда не вернётся домой. Жалкое зрелище, но всё, что я могу сделать — подарить ей покой, твоими руками. Смеётся, а холодок, против воли, пробегает по твоей коже. О, я знаю, как сильно ты меня любишь, пусть и прячешь эту любовь так глубоко, что найти её в силах лишь самый искусный лекарь. Сделай это для меня, братец-волк, крохотное одолжение для старого-доброго Хозяина, что взрастил тебя, выкормил и подарил смысл жить. Вырви из неё жизнь, вместе с последней каплей крови, вспори гнилые кишки и развесь вдоль колючей изгороди, выдави глаза, пока она будет корчиться от нестерпимой боли. Она ведь ничем не отличается от меня, братец-волк, а ты ведь хочешь сделать это со мной, верно? Хочешь, я знаю. И если ты убьёшь её — клянусь, а я никогда не разбрасываюсь клятвами — мы с тобой поиграем.
Он смеётся, громко, надрывно, без устали. Смеётся, пока виски пульсируют нестерпимой болью. Смеётся, пока кровь течёт из носа тонкой струйкой. Смеётся, пока ты хватаешься за грудь, в отчаянии, ловя ртом холодный осенний воздух, взор застилает пелена, а сердце бьётся так порывисто, будто делает это в самый последний раз. А потом замолкает. Словно ничего и не было. Ветерок приятно холодит кожу, ливень, мерно стучит по крыше, усыпанной гнилыми ветвями, ноги вязнут в липкой грязи. Самое время отступить, пока не стало слишком поздно, нестись, без оглядки, пока снег не укроет землю одеялом, а всё не вернётся на круги своя. Бросаешь взгляд на старуху, просунув морду сквозь колючие кусты. Тянет к Потерянной высохшую ладонь. Отворяются врата. Запах мертвечины бьёт в нос. Как часто принципы играют с нами злую шутку…

Кристин

— Не бойся, кроха, — отвечает она, и в голосе том нет злобы, надменности, или желания внушить страх. Он лишь скрипит, подобно ободранным осенним ветвям, что трутся друг о друга, стоит подуть холодному ветру. Он лишь сквозит могильным холодом, что можно учуять в старом склепе, где покоятся те, кто основал Вавилон многие годы назад. Он лишь пронизан Аркадией, память о которой свежа, будто краска на едва выкрашенной скамье, что стоит возле твоего старого жилища. Это как тень, отзвук, или обрывок сна, что не несёт в себе страха, печали, или гнева, но пробирается в голову, оставляя там семена, что дают всходы, стоит только дать волю безграничной фантазии. Потерянные знают: фантазия подобна обоюдоострому мечу, сегодня ты разишь ей врага, а завтра перерезаешь собственную глотку. Знаешь и ты: вчера она вела тебя навстречу свободе, а сегодня сковывает кандалами влечения, интереса и страха. Не сразу, но ты понимаешь, почему: она так похожа на Хозяина, что сходство это пленяет, манит и зовёт в неведомые дали, а в то же время окатывает волной ужаса, отвращения и желания бежать, без оглядки. И, всё же, ты не бежишь, делая первый шаг по тропе вечного Лета…
— Не ты первая забредаешь туда, куда не ведёт ни одна тропа, туда, где людские порядки осыпаются костным прахом, а на их место, по праву, встают вечные законы, неведомые, непознаваемые и неясные таким, как ты, я, или все, кто живёт в этом лесу. Но, пусть, мы не знаем этих законов, в полной мере, это не даёт нам права закрывать на них глаза. Знаешь почему, кроха? — качаешь головой, не сводя глаз с её изорванного рубища, от и до, покрытого неясными письменами. Они кажутся невероятно знакомыми, и не сразу, но ты понимаешь, где их видела: на той самой кровати, где лежал таинственный шар, что унёс тебя в неведомые дали фиолетовым вихрем. — Ибо расплата настигает всех, хотят они того, или нет, ведают ли о ней, или живут без страха, готовятся ли, или прозябают в праздности. Кара, подобно граду, осыпается на головы презревших закон, и им остаётся лишь принять её, ибо нет выходов, лазеек и обходных путей. Мщение настигает всех и каждого, сколь бы далеко не бежали мучимые дурным предчувствием, сколь бы ушлые не предлагали Немезиде жизни близких, в обмен на свою, и сколь бы не смеялись смерти в лицо стоики, всех их ждал один конец.
Ты вглядываешься в её изъеденное морщинами лицо, боясь наткнуться на глаза, подобные звёздному небу, бездне морского дна, или комнате, запертой на ключ, куда не в силах проникнуть и лучик живительного солнца. Задираешь голову и видишь лишь скрючившиеся ветви, загородившие путь наверх. Ловишь языком каплю воды, льющейся с неба. Она горчит, будто сырая земля, промочила твои волосы и тонкое платье, заставляя вздрагивать от холода, бессильно стучать зубами и мечтать о том, как ты вернёшься в родной Вавилон.
— Искушения губят нас, — продолжает старуха своим отстранённым тоном, а в голове, сразу, проносится мысль о Шаре. — сбивают с верного пути, заводят туда, откуда нет выхода. — старуха качает головой, и ты понимаешь, что она знает. — мне жаль тебя, кроха, и возьми ты миску похлёбки, тёплую шаль, или какое варево, не случилось бы ничего дурного. Но Шар, — она стискивает гнилые пеньки зубов, — это не игрушка, он не твой, и никогда им не будет, запомни это кроха. Но он и не мой, и был вверен мне, как часть клятвы, скреплённой узами всемогущего Вирда. Из-за тебя, кроха, эта клятва трещит по швам, а стоит ей надорваться, — она цокает языком, глядя прямо тебе в глаза. Холодок пробегает по коже, но ты отказываешься сдаться страху, ибо таков путь Лета. Лета, что прогонит самую страшную хворь. Лета, что растопит крепчайшие льды. Лета, что, родившись из шальной искры, охватит всё вокруг негасимым пламенем.
— В сей клятве мне вверена роль Немезиды, — она медленно вытягивает иссушенную ладонь, и ты слышишь, как скрипят ветви за твоей стеной, отрезая путь к отступлению, — и я исполню её, без сомнений, жалости и промедления. — тёмный туман становится гуще прежнего и ты, краем глаза видишь, как распахиваются двери в покосившуюся избу, что стоит впереди. Сильный запах, тут же, бьёт в нос: то ли затхлый воздух, то ли сгнившие фрукты, то ли сырая земля. Внутри больше нет скрипучего пола, большого котла и тёплого камина. Только с десяток бледных и ободранных рук, что тянутся к тебе, не в силах вырваться наружу. Внутри больше нет тепла, обволакивающего измождённое тело, мягкой кровати, так и молящей прилечь на неё, и тёплого супа, что греет, не прося ничего взамен. Только вечный покой, липкий сырой и тёмный. Внутри больше нет огня, что трещит в камине, пола, скрипящего под ногами, и варева, мерно булькающего в котле. Только тихие стоны, что, нараспев, молят тебя: «Иди к нам, Кристин. Позабудь о страстях, что живьём тебя жрут. Позабудь о живых, что ножами спину истычут. Позабудь о прекрасном безумии, отравившем, подобно, худшему яду из всех. Здесь этого нет. Здесь нет и тебя. Здесь нет ничего. Только вечный покой. Только славный покой. Только сладкий покой. Навсегда. Навсегда. Навсегда." Липкий холодок пробегает по спине, хочешь ты того или нет. Старуха протягивает тебе ладонь, её испещрённое морщинами лицо накрывает вуаль полуулыбки.
— Идём, Кристин, нельзя сбежать от возмездия.

Музыка

Изменено 16 февраля, 2017 пользователем Гослинг

[Laion]

Даже не оглядываясь назад, Крис понимает, что сбежать, действительно, некуда. Даже если бы, обернувшись туманом, она и просочилась сквозь шипы зарослей, даже если бы сумела вырваться, дорога вновь и вновь будет приводить ее сюда. Остается... Идти за старухой? В душе Кристин наряду с безумным страхом разгорается пока еще крошечный огонек ярости загнанного в угол зверька. Ярости на саму себя, не сумевшую устоять перед соблазном, ярости на этот шар с его дьявольской магией,  ярости на эту старуху, которая.. Знала! И оставила этот шар, как приманку, как ловушку.  Кристин бросает взгляд на открытую дверь хибары, на тянущиеся к ней руки  и мотает головой, отдергивая руку. Пойти за старухой туда, к этим бледным рукам, тянущимся к ней, выше ее сил.

- Какого возмездия ты хочешь? - голос отказывается повиноваться, и Крис приходится буквально выдавливать из себя с хрипом слова. Она знает, что старуха права, Брать чужое - нельзя.  Но точно  так же знает, что не может остаться здесь. Потому что это - навечно. Потому что ей нужно вырваться из этих чертовых зарослей и вернуться домой, туда, где ее ждут. Потому что она слишком долго возвращается. В ладони Кристин появляется шар, который она с горечью, будто бы отрывая от сердца, протягивает старухе. - Ты...  убьешь меня? 

