Kult - Divinity Lost

[Perfect Stranger]

Спустя 2 недели после инцидента...

 

...Приоткрытая дверь была похожа на пасть голодного чудовища. Джеймс ненавидел госпитали, больницы и прочие подобные им заведения; слишком уж много внутри них было глухой, смирившейся боли и страдания. Даже когда его ранило осколками под Багдадом, он почти сразу вернулся в строй, не желая оставаться в полевом госпитале дольше необходимого. Капрал Гловер, сколько себя помнил, хорошо умел переносить боль. Можно сказать, она была другом и спутником даже тогда, когда вокруг не оставалось ни единой живой души.

 

Но в больницах все по-другому. Это плохая боль, тупая, ноющая, прямо как в первые пару недель после боя с ангелом смерти (так его окрестил про себя Джеймс; пусть банально, но он никогда не умел красиво подбирать слова). Она вызывала в мозгу ассоциации с червями, гноем и слабостью. Страхом. Вот и сейчас он сглотнул внезапно вставший в горле комок, чтобы заставить себя переступить порог этого мутанта из бетона, стали и стекла. В конце концов, он пообещал мисс Шульц зайти к ней сегодня после работы.

 

Поднявшись по лестнице и избегая лифтов, мужчина прошел по длинному коридору, в конце которого кто-то поставил на подоконник керамическую фазу с белыми гипсофилами. Даже цветы здесь походили на ватные шарики, напоминая о том, где ты находишься. Тошнотворно-сладковатый запах ударил в нос, почему-то напоминая распластанное на полу тело ангела со сломанными крыльями и простреленной головой. Белые перья покрылись темной, горячей кровью, уничтожив единственную красоту, которая вообще была в этой твари. Белые гипсофилы теперь казались ему обломками тонких косточек и обрывками перьев.

 

Отвернувшись, он поискал глазами нужную дверь. "Ребекка Шульц", вот она. Джеймс так долго не был здесь, что уже почти забыл дорогу. В копилку странностей добавилось и то, что в такое время на пути он не встретил ни одного доктора или посетителя, коридоры были совершенно пусты, и шаги армейских тяжелых ботинок отдавались в них невыразимо тоскливым эхом. Окружающий мир после той роковой встречи постепенно терял даже те краски, которые у него когда-то были, превращаясь в нарисованный на песке детский рисунок, бессмысленный и примитивный. Гловер не мог понять, откуда взялась странная сосущая пустота внутри, откуда ощущение, что он уже давно умер, и все происходящее теперь — лишь причудливый сон агонизирующего мозга. Вполне возможно, что он и вовсе не возвращался с войны. Вполне возможно, что он даже не вышел из госпиталя с осколками в груди и руках, а остался там навсегда, и теперь вынужден переживать этот ад снова и снова.

 

Мотнув головой, он постучал в дверь. Чуть громче и сильнее, чем рассчитывал.

 

В ответ на стук почти сразу раздался приглушённый голос Ребекки: "Войдите!". Больше времени на сомнения и размышления не было, последний шаг нужно было сделать, либо убежать прочь. Но вряд ли Джеймс был из тех, кто может отступить вот так легко.

 

Белая пластиковая дверь беззвучно отворилась и перед взглядом мужчины предстал практически опустошённый кабинет. За время разных посещений он привык к заставленным книжным полкам, небольшим статуэткам и альбомам с творчеством пациентов. Однако всё это куда-то пропало, оставляя практически голый стол и стены. Ребекка склонилась над коробкой, оставленной у стола и складывала туда какие-то документы.

Выровнявшись, она одарила Джеймса привычной улыбкой, которую успела отточить за годы практики до придела. Не слишком натянутая, чтобы не казаться фальшивой, не слишком искренняя, чтобы вызывать излишнюю эмпатию. Возможно, кому-то это и показалось бы излишне рассчётливым, но когда работаешь в сфере человеческих чувств и эмоций - каждое их проявление становится частью твоего инструментария.

 

 

— Ты хотел о чём-то поговорить? Я рада, что ты пришёл, — произнесла Ребекка, проводя рукой в сторону двух кресел посреди комнаты, которые она использовала для ведения беседы. — Присаживайся.

Однако что-то в обычно нейтрально-приветливом докторе было не так. Усталые тени залегли в её глазах, а взгляд серых глаз был...странным. Когда человек долго отрабатывает свой образ — несоответствия бросаются в глаза даже невнимательному наблюдателю.

 

— Я тут...в небольшом переезде, — она поправила локон тёмных волос за ухо и сама села в кресло, закидывая ногу на ногу. — Больше я не буду тут работать. К добру или худу.

Женщина чуть покачала головой, как будто сама пребывая в глубоких размышлениях, но потом всё же сконцентрировала взгляд на своём госте.

 

— Ты хотел о чём-то поговорить?