[Beaver]

«Твои принципы тебя погубят, Ричард. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Не послезавтра, так когда-нибудь обязательно», — назойливо талдычит голос разума.

Но его, к сожалению или к счастью, легко игнорировать. Куда легче, чем высказывания Хозяина. При мысли об этом Истинном ублюдке зубы сжимаются настолько сильно, что слышен их скрежет. Выполнять его поручения нет никакого желания — наоборот, теперь из ребяческой вредности хочется оставить старуху в живых или по крайней мере постараться это сделать. А может, на то и был расчёт? В любом случае намерение помочь девчонке ничуть не меняется: трудно взять и отказаться от привычных взглядов на мир. Но… эй, это же замечательно! Ведь какой смысл в жизни, если у тебя нет никаких твёрдых убеждений, за которые ты даже готов умереть, и ты в любой ситуации вертишься, словно флюгер в ветреную погоду? Никакого, по мнению мистера Робинсона. О да, он тот ещё упрямец! Он тот ещё упрямец, хорошо это или плохо… Наверное, хорошо. Для тех, кого он спас, точно хорошо.

Ричард тряхнул лохматой головой, отгоняя последние крохи наваждения, машинально вытер тонкую струйку крови, вытекшую из носа, и покинул своё импровизированное убежище. В пару не то шагов, не то скачков он оказался возле Потерянной, совершенно по-звериному оскалился и, прикрывая её собой, принял угрожающую позу.

— Дай нам уйти, — прорычал мужчина, обращаясь к старухе. — Это не просьба.

Интересно, не испугает ли такой защитничек Крис ещё больше? Помимо того, что его джинсы и белая рубашка замызганы отнюдь не краской, видок у него сам по себе… необычный. Братец-волк, да, ни дать ни взять. Причём, судя по всему, только что отобедавший. А все, читавшие «Красную Шапочку», подобным типам не доверяют, а?

[Laion]

Отшатнувшись от неожиданно выскочившего откуда-то спасителя, Крис едва не уронила шар в грязь. Сердце екнуло, проваливаясь куда-то вниз, но не столько от вида зверя, сколько от испуга за хрупкий талисман: "Разобьется!".  Судорожно всхлипнув, Крис подхватила уже почти падающий шар, прижимая его к себе и схватила незнакомца за рукав перепачканной в...  крови? ...рубашки: - Нет!  Не надо, не трогай ее!  Пожалуйста. 

[Beaver]

«Глупая девчонка…» — мгновенно пронеслось в мыслях, и Ричард, бросив на Потерянную короткий раздражённый взгляд и кое-как сдержав рык, резким грубоватым движением выдернул из её ладони рукав собственной рубашки и вновь переключил всё своё внимание на старуху, наблюдая за ней с заметным напряжением и готовясь в любой миг, напасть, если почувствует угрозу, или отразить атаку, словно сжатая пружина, ждущая нужного момента, чтобы распрямиться.

Неужели неясно, что если бы он хотел её тронуть, то уже сделал бы это, причём не показываясь на её глаза, тем временем гневно думал Рик.

[Тaб]

Потерянные

Она смотрит на Волка в людской шкуре, но в глазах, подобных бездонной яме, куда сбрасывали изуродованные тела жертв мора, нет и тени страха. Она смотрит на Потерянную, заблудившуюся средь тёмного леса, куда простой люд никогда не забредает по своей воле, но в глазах, подобных океанской пучине, нет и тени милосердия. Она смотри на обоих фей, фигурки, что прячут первобытный страх за лютой злобой и натужной храбростью, и в глазах тех, подобных небу, затянутому тучами, мелькает тень интереса. Позабыть можно всё: страсти, былое, естество, но память никогда не исчезает, она лишь ждёт на пыльном чердаке, куда столетиями не поднимались по скрипучей лестнице. Память выжидает, подобно тесту, что кухарка оставляет на столе, чтобы то поднялось и стало вкуснее прежнего. Память просачивается, будто трупный запах из-под половиц, куда незадачливый душегуб прячет высохший труп своей первой жертвы. И сколь ты не беги по бесконечному лабиринту зарослей, сколь не борись своим естеством, но оно настигнет тебя, подобно Судьбе, Немезиде, или самой Смерти. Законы бытия остаются неизменными, сколь ты не тасуй карты, не бросай игральную кость и не делай продольный надрез на запястье. Один из законов гласит: искреннее намерение в силах перетянуть серебристые нити на себя, изменив то, что было предначертано. На плата… Плата всегда будет велика.
— Право, Волк, — хрипит старуха, едва не срываясь на клокочущий смех, — неужели ты, и вправду, хочешь напугать меня своими острыми когтями. Ту, кто прожила в этих Зарослях больше, чем все вы промучились в Старом королевстве? Ту, с которой считается самозваный Король, боязливо, посылает к ней лакеев и холопов, а не палачей с заточенными топорами? Ту, кто видела Бледного короля, заточённого в Тюремных башнях, и вернулась оттуда неизменной? Волк, ты и вправду считаешь, что сможешь одолеть меня здесь, посреди моей земли, где все и каждый следует моей воле и даже мертвецы не в силах сказать: «Нет»? — Старуха замолкает, вперив в него взгляд, не ведёт ладонью, не произносит слов за всеми забытом языке, но Потерянные чувствуют, как ноги их, по щиколотку, вязнут в липкой грязи, а из земных недр, буравя сырую грязь, лезут наружу бледные мертвецы, по неведомой причине отринувшие покой. Их скользкие руки обхватывают ноги Потерянных, но без натуги, не пытаясь сдержать, или внушить страх. Скорее, наоборот, маня последовать за ними, вглубь царства лишённого страстей.
— Наказание свершится, хотите вы того или нет, — она всё также срипит, подобно несмазаннной телеге, — но ты, Волк, подарил мне одну хорошую мысль, — хриплый смешок прорезает завывание ветра, мерный гул капель, превративших сырую землю в месиво, и стук сердец Потерянных, что бьются в унисон, здесь и сейчас. — Ты не хочешь, чтобы она отдала свою жизнь в качестве платы за свершённое, и я могу понять тебя, Волк, ибо нет на свете ничего прекрасней искренних намерений, что, вдребезги, бьются, столкнувшись с теми, кто принимает их за чистую монету. Она не умрёт, если ты отдашь мне то, что потерял, когда один из изуверов забрал твою хрупкую плоть в Старое королевство. Она не умрёт, если ты отдашь мне то, что обрёл, когда избрал стезю вечного бунта, и продирался сквозь колючие Заросли. Она не умрёт, Волк, но только, если ты отдашь мне свою душу. Сам, без пыток, уговоров и соблазнов. Здесь и сейчас, я пожну, её, будто Мрачный жнец, именуемой Смертью, и вы вернётесь назад, как и мечтали. Но горечь утраты, Волк, — высушенный губы искажает полуулыбка, — не оставит тебя до конца твоих дней. Посмотрим, сумеет ли перевесить её сладость чужого искупления.
В воздухе повисает тишина, и даже ливень, ветер, и мертвецы, не желают нарушить её. Как и сердца Потерянных, что замирают, будто незримый насмешник вцепился в секундную стрелку, не позволяя ей совершить вожделенный оборот. Единственная, кто вправе позволить времени течь, как и было предначертано — это…
— Есть и ещё один выход, но, сомневаюсь, что он будет тебе к лицу. — Старуха смотрит на вторую Потерянную и её лицо, испещрённое морщинами, перетягивает нитью ехидства. — Всё, что тебе нужно, Кристин, — пройти сквозь врата, где кончаются людские жизни, сменяясь вечным покоем посмертия. Всё, что тебе нужно, Кристин — пожертвовать собой во имя незнакомца, который встал на твою сторону. Всё, что тебе нужно, Кристин — искупить свою вину, как и было предначертано, перед лицом всемогущего Вирда, что связывает наши судьбы серебряными нитями судьбы. В противном случае… — Старух хрипло смеётся и смех этот походит на шелест колючего кустарника, лишённого листвы, под сенью вечной Осени. На скрип несмазанной телеги, что везёт бледные, измученные и бездыханные тела в страну вечного покоя. На стон флюгера, качаемого ветром, что стоит на крыше старого дома в дальней окраине Кёлльна. — В противном случае вы умрёте, и вряд ли эта смерть станет быстрой, тихой, и безболезненной. О, не сомневайтесь, я подарю вам минуты сладких мучений, что заставят ваши глазёнки выпучиться от нестерпимой боли, кровь — хлынуть горлом, с приятным слуху бульканьем, а внутренности — скрутиться, будто змеиный клубок, прямо на ваших глазах. Выбирайте, дети мои, ибо время не ждёт…
 

Паук

Клятвы — это хрупкие цепи, но когда они рвутся, подобно пергаментной бумаге, звук этот, нестерпимым гвалтом, бьёт по ушам всем, кто связан серебряными нитями судьбы, пред лицом всемогущего Вирда. Он не стал исключением, и замер, посреди тропы, выстланной снегом — вечным напоминаем о власти его Короля, что остаётся неизменной, вопреки воле сезонов — что вела прямиком в серый Вавилон. Обернулся, глядя, сквозь густой туман, что накрыл собой землю, будто, случилось это не зимней ночью, но в хмурым осенним вечером. Принюхался, ощущая три знакомых запаха в опасной близости, и понимая, что кое-что, пошло вовсе не по плану, а значит часы уединения в объятой дымом квартире, откладывались на неопределённый срок. Клятвы — это хрупкие цепи, и пусть боги хранят тех, кто вмешивается в законы, что не в силах понять; но стоит богам отвернуть от них свои светлые и тёмные, хитрые и прямолинейные, прекрасные и вселяющие страх, лики, приходит время тех, кто, прежде, выжидал в тени…

Изменено 16 февраля, 2017 пользователем Гослинг

[Laion]

Яростный росток в душе Крис от слов старухи вспыхивает сильнее. 

- Не смей!  - громкий шепот разносится, подобно крику над поляной. - Не смей, Волк! Это моя вина и моя расплата. Но сначала я хочу знать, не врет ли она и может ли спастись хотя бы один из нас. 

 Крепко сжав в ладони Шар, Кристин заставила ту силу, которую она чувствовала внутри  себя, коснуться шара. 

 

 трата 1 пункта Чар  на Шар. 

[Beaver]

Ричард определённо догадывался, что его угроза не подействует, но эй, попытаться-то стоило! Всё равно выбора оставалось не так уж и много, правда? Ну не бежать же, поджав хвост, в конце концов! Позорное отступление — удел трусов… а слепая жертвенность — идиотов. Но это неважно, ведь идиотом он и был всегда. И наверняка будет до самой смерти. Зато гордый и отважный. Дурак.

Он оглянулся на Потеряную и слабо улыбнулся ей. Такая юная… Ещё жить да жить. А он… он успел пожить. Причём пожить, по его скромному мнению, достойно. Так что и уйти в мир иной не страшно, ведь память о нём навечно поселилась в сердцах тех, кого он спас. В сердцах тех, кого он вытащил из огня, в сердцах тех, за кем пробирался сквозь клубы чёрного дыма, каждый раз рискуя не вернуться, и… в её сердце, возможно, тоже поселится. Как знать? К тому же самого дорогого он уже лишился.

— Отпусти её, — пристально смотря в пустые глаза старухи, твёрдо и на удивление спокойно произнёс мужчина. — Отпусти её, чтобы я видел, что ей ничего не угрожает, и тогда я отдам тебе свою душу. — Он усмехнулся, услышав слова девчонки, от которых только больше утвердился в мысли, что принимает правильное решение, и тихо сказал, обращаясь уже к ней: — Ты, «виноватая», лучше пообещай, что неподалёку отсюда найдёшь раненого волка и поможешь ему. И передай ему, — в его голосе сквозила горечь, — что я его не бросал.

[Тaб]

Ричард

— Прости? — вопрошает старуха, наклонив к тебе голову, обмотанную грязным платком. — Мне послышалось, или наш волчок, хочет поиграть со мной в игру? Хочет, чтобы наша кроха спаслась, сбежала сквозь колючие Заросли, и нашла свой приют в сером граде. А храбрый Волк напал бы на злую Старуху, и сражался бы с ней, не ведая жалости, ни к себе, ни к врагу, пока ни одержал бы победу, аль не пал бы смертью храбрых. О, как же это скучно, Волк, хочу верить, что намерения твои не столь глупы, ибо расплата было бы в сотню раз болезненней. Но если ты хочешь убедиться, смогу ли я пренебречь сказанным — значит ты очень мало знаешь о нас, о Вирде, и словах, что бывают крепче стали. Значит, ты столь же юн, сколь и она, хоть и хочешь казаться страшным, сильным и непобедимым. Значит, ты, совсем недавно, бежал из Старого королевства, и ещё не надышался воздухом свободы, что, вскоре обернётся страшным ядом. Знай же, Волк, — она наклоняется так близко, что ты чувствуешь смрадное дыхание на своём заросшем лице, — мы не нарушаем сделок, если это не сулит страшной выгоды, а перед лицом Вирда, что связывает всех, каждого и никого, каждое слово может стать сделкой, хочешь ты того или нет. И твоё слово, и моё, и её. Все мы связаны серебряными нитями судьбы, пусть и находятся глупцы, вознамерившиеся отринуть эти узы, в своём непоколебимом высокомерии. Но ты ведь знаешь, чем кончаются такие истории, Волк. Все, кто мечтают обмануть Судьбу, Смерть, или злой Рок, встречают их в конце своего пути. Эта история из таких, и закончится она точно также. Вам придётся сделать выбор, или принять кару, одну на двоих. Возможно, так будет приятней. Возможно, злоба пожрёт тебя заживо и ты раздерёшь её первым, из-за несправедливости такой кары. Возможно, всё будет совсем иначе…
Ловишь взгляд её бездонных глаз, и холодок пробегает по коже. Хозяин был прав, как никогда, не остаётся никаких сомнений. Они похожи, точно близнецы, ибо в каждом тлеет крохотный огонёк Аркадии, помнят они об этом, или нет. И естество всегда берёт верх, ибо оно превыше границ осознания, ибо оно везде: пропитывает плоть, составляет кровь, ведает разумением. Её естество — это естество Феи, и оно ведёт её по этой скользкой тропинке не одну сотню лет, пусть Старуха, сама не подозревает о причинах. Ей нравится играть вашими судьбами, будто мальчишке, который ловит жуков, кладёт их в спичечный коробок, а затем сжигает, при помощи лупы и солнечного луча, внимательно следя за тем, кто же погибнет первым. Ей нравится играть вашими судьбами, будто тому маньяку из старого фильма, что прикрывался прописными истинами, чтобы удовлетворять безмерную жажду крови. Ей нравится играть вашими судьбами, будто твоему Хозяину, что обожал говорить о любви, ненависти и страхе, не ведая истинного смысла этих вещей.
— Волк, ты ещё здесь? — спрашивает вовсе не Старуха, но он, с ехидной улыбкой, застывшей на лице, подобно карнавальной маске, с сотней разноцветным огней, что горят на месте глаз, с монолитным куском гранита заместо сердца, и тупым ножом, зажатым в тонких пальцах. — Волк, не отключайся, — он, с силой, бьёт тебя по улицу, а перед глазами, всего на мгновение, вспыхивают сотни искорок. — Ну нет, нет, мне не нравится, когда ты отключаешься так быстро… — ещё пощечина, его голос капризный, но в нём слышатся стальные нотки. Он играет, с тобой, с собой, и со всеми. Он играет, надевая сотни масок, одну поверх другой. Он играет, и никто не видел его подлинного лица, ибо его… — Нет! — бьёт под дых, ты сгибаешься пополам, жадно глотая воздух. — Не!, — хрустят колени, ты падаешь на землю, и волна нестерпимой боли катится по телу. — Смей! — хрясь, хрясь, хрясь, лицо становится кровавым месивом, а ведь он работает одной левой, правая, продолжает, сжимать нож, методично выгадывая момент, когда, лучше всего, пустить его в ход, — От, — глазное яблоко взрывается фейерверком бесчисленных огней, лезвие, с чавкающим звуком, входит до упора, краем глаза ты видишь отсвет бессменной ухмылки, которую, никто так и не сумел смыть с его лица. — Ключаться! — свет затухает, когда он вонзает кожевенный нож во вторую глазницу, твоё тело становится очагом боли, которую не в силах одолеть ни морфий, ни героин ни смерть. Лишь крик мечтает вырваться из груди, чтобы заглушить всё вокруг: волчий вой, смех Хозяина, чавканье ножа, буравящего плоть. Но он оборачивается сдавленным хрипом, как только подступает к сухой глотке. А ты летишь, сам не ведая куда. Летишь, прямо как во сне, родом из далёкого детства. Летишь, навстречу сырой грязи…
— Волк? — снова спрашивает Старуха, не он. — Ты ведь не помер? Сейчас очень плохое время для спонтанной смерти. С трудом, отрываешь лицо от грязи, в которой пируют жирные черви. Чавкает, будто нож, вонзившийся в глазницу, и ты, волей-неволей, кривишься, пытаясь встать на ноги. Всё это было не по-настоящему, никаких сомнений, ещё один морок, ещё одно наваждение, ещё одно воспоминание, на секунду, вспыхнувшее посреди безбрежной тьмы безпамятства. Но почему же всё тело болит так, будто тебя мутузили три Лесоруба вместе взятых?
— Прости, кажется я перестаралась, — хрипло смеётся Старуха, видя, как ты, снова и снова, вязнешь в сырой земле, которую незатихающий ливень превратил в грязное месиво, — но мне хотелось, чтобы ты понял, с кем связался, и оценил свои силы, Волк. Пойми, меня не взять грубой силой, это ни вышло ни у Короля, ни у множества недовольных моим подходом, ни, тем более, у таких как ты. Перефразируя одну фразу: Пока живы Заросли, жива и я, и никто этого не изменит. — ещё один сдавленный смешок. Внутренний Зверь требует от тебя разбить её лицо, в труху, но что-то ему мешает. Возможно, это инстинкт самосохранения, объединяющий и людей, и животных, и Потерянных. — Только выбор, Волк, только выбор в силах определить вашу судьбу…

// Здоровье — / / / / / / /
Сила воли — 4/5
Чары — 5/10
Ясность — 6 //

Кристин

— Нет, — хрипит Волк, сквозь стиснутые зубы, и бросается на Старуху, обнажив бритвенно-острые когти, обагрённые запекшейся кровью. Его Звериное сердце, охочее до свободы, не в силах принять навязанный выбор. И, отринув все возможные границы, Потерянный несётся на неё, точно дикий лесной Зверь. Он ведом не насмешливым голосом в собственной голове, но внутренней храбростью, жаждой справедливости и презрением к подобным его собственному Хозяину. Но он не в силах одолеть Старуху, и осознание этого обращается слезами, выступившими на твоих глазах. Старуха взмахивает ладонью, и неведомое колдовство разит храброго хищника, не ведая пощады. Он, навзничь, падает в грязь, но, всего на мгновение ты ловишь взгляд его остекленевших глаз Зверя, встретившего смерть, лицом к лицу. Старуха смеётся, вперив в тебя свои глаза, подобные беззвёздному небу, затянутому тучами, а ты захлёбываешься слезами, не в силах понять, почему совершила столь глупую ошибку. Хватаешь злополучный Шар и, вопреки нестерпимому влечению, с силой разбиваешь его о землю, видя как потускневшая поверхность разлетается сотней осколков, в каждом из которых отражается лицо старухи, изуродованное первозданным страхом. А затем ты видишь и её… Смерть, последняя из сестёр взмахивает своей косой, обрубая серебряную нить твоей жизни.

***

Это твой проступок, и лишь ты имеешь подлинное право принять наказание, как и было завещано пред лицом всемогущего Вирда, что связывает всех, каждого и никого. Старуха протягивает тебя иссохошую ладонь, и ты сжимаешь её, так крепко, как только можешь, не отводя взгляда от её глаз, ибо таков путь Лета, и ты пройдёшь этот путь, до конца, пусть, первый раз и станет для тебя последним. Она ведёт тебя к вратам, где кончается жизнь и начинается смерть. Где страсти уступают место умиротворению. Где каждая душа обретает вечный покой, хочет она того, или нет. Ты замираешь, на пороге, в последний раз. Бросаешь взгляд на Волка, он недоволен, как и прежде, и, в глубине души, молит тебя передумать. Но выбор сделан, и поздно отвергать принятое решение. Ты шагаешь внутрь избы, и в след за этим шагом перестаёт биться твоё сердце. Сонм вечных пленников царства мёртвых приветствует тебя тихим и безрадостным хором, среди которого проскальзывает лишь нотка удовлетворения. Отныне, их будет больше, и каждому есть, что рассказать остальным. А сомкнувшиеся ветви отворяют свои врата, позволив Волку выйти на знакомую тропу, выстланную снегом. Ибо Феи не нарушают сделок, так было, так есть, и так будет.

***

— Нет, — хрипло смеётся Волк, глядя на неё, без тени трусости, страха и сомнений. — в этот раз твоя игра кончится иначе, — и он хватает её за протянутую ладонь, пока кожа не белеет от натуги. Но Старуха не ведёт его за собой, ибо лишь искреннее намерение в силах вмешаться в перипетии судьбы, и оно вмешивается, по обоюдному согласию Вирда, и всех, кто причастен к клятве. Однако, каждое вмешательство требует платы, и Старуха берёт её, подобно Мрачному жнецу, отсекая душу Волка от плоти, будто искусный портной — кусок грубой ткани. А вместе с ней приходит и опустошение, опускаясь на тело Потерянного тяжким грузом. Вместе с ней уходит воля к жизни и страсти, что питали его всё это время. Вместе с ней подобно обрывку сновидения исчезает тот самый огонёк, соединявший воедино зверя, Фею и человека. И плата та, быть может, страшнее самой смерти. Но сделка остаётся сделкой, и ветви расступаются, по мановению её руки, открывая вам обоим путь наружу. В Вавилон.

***

Элли, скажи Канзасу: «Прости-прощай!» шепчет тебе фиолетовый вихрь, унося в неведомые дали. Ах, как жаль, что нет среди них Вавилона, последнего оплота свободы для всех Потерянных. Три пути, три серебристые нити, посреди безбрежного полотна судьбы. Они ближе всего, но они — не единственные. Выбери одну из них, или найди свою, всё зависит от тебя. Но помни о главном, юная леди: «Воля сделает любой выбор правильным». Так было. Так есть. И так будет. Во веки веков.

— Только выбор, Волк, только выбор в силах определить вашу судьбу… — слышишь ты скрипучий голос старухи, сквозь пелену забытья, и ком, волей-неволей, подступает к горлу.

// Здоровье — _ _ _ _ _ _ _ _
Сила воли — 1/2
Чары — 4/10
Ясность — 6 //

Изменено 17 февраля, 2017 пользователем Гослинг

[Laion]

- Нет!  - и торопливо, будто бы боясь, что ее опередят, Крис протягивает руку старухе и хватается за нее, как за единственное спасение.  - Я иду. Сделка совершена. Волк свободен и уйдет своей дорогой в любом случае.

 

Это ее путь. Путь Лета.  На мгновение она оборачивается и в руку Волка ложится потертый флакон. - Выпей это.. Но лишь только тогда,  когда Она, та, что с косой,  заглянет тебе в глаза.

Больше ничего объяснять не нужно. Он сам все поймет, прикоснувшись к талисману. Ее последний Дар. Тому, кто готов был отдать за нее жизнь и душу. Тому, кому она поверила. Впервые за вечность.

 

Крис идет следом за старухой. В голове настойчиво бьется увиденное - страх на лице старухи, когда разбивается шар. И Смерть. Но разве то, что будет за этой дверью, лучше смерти?  Замерев на пороге, в последний раз она бросает взгляд на Волка. Он недоволен. Но выбор сделан. Кристин переводит взгляд на Шар. Это невыразимо прекрасное  чудо. Это проклятие. Скольких она уже заманила сюда этим шаром?  Кристин размахивается. Шар , сверкнув фиолетовым отблеском, со звоном падает на камень у порога... 

 

 

Талисман Фиал Жизни передан Волку.. 

[Beaver]

Ричард, даже не предпринимая попыток встать с земли, поскольку всё тело нещадно ломило, поднял затуманенный взор на Потеряную и, с трудом разлепив почти не слушающиеся губы, тихо прошептал: «Глупая девчонка…» Не со свойственным ему гневом, нет. Но с искренним сожалением. Конечно, он не был доволен — и это мягко сказано! — её решением, но… понимал её. Понимал как никто другой и отчасти потому больше не смел мешать. А ещё потому, что уже попросту не мог ничего сделать.

Зверю хотелось взвыть волком, но он только покрепче стиснул зубы и кулаки, когтями со злостью впиваясь в собственные ладони до боли и сильно сжимая потёртый флакончик. Как печально, что в этом мире нет места сказкам со счастливым концом, как и нет места, похоже, прекрасным душевным порывам, поскольку ничем хорошим они не оканчиваются, как бы ты ни желал иного.

[Тaб]

Потерянные

Сотня осколков взмывает в воздух, будто снежные хлопья, которым не нашлось места в этом мире сырости, грязи и страха. Сотня осколков, беспредельно манящих, соблазнительных, и обуздывающих с первого взгляда. Сотня осколков, опасных, точно пачка острых лезвий в руках самоубийцы, будто свистящий кнут в руках Короля, словно блестящий кольт, зажатый в руках Сэма Миллигана. И в каждом осколке — своя судьба, что переплетаются серебристой нитью в безразмерном полотне вселенной. Вот, Хищник, из легенд, забытых всеми, кроме них самих, бросает на тебя мимолётный взгляд, но садится в наглухо тонированную машину, не обернувшись. Почему, Кристин? Отчего он не превратил твоё тело в окровавленный мешок, полный сломанных костей? Судьба, неужели она довлеет над каждым нашим поступком? Вот, незнакомка висит у него на плече, мёртвым грузом, и каждый взгляд на неё, будит память, что ждёт в самых глубинах. Почему, Кристин? Отчего твоя тётя и тут и там, будто морок нахлынул в бредовом сне? Судьба, неужели она довлеет над каждым нашим поступком? Вот и он возвышается, средь безбрежной тьмы, словно путеводный маяк, что искала ты всю свою жизнь? Почему, Кристин? Отчего Хозяин выбрал тебя, не её, не его, а тебя? Судьба, неужели она довлеет над каждым нашим поступком? Зря, Кристин, хрипит синий труп великана, припорошенный снегом, что несёт за собой Зима. Зря, Кристин, жалостно шепчет твоя тётя, облачённая мантией вечного Лета. Зря, Кристин, говоришь ты сама, с глазами стеклянными, будто ёлочные игрушки. Зря, зря, зря… повторяет сонм, голосом Вихря, что унёс тебя в неведомую страну чудес. Зря, зря, зря… шепчет каждый осколок, подхваченный в воздух ветром порыва. Зря, зря, зря… хотела бы прошептать ты сама, перед тем, как шагнёшь за порог, что обрежет линию жизни, будто топор в руках палача… Но ты не шепчешь, ибо таков путь вечного Лета.
Снова и снова, жизнь бросает наз в грязь лицом, напоминания, что она — не счастливая сказка. Снова и снова, жизнь бросает нас в грязь лицом, но не, чтобы убить — а сделать крепче. Снова и снова, жизнь бросает нас в грязь лицом, втайне, надеясь, что мы поднимемся и дадим бой, что будет продолжаться вечность. Волк бы дал его, но тело его — не стальная машина, сердце изорвали шипы, что не знают слов жалости, а душа — необузданная, дикая, и непокорённая — всё, что заставляет его идти вперёд. Но, видит Бог, он бы отдал её, с лёгкой руки, молодецки усмехнувшись, и плюнув себе под ноги, ибо жертвенность — высшая добродетель, и только она в силах показать, кто мы, на самом деле. Но, видит Хозяин, он бы вспорол глотку Старухи, и не ради него, но во имя собрата, ибо жертвовать во имя себя может каждый, но во имя другого — единицы. И, видит Вирд, он бы изменил судьбу, с хрустом, надломил пополам, заставил бы повернуться в спять, но за него сделали выбор, и Волк не в силах его изменить. Принципы любят играть с нами, прямо как люди — с принципами. Но это не значит, что стоит кидать их в трещащий камин, всем сердцем, принимая путь пустоты. Свобода любит играть с нами, прямо как люди — со свободой. Но это не значит, что нужно швырять её в безбрежный океан, принимая стезю добровольного рабства. Мы любим играть с самими собой, прямо как люди — друг с другом. Но это не значит, что стоит бросаться с высокой крыши, встретившись с неудачей, лицом к лицу. Иногда, нужно идти до конца, презрев слабость, ошибки, и влечение к смерти. Иногда, нужно, до крови, прищемить пальцы, чтобы заставить себя встать с колен. Иногда, нужно просто бороться. И больше ничего. Таков путь, выстланный запахом трав, ярким солнечным лучом, и яростью, рождённой из страха. Волк не забудет его. Никогда.
— Прекрасно, Кристин, — шепчет старуха, а в ответ скрипят сухие ветви, лишённые листвы, — напоследок, ты сжигаешь все мосты, это так по-юношески, что я, едва тебя не жалею. Впрочем, здесь жалость не стоит и ломаного гроша, полагаю твой собрат, что барахтается в грязи, запомнит это до конца своих дней. О да, наверное ты уже поняла, что, здесь, в Зарослях, все и каждый следит за своими словами, ибо каждое может обернуться клятвой. А те, кто нарушает клятвы, или вмешивается в них… — она замолкает, крепко вцепившись в руку Кристин, и не давая ей сделать последний шаг, навстречу неизвестности. — Они всегда платят свои долги, Кристин. Сейчас ты в этом убедишься.
Снова тишина. Её можно назвать мёртвой, и это слово подойдёт лучше всего. Замолкает ветер, будто, по приказу незримого режиссёра. Замолкают сухие ветви, что, будто изуродованные длани трутся друг от друга, предвкушая грядущее. Замолкает ливень, повиснув в воздухе недвижимыми полосами. Замолкают жирные черви, что барахтались в мокрой грязи, на пару с Волком. Замолкает Кристин, занеся ногу над прогнившим порогом. Замолкают мертвецы, мечтающие принять её в холодные объятия. Замолкает пленительный Шар, блеснув напоследок, сотней осколков. Замолкает Волк, готовый выть от нестерпимого отчаяния. Замолкает лес. Замолкают Заросли. Замолкает Вавилон. Будто, зрительный зал в исполинском театре судьбы, готовый засвидетельствовать финальный аккорд одиозного представления… Но он отказывается молчать, и сухой кустарник, заградивший вход на поляну, презрев зрительские надежды, взрывается всполохом бесчисленных огней, что, спустя мгновение, серым пеплом осыпаются у его ног.
— Эй, кто-то не позвал меня на спектакль. — спрашивает бархатный голос, застывшей неясной фигурой посреди границы между жизнью и смертью. — Это некультурно, а я ведь всегда занимаю лучшие места, когда дело касается казней, — он шагает вперёд, и свет серебристой луны, пробившийся, сквозь ветви, заслонившие собой небо, освещает силуэт темнокожего мужчины в одежде, изорванной шипами. Его тон сквозит насмешкой, но лицо походит на предсмертную маску, застывшую печатью немого укора. Его костюм сидит, будто вторая кожа, но, от и до, пропитался свежей кровью. Его Маска манит, подобно Шару, но стоит ей осыпаться лепестками роз, как взгляду всех собравшихся предстаёт огромный паук, и каждый из его глаз, что светится красным, точно фары роскошного автомобиля, устремлён на собравшихся посреди импровизированной сцены.
— Зачем ты вернулся? — стиснув пеньки зубов, вопрошает Старуха, и, вновь возвращаются звуки, каплями ливня рухнув на головы всех, кто готовился встретить Судьбу. — Мы заключили сделку, я охраняла Шар, как и хотел твой Король, но она, — она бросает взгляд на Кристин и в бездонных глазах мелькает тень насмешки, — позарилась на него и готова была отплатить, как и было завещано тебе, мне и Вирду. Неужели, и ты решил попрать один из столпов нашего бытия, и во имя чего?
— Прости, но у Валетов выходной, и кое-кому не суждено вернуться на работу, — спокойно отвечает Паук, высясь под светом луны, среди прочих, с кем он разделил свой яд: вдовы, тарантулы, крестовики — все собрались, что б увидеть спектакль, — и, выходит, сегодня мне придётся взять на себя их роль, — он разводит руки в стороны, и смеётся, но нет в том смехе веселья, и это чувствуют все.
— Прямо, Паук, хватит метафор, у меня от них голова кругом идёт, — шепчет Старуха, не сама, но голосом взвывшего ветра, стоном ветвей, что силятся опутать Паука, но отступаю прочь, раз за разом, и воем мертвецов, тянущих длани из-под земли, точно, в надежде, заманить туда и Потерянных.
— Они нужны Королю. — отвечает от, вонзив в Старуху свои алые глаза. Живыми. Здоровыми. Нравится тебе или нет, но это важнее твоих замашек, важнее колдовского Шара, важнее Конца света, и всего, что только может быть. О, я знаю о твоих старых привычках, не волнуйся, многие в Зарослях любят кушать заплутавших путников, прямо как в старые добрые времена, и мы не мешаем им, понимая, сколь важны старые привычки для того, чтобы чувствовать себя живым, но если дело касается Короля, подданных Северного ветра, или тех, кто вверил свои жизни одному из нас, — Паук качает головой, — и Весна в силах обрушить на них весь свой гнев. — порыв ветра уносит шляпу с головы Паука, а в его крепких пальцах, откуда ни возьмись, застывает изящная рапира, выкованная из хладного железа.
— О, наконец-то ты заговорил честно, — хрипло смеётся Старуха, отпустив ладонь Кристин, и, напоследок, оцарапав её острыми когтями — знал бы ты, как долго я этого дожидалась, толики правды, посреди беспросветного мрака лжи. И, коли маски отныне сброшены, а ты обнажил свой лик, выходит и я могу сделать то же самое. — она шагает вперёд и ветер взметает в воздух охапку осенних листьев. Время становится тягучим, будто кисель. Предчувствие сдавливает сердце тисками. Ну, а холод, хворью, забирается под одежду, сводя лёгкие удушливым кашлем. И это вовсе не Зима. Это Осень, во всей своей первозданной красоте.

Музыка

// Здоровье Кристин — / _ _ _ _ _ _ _
С вас реакция на происходящее, у Кристин есть отличный шанс получить халявную точку Ясности, Веху и… пункт постоянной Воли, с лёгкой мастерской руки. Если кто-то собирается бросаться в бой — первым делом бросайте один куб, на инициативу, он решит, успеете ли вы вдарить первым, или противник окажется внимательней. Если кто-то хочет обойтись без насилия — всё в ваших руках// Изменено 18 февраля, 2017 пользователем Гослинг

[Laion]

Разлетающиеся сверкающие осколки, будто бы в замедленном фильме, замирают на долю мгновения перед глазами, рассказывая каждый - свою историю. Да... Она уже видела это - громила, придурок с большой пушкой, блондинка в платье... Но только сейчас, внезапно, понимает то, что видела: это не люди, они - такие же как и она,  даже ее тетка Алис..

 

"Зря.. Зря.. Зряя..."   Нет! Не зря! - Кристин до боли прикусывает губу, так, что капля крови стекает на язык. - Не зря! Этот Шар никогда больше не станет сыром в мышеловке. Никогда, слышишь? - она с яростной усмешкой смотрит на старуху. - Что же ты? Я готова ответить за все, что сделала. Не Волк, а я. 

 

Но что-то меняется, и на этой гротескной сцене появляется новый участник, и Крис, бросив на него взгляд, застывает, узнавая. Потомок Ананси, тот, которого она видела в Шаре, тот самый, которого она уже видела тут, в этом же самом огороде, когда он, не заметив ее, прошел мимо вместе со старухой. Она переводит взгляд с Паука на старуху и обратно, вслушиваясь в перебранку. Он пришел за ними. За ней и за Волком. И сейчас она не знает, что лучше - войти в хибару, чтобы остаться там навсегда, слившись с белесыми тенями, или поверить Пауку, чтобы предстать перед неведомым Королем, одно имя которого уже навевает страх.

 

Ярость Лета, проросшая изнутри, сжигает пронизывающий холод, пробравшийся под одежду, а сознание отмечает внезапно замедлившееся, застывшее, будто кисель, время. 

 

- Оглянись!  - окликает Кристин старуху, отвлекая ее внимание от Паука. - Оглянись, Ведьма! 

 

 

[Beaver]

Волк не сдержал усмешки, когда проклятый шар раскололся на куски. Он не мог сказать точно, почему обрадовался этому факту — наверное, из чисто ребяческой вредности. В любом случае, покуда он предпринимал попытки подняться из грязи, на импровизированную сцену вышло новое лицо. Не то чтобы особенно приятное, но Ричард ничуть не огорчился его появлению. В данный момент времени, по крайней мере.

— Не знаю, что ты собралась делать, девочка, — с трудом пробормотал мужчина, наконец, встав на ноги, — но желаю тебе в этом удачи.

Но он не просто желал ей удачи — он вкладывал в это пожелание, помимо искренности, частичку магии Фей.

Улыбка фортуны на Кристин (ближайшее её действие получает бонус +4)
Чары — 4/10

[Laion]

Но он не просто желал ей удачи — он вкладывал в это пожелание, помимо искренности, частичку магии Фей.

 

- Оглянись! Оглянись, Ведьма! 

 

Ярость Лета, усиленная волшебной энергией фей, вырвалась на свободу, догоняя старуху, которая сейчас не сводила взгляда с Паука. Кристин, сердце которой замирало от страха, очень надеялась, что ее уловка сработает, и, отвлекшись, на Крис, старуха ослабит свою колдовскую магию, которая, как кисель, охватывала его, и что Паук успеет воспользоваться этим...

 

трата 1 очко Чар, договор с Вечным Летом**(Гоблинская подлянка)

4 успеха.

[Тaб]

Потерянные

— Прочь, малявки. — звучит голос Старухи в последний раз, когда она проплывает мимо Кристин, будто призрак, не облачённый в плоть. Прочь, вторят голоса мертвецов из-за захлопнувшихся врат, когда охапка осенних листьев взмывает в воздух, оградив её согбенную фигуру от жадных глаз Потерянных. Прочь, скрипят сухие ветви, когда её силуэт плавится на глазах, подёрнутый туманом, и лишь краем глаза можно различить незнакомые прежде очертания. Прочь, вторит холодный осенний ветер, что несёт в себе хворь, страх и отчаяние, которые, с необъяснимой лёгкостью обуревают людские сердца. Прочь, мог сказать бы ещё кто-то, то ли в шутку, то ли всерьёз, но вместо этого Потерянные застывают на местах, своими глазами видя, как бабочка покидает кокон, преображаясь у них на глазах. Нет больше Осенней ведьмы, что так любила играть с судьбами людей, заплутавших в её лесу. Нет больше той, что некогда прозвали Хозяйкой Шварцвальда, и носила она это имя по праву. Нет больше согбенной Старухи, с пустыми глазами, подобными омуту. Она исчезла в порыве ноябрьского ветра, холодящего плоть и сердца. Она сгорела в пламени жара, что так любит мучить людей слабых телом. Она унеслась вместе с каплями ливня, что омывает проклятую землю, но не в силах очистить её от греха. Всего на мгновение, все звуки стихают, как по команде, чтобы разразиться с утроенной силой, когда на месте Старухи, застывшей посреди размытой тропы появляется дева, омытая в тёплой крови, и обряженная в платье из опавших листьев.
Она томно вдыхает полной грудью, а Паук не рискует сделать и шага, сжимая эфес рапиры в руках. Пот струится у него по лбу, а кровь, всё больше и больше сочится сквозь белую рубаху и знатно скроенный костюм.
— Мне нравится видеть изумление на ваших лицах. — говорит Ведьма, и ехидная улыбка не сходит с её лица. — Говорят, постоянство — это смерть, стоит тебе остановиться на достигнутом, не успеешь моргнуть и глазом, как вернёшься к тому, с чего начал. Это как трясина, она вечно затягивает тебя внутрь, ибо не ведает слов вроде жалости, усталости и покоя. И если ты не будешь карабкаться, отчаянно стремиться наверх, сквозь эту мутную жижу, то вскоре окажешься на самом дне. Среди миллионов тебе подобных, с пустыми глазницами, изъеденными червями, серой, высохшей кожей, и пальцами, содранными до костей. Они тоже забылись, и отказались бороться за свою жизнь, остановились на достигнутом, искренне уверенные что больше им и не надо. — Ведьма издаёт смешок, вонзив свой взгляд в Паука.
— К чему ты ведёшь? — спрашивает он, нахмурившись, и отголосок последней шутки, тут же вымывает из его голоса.
— Не ты один охоч до пафосных речей, — отвечает Ведьма, делая шаг ему навстречу, а листья, мантией, шуршат вслед за ней. — Но в моём случае всё предельно просто — пока вы упиваетесь мнимой властью, сидя в своей каменной крепости, и искренне верую в её неприступность, я никогда не тешила себя подобными надеждам. Мы все — животные, в какой-то мере, — всего на мгновение, она касается взглядом Волка, но тут же возвращает его Пауку, — и тот, кто отказывается совершенствоваться, в итоге умирает. Вы забыли об этом, спрятавшись за титулами, суровыми законами, и спинами тех, кто готов отдать свою жизнь за гроши. Но те, кто живут в Зарослях, не могут позволить себе преступную праздность. Каждый день для нас — одна большая война, и все, кто отказываются сдаться Смерти, становятся сильны, как никогда, — она щурит алые глаза, оказавшись в опасной близости от Потерянного. — Скажи, Паук, когда ты в последний раз брался за оружие?
— Это не моя стихия, ты знаешь, — он пятится, едва-едва, так, чтобы шум листьев, выстлавших грязь, не выдал этой позорной детали. — Сражаются глупцы, те, кто не в силах разить словом, умом, или кинжалом, смазанным смертельным ядом. Брось глупцу мешок с монетами, и он сложит за тебя голову, без всяких сомнений, разве это не прелестно, моя дорогая? Мне жаль, что тебя не будет на нашем завтрашнем представлении, там бы ты, во всей красе, убедилась, что старые порядки ни черта не значат в новом мире. Ты права, выигрывают лишь те, кто не забывает об эволюции, но время кровавых войн, когда мужи бросались друг на друга с дубинами на перевес, чтобы выяснить, чья черепушка крепче, давно прошли. Выиграли те, кто вовремя это понял, отказавшись от пережитков прошлого, и проложив дорогу к светлому будущему, чего бы это им не стоило.
— Это твоё последнее слово? — спрашивает Ведьма, застыв прямо напротив Потерянного. Её рыжие волосы развеваются на холодном ветру, её платье шелестит, обнажая бледную кожу, её лицо беспристрастно, и лишь в самой глубине карминовых глаз прячется нечто страшное. Единицы в силах понять, что это такое, но все, кто собрался на поляне, отмеченной знаком смерти, понимают, ибо на то воля судьбы. Это Старое королевство, это мечта, это Аркадия, царство, откуда нельзя вернуться прежним. Её отблески застыли в бездонном омуте, что называют разумом. И горе будет всем теми, кто своими глазами увидит, как Истинная фея вспоминает своё естество.
— Моим последним словом станет последний вздох, — Паук плюёт себе под ноги, и, встаёт в защитную стойку. Его лице заметно побледнело с их первой встречи, и Кристин, с лёгкостью это замечает. Большая кровопотеря, иного и быть не может. Похоже, для Потерянного всё кончено, если только не найдутся те, кто рискнёт собой, чтобы спасти жизнь незнакомца...

 

//Очередность ходов во флудилке//

Изменено 19 февраля, 2017 пользователем Гослинг

[Laion]

Кристин смотрит на Волка, на старуху, внезапно превратившуюся в рыжую красавицу, на Паука...

Паук, как успевает заметить Крис, чувствует себя не то что нехорошо, а, пожалуй, совсем не хорошо. Сочащаяся кровь и не думает останавливаться, а силы его иссякают. Он пришел, чтобы увести их с собой от этой старухи. Для чего ему это? Никому нельзя верить... Но.. Враг моего врага - мой друг? И, кажется, этот друг сейчас нуждается в помощи. Она могла бы помочь, но единственное, что она может - попытаться вылечить его раны после схватки.  Она мола бы помочь, но все, что у нее осталось - лишь жар Лета в душе.  Крис не знает, что она может сделать  - у нее нет оружия, у нее нет таких сил, чтобы сражаться со старухой на равных, она даже не смогла отвлечь внимание хобгоблина на себя. 

Взгляд Кристин падает на осколки шара, затем  скользит дальше, к огороду. Кажется, она видела там что-то подходящее! Метнувшись к грядкам, Кристин осматривается, выхватывая взглядом странные растения, растущие здесь - какие-то цветы, что-то, похожее на баклажаны, вьющиеся побеги, кажущиеся живыми, яблоки, растущие на кусте, утыканном длинными шипами. То, что нужно! Крис, в спешке оцарапавшись шипом, отламывает его. Теперь у нее есть оружие.

[Beaver]

Ричард понимал, что в таком состоянии он не боец и что пользы он него будет минимум, пока он не подлечится, потому со всех ног кинулся к гоблинским фруктам, чтобы схватить Амарантин и съесть его. Бросать девчонку и ещё одного Подменыша на произвол судьбы, а вернее, на милость уже не старухи Зверь не собирался, так что другого относительно разумного выбора у него попросту не оставалось.

[Тaб]

Потерянные

— Помирать, так с музыкой, — сдавленно хрипит Паук, когда Ведьма оказывается в опасной близости от острия его рапиры. Она блестит в свете луны, но Ведьма не подозревает, что это не просто красивая побрякушка, которое самое место на куртуазном балу, а смертельная опасность для каждой Истинной Феи. И перед лицом смерти Паук не готов изменять своим принципам, оставаясь образцом грации, ловкости и стиля. Он обходит Ведьму сбоку, выгадывая момент для лучшего удара, но она и не пытается сопротивляться, лишь украшает своё лицо коварной полуулыбкой, будто говоря своему врагу: «Сколь ни изворачивайся — тебе всё равно меня не одолеть». Самое страшное — Паук это прекрасно понимает, но по неведомой причине отказывается сложить оружие, молить пощаде или броситься в бегство. Спустя секунду, терпение Паука оказывается на исходе, он бросается вперёд, напрочь позабыв о защите, и целит своим орудием прямо в сердце коварного врага, искренне надеясь пробить его насквозь. Моргает, машинально, не осознавая, что именно произошло, неловко пятится, прежде чем прочитать всё по лицу Ведьмы, чья белозубая улыбка стала ещё шире прежнего. Он промахнулся, упустив свой последний шанс. Промазал, позорно лишив себя возможной победы. Просчитался, ибо приходить сюда одному было величайшей ошибкой.
— Жалкое зрелище. — говорит Ведьма, едва сдерживая смех, сжимает острие рапиры в своих тонких пальцах. — Всё же, от тебя я ожидала большего, после всей этой бравады, красивых слов и сладких обещаний. Право, истинно говорят — за красивой ширмой никогда не скрывается ничего хорошего. Паук, — она ловит его взгляд, — слышишь меня?
Он не отвечает, лишь замирает, не в силах вызволить единственное орудие из смертоносной хватки Ведьмы.
— Молчание — знак согласия, — говорит она, — не отводя от взгляда от его зелёных глаз. — В таком случае, я оставляю тебе ещё одну возможность сказать последнее слово. Считай, это проявлениям уважения, я знаю, с какой любовью ты относишься ко всем этим маленьким формальностям.
— Прости, но ты уже слышала, что станет моим последним словом, — хрипло отвечает ей Паук, из последних сил, украшая побледневшее лицо подобием улыбки.
— Отлично, тогда перейдем от слов к делу, — она обхватывает лезвие рапиры ладонью, и на бледной коже выступают первые капли крови. С силой тянет её на себя, не отрывая своих карминовых глаз от ошарашенного лица Паука, и рапира, без промедления выскальзывает из его липких рук, переходя во владение Ведьмы. — Никакой практичности, — бросает она, окинув орудие взглядом, и, тут же, швыряет его куда-то в сторону огородов. Лезвие, в последний раз, блестит под лучами одинокой луны, прежде чем, со звоном вонзиться в липкую грязь.
— Отличный фокус, дорогая, — Паук, машинально, пятится, нервно смеясь, но больше некому оценить его шутку. Ветер воет, и звук этот походит на заупокойную молитву. Ещё одна охапка листьев взмывает в воздух, и её несёт в неведомые дали. А Ведьма размахивается, и её бледное лицо искажает животная злоба. Паук и моргнуть не успевает, как пять острых когтей, с чавканьем, вонзаются в его грудь, оставляя глубокие борозды до самого лица. Сдавленный хрип вырывается у него из груди. Брызги крови летят во все стороны, орошая лицо Ведьмы. Тело Паука, с глухим звуком, падает на горку шуршащих листьев, окропляя их свежей кровью.
— Славно… — Ведьма слизывает кровь со своих когтей, будто заправский гурман — соус с вилки, и едва не закатывает глаза от удовольствия. Когда с трапезой покончено она, медленно, словно смакуя этот момент, поворачивается к Волку и Кристин, застывших подле огорода с Гоблинскими фруктами.
— О, вы наверное заждались. — смеётся она. — Не волнуйтесь, теперь я поиграю и с вами.

// Здоровье Ричарда — / / / _ _ _ _ //

[Laion]

- Рапира.. Возьми ее... Я попытаюсь отвлечь...  Флакон..  Дай ему.  - едва слышно шепчет Кристин Волку и бросается к ведьме, обходя ее со стороны так, чтобы она, повернувшись к ней, выпустила из виду Волка. - Подожди! Пожалуйста, подожди!  Не трогай их!  Забери мою жизнь, но отпусти их! Ведь это я взяла Шар, я его разбила!  Зачем тебе они? 

[Beaver]

Буквально проглотив Амарантиновое яблоко в один укус, Ричард отрицательно качнул головой, видимо, отказываясь от рапиры, торопливо всунул флакон в руку Паука и со звериным рычанием набросился на Фею. В ход шли и когти, и клыки — не человек, а волк ни дать ни взять. Под давлением адреналиновой ярости он атаковал молниеносно, но вновь позабыл о защите. Как бы это ему не аукнулось, ведь ведьма осталась в сознании…

[Тaб]

Волк

Осень не ведает жалости, так было всегда, так есть, и будет, во веки веков. Она забирает людские жизни, точно Мрачный жнец, что орудует своей косой без тени сомнений. В каждом порыве ветра, что несёт в себе семя болезни, в каждом костре, что хранит память о страшных жертвоприношениях, в каждом лесу, что прячет в своих глубинах неведомые тайны, живёт Осень. И ничто не в силах изгнать её из этого мира, одолеть в кровавой схватке, или обхитрить, точно Ананси — паучий бог. Сменить её может лишь Зима, ибо таков извечный закон, помнит о котором лишь само бытие, природа, и башни, что высятся в каждом из изначальных миров. Но помнят они и ещё об одном: когда приходит Вечная зима, об Осени вспоминают с сожалением, ибо каждая Осень — лишь предвестник грядущего кошмара, имя которого затерялось среди немыслимых перипетий судьбы. Осталось лишь броское прозвище. Но и оно в силах показать лишь крохотную толику былого кошмара, что переплетается вместе с величием и невыносимой печалью. Бледный король, когда он ступает на землю, остаётся лишь склонить головы в надежде на слепое милосердие. И истошно молить всех возможных богов о том, чтобы это закончилось как можно скорее.
Амарантин щекочет горло, разливаясь внутри нестерпимым теплом, точно стакан ледяного виски, опрокинутый мгновение назад. Но Гоблинский фрукт не в силах опьянить тебя, вместо этого он стягивает царапины крепкой коркой, заставляет желтеть синяки, точно опавшие листья, а ушибы обращает вспять, точно их никогда и не было. Боль не проходит с концами, но становится во много раз слабее, и ты осознаёшь, что это — последний шанс, когда, волей-неволей, ловишь взгляд карминовых глаз Ведьмы, в глубине которых тлеет огонёк Аркадии. Она не оставит вас в покое — это ты понимаешь сразу — пока не наиграется вдоволь, точно забитый соседский мальчишка, больше всего на свете любивший мучить птичек, щенков и котят. Можно сбежать, скрючившиеся ветви так и тлеют у самого входа на проклятую поляну, но разве это спасение? Нет, скорее трусливая попытка отсрочить неизбежное. Тебе надоело тянуть время, надоело падать и отчаянно стискивать зубы, в попытках сдержать внутренний Гнев, что рождается из страха. Пришло время дать бой, чего бы это тебе ни стоило.
Взревев ты отталкиваешься от липкой земли, что брызгами грязи оседает на ботинках. Несёшься этой твари навстречу, напрочь забыв о том, что ей ничего не стоит вцепиться в твою грудь и выдрать оттуда ещё тёплоё, живое и бьющееся сердце. Прыгаешь с крохотного каменного уступа, у самого края огорода и летишь ей навстречу. Необузданный Звери, поселившийся внутри тебя ликует, и радость эта вырывается из груди утробным рёвом. Ведьма лишь хмурится, приметив твой силуэт, застывший в воздухе, почти над её головой. Легонько ведёт ногой, хочет извернуться, чтобы ты угодил прямо в грязную лужу по правую руку от неё, но у неё ни черта не выходит. Ты влетаешь в её хрупкую тушу, обнажив бритвенно-острые когти, и впечатываешь в землю, накрытую саваном листвы. Она пытается взвизгнуть, но ты не даёшь, зубами хватаешься за щеку и, с непоколебимой яростью, вырываешь шмат окровавленной плоти. Она пытается вырваться, но ты, из последних сил, полосуешь её бледное тело когтями, пока запах свежей крови не пропитывает воздух вокруг. Она хочет ударить в ответ, ногой заехать по причинному месту, но ты вонзаешь клыки ей в глотку, и разрываешь лебединую шею на сотню кровавых ошмётков, пока насмешливый голос, предательски, не вырывает тебя из пелены кровавого угара…
— Поиграли и хватит, — она хихикает, а ты, машинально замерев, на мгновение, ощущаешь, как её липкие пальцы забираются тебе в штаны. — Оооо… — снова злосчастный смех пробирается в голову, сводя с ума, — это было бы слишком сладко, — и её острые когти, с лязгом, впиваются в податливую плоть живота, а пелена боли, от самого низа, до ключиц, заставляет тебя взреветь, то ли от страха, то ли от мучений, то ли от отчаяния. Она пинает тебя в живот, прямо по свежим ранам, заставляя стиснуть зубы, крепко-накрепко, и завалиться на спину, в невыносимых попытках не обезуметь от боли. Краем глаза, ты видишь, как она поднимается на ноги, и отряхивается от липкой грязи, что падает на землю, ненастоящими, идеально ровными каплями.
— О, тебе больно, мой мальчик? — вопрошает она, и не пытаясь скрыть свою изорванную в клочья плоть. — Мне тоже, но я не позволяю этим жалким эмоциям взять над собой верх.
Боль отдаляется, будто, кто-то вводит тебе морфий прямо в вену. Вместо неё приходит слабость, страстное желание заснуть и больше никогда не просыпаться, пелена, застилающая взор. Бросаешь взгляд на живот, но так и не можешь найти очертания раны — всё залито кровью. В прошлом, ты не был врачом, но, кое-что слышал от штатного медика. Это шок, и, совсем скоро он заберёт тебе на тот свет, хочешь ты того, или нет. Самое время прочитать заупокойную. Но шальная мысль заставляет смешок прорваться сквозь стиснутые зубы.
— Волк? — спрашивает она, и ты видишь лоскут окровавленной кожи, качающийся вслед за порывом ветра. — Нет, ты не можешь помереть так скоро. Право, мы ведь ещё не закончили, это только прелюдия.
— Э-р-р… — хрипишь ты, силясь побороть ещё один приступ смеха, сводящий тело судорогой. Она выгибает бровь, и ты заходишься раскатистым хохотом, невзирая на боль, и кровь, струящуюся сквозь изорванный живот. Перед тем, как отдать концы, твой организм мобилизует последние силы, чтобы дать врагу достойный отпор. Если сейчас ты не потеряешь сознание, то заберёшь её в ад, вслед за собой. И никто не сумеет помешать вашей кровавой игре. Это называется эректильной фазой шока. Ты выжмешь из неё всё, до последней капли. И лишь тогда отправишься в Вальхаллу.

// Ловишь 6 пунктов летала, твоё здоровье — X X X X X X /
Каждый последующий бросок, кроме рефлекторных попыток остаться в сознании, получает штраф в -3 дайса
В начале следующего хода бросай Выносливость с бонусом +3, успех будет значить, что ты остаёшься в сознании в пределах этого раунда
Ещё получаешь помеху Кровотечения, каждый ход ловишь по пункту летала автоматом//

Кристин

Она смеётся тебе в лицо, со страстью, нескрываемым презрением, и, каким-то неправильным восторгом. От этого зрелища, желудок сводит спазмом, но не от голода, а от тошноты, что, сама собой, подступает к горлу. В этом презрительном жесте Ведьма, до боли, походит на Хозяина, в те моменты, когда тень эмоций просачивалась сквозь непроницаемую маску, заменившую ему лицо. Тогда он тоже казался неправильным, будто, лишь хотел казаться настоящим, но, сколь ни пытался, больше походил на шарнирную куклу, мультяшку, выпрыгнувшую из телевизора, или третьесортного актёра-недоучку, который был не в силах постигнуть и азы актёрского мастерства. Будучи в Аркадии ты этого не понимала, лишь сердце свербило в груди. Но теперь правда, сокрытая за непроницаемыми шторами прекрасного безумия, силуэтом проникает в твою жизнь. Наконец, Ведьма замолкает, и вонзает в тебя свои карминовые глаза, недвижимо застывшие посреди изуродованного лица.
— Прости, я ослышалась, или ты, и вправду, считаешь, что мне есть дело до какого-то там шара? — она сжимает зубы, ты видишь как вздымается грудь, в которой уже поселилось семя истошного хохота. — Эта стекляшка ничего не значит, сколь бы Самозванец ни дорожил её силой, но вот вы, — она вдыхает спёртый воздух, на мгновение закрыв глаза, — вы, будто, мотыльки, летящие на свет. В былые времена я не понимала этого восторга, что трепетал в груди сотней бабочек, когда незваные гости приходили в моё скромное жилище. Но теперь всё изменилось, и, кажется, я начинаю постигать этот невообразимый восторг, который судорогой проходит по телу, словно пик сладострастия. Всего-то, — она не отрывает взгляда от твоих глаз, — нужно было дать ему волю, поиграть с вами, отринув все возможные границы. И тогда, о, это блаженство, — Ведьма, театральным жестом, разводит руки в стороны — жизнь, снова, обретает смысл. Прости, что так увлеклась им, — она, легонько, пинает окровавленного Волка, у самых её ног, — но ты — следующая. Можешь пока припудрить носик, надышаться, как следует, произнести последние слова, и сама не заметишь, как пролетят томительные минуты, и мы с тобой начнём нашу смертельную игру, — она издаёт смешок. — А теперь прочь, — и из голоса исчезает всё наваждение, — мне нужно закончить с этим блохастым.
Поймав её в взгляд, в самый последний раз, ты понимаешь, откуда взялось это странное сходство с твоим Хозяином. О, всё верно, они поистине близки, и эта сверхъестественная близость сильнее кровных уз. Она Фея, и совсем скоро позабытое естество расколет скорлупу на части, являя себя свету, во всей болезненной красе.

Изменено 20 февраля, 2017 пользователем Гослинг

[Laion]

Отчаяние, настолько же безумное, насколько и и яростное, охватывает Кристин. Паук недвижим, и не известно, жив ли вообще. Волк, лежащий в луже крови, еще дышит с хрипом, но неизвестно, выкарабкается ли. И они погибают из-за нее! Что остается делать ей? Молча ждать, пока Ведьма прикончит всех и вернется? Это не для нее.  Молить ее о пощаде? Бесполезно, ведьма не ведает милосердия и распалена кровью. Отвлечь, оттянуть еще хотя бы ненадолго неизбежное?  Но как? Снова поймав взгляд ведьмы, Кристин замирает на долю мгновения, когда вдруг понимает - это не ведьма.. Это Фея!   Мгновенный взгляд на рапиру Паука. Хладное железо? Почему тогда Фея так легко вырвала рапиру из рук Паука? Но на то, чтобы подумать об этом, не остается времени.  Она не уверена в своей догадке, она даже не понимает, откуда она знает про железо, но это призрачный, один на миллион, шанс, даже если и окажется ложью.

И пока Фея неспешно, в сладострастном предвкушении расправы, поворачивается снова к Волку, Кристин одним отчаянным рывком хватает рапиру, вонзившуюся в грязь, и бросается между Феей и Волком, выставив рапиру перед собой:

- Стой!  Не тронь его!  Предупреждаю, это хладное железо! Только попробуй прикоснуться к нему, я тебя убью!