 

Переезд? Ну конечно же. Монстр-госпиталь в конце концов добирался до каждой из своих жертв, что медленно переваривались внутри его белоснежной стальной утробы. Рано или поздно и Ребекка должна была это почувствовать, и сделать выбор между тем, чтобы стать частью окружающей ее гниющей плоти больницы или сбежать, чтобы жить. Упав в кресло, Джеймс оперся локтями о колени и прижал сжатые ладони ко лбу. Почему-то невозможно было отделаться от ощущения, что он приходит сюда в последний раз. Воспоминания об ангеле, о троне, о том, что там произошло не стирались из памяти, сколько бы бутылок пива он не выпил. И эти воспоминания стали еще одной монетой в копилку к остальным.

 

— Вы когда-нибудь задавались вопросом, — медленно, после длительной паузы, нарушаемой лишь негромким шорохом передвинувшейся в своем кресле докторши, произнес Гловер и поднял на нее взгляд. — О том, что все, что вы видете, может быть... фальшивкой?

 

В его зеленых глазах плескалось нечто, что до этого момента было глубоко и надежно запрятано внутри. Работа доктора Шульц предполагала осторожное вытаскивание подобных спрятанных эмоций, препарирование их на составные части и нейтрализация их пагубного воздействия на рассудок и душу, но сейчас ей не нужно было даже стараться; потемневшие глаза с залегими под ними тенями, точно, как у нее самой, были похожи на дыры от пулевых ранений, их которых медленно вытекало все то, что Джеймс пытался забыть, от чего пытался сбежать. Страха уже не было, лишь принятие. Так сбитый на дороге в темное время суток олень смотрит на водителя, зная, что уже ничего не сможет изменить, и покорно дожидаясь финального удара.

 

На этот раз настала очередь Ребекки выдержать паузу, за которую она насколько судорожно переплела между собой пальцы и немигающим взглядом смотрела на Джеймса. Обычно у доброго доктора всегда был готовый ответ, отработанный годами переход от одной темы к другой, чтобы разбивать патологические круги мышления, которые приводили лишь к саморазрушительной рефлексии. Ей всегда было что сказать, но сейчас она просто молчала и смотрела.

 

В её голове проносились самые параноидальные и невероятные сценарии, один краше другого. Паранойя не была характерна для Ребекка, но она ощущала, как хватка тревожности всё больше и больше сжимается на её голове. Как чёрные обсидиановые когти орла проникали в плоть всё глубже и глубже, заставляя её пускать струйки крови.

 

Наконец, расцепив пальцы и прервав момент оцепенения, Ребекка плавно выдохнула.

 

— И что привело тебя к такому заключению, Джеймс? — она повела бровями, однако не улыбалась. Даже подозрения на насмешку не должно проскальзывать в общении с пациентами. Даже если их умозаключения патологичны. — Ты что-то видел, что заставило тебя сомневаться...в реальности? Или это результат твоих размышлений?

 

Простая беседа со стороны в голове врача была целым развёрнутым алгоритмом, где слова были просто функциями, а ответы — потоком беспристрастных данных. Однако часть разума Ребекки была в смятении. Это не было похоже на простое совпадение. То, что она успела пережить днями ранее не вязалось ни с единой рациональной матрицей реальности, но оно было. Она видела своими глазами. Безумие, чистой воды безумие... но что если оно перекрёстно подтверждается? Кто тогда слеп, а кто — прозрел?

 

Он мотнул головой, в движении этом проскользнуло раздражение. У Джеймса были проблемы с самоконтролем, это докторша знала точно; из-за этого распались его последние нормальные отношения, а новые так и не начались. Она не знала конкретно, что тогда произошло между ним и Синди, но похоже, что-то серьезное. Ему повезло, что копы не стали допытываться и замяли дело из уважения к его прошлому, но такое везение не могло длиться вечно. Впрочем, до этого момента Гловер никогда не задавал подобные вопросы, никогда не сомневался в том, что реальность реальна. Даже напротив, она была болезненно реальна, слишком материальна для него. Так что сегодняшнее поведение пациента было, мягко говоря, неожиданным.

 

— Не в том смысле, что все это нам снится или что-то подобное. Я имею в виду, вам никогда не казалось, что мир похож на... — он поколебался, мучительно пытаясь объяснить. Джеймс никогда не был силен в искусстве оратора, и это очень часто заставляло его злиться. — На картину? Что есть верхний слой, фальшивый, как работа реставратора, а под ним — настоящее полотно? — он помолчал, и на губах бывшего капрала мелькнула неловкая усмешка. — Звучит хреново, я знаю. Как будто я схожу с ума. Я тоже так думал, но эта хрень не исчезла.

 

Он поднялся из кресла, словно не в силах больше притворяться, что спокоен, и подошел к окну, отсутствующим взглядом окинув территорию под верхними этажами госпиталя; там, внизу, пустая парковка, всего несколько машин, и ни одного человека. Тишина и пустота въедались под кожу, как тонкий шприц с ядом. На утренний Чикаго опустился туман, который должен был уже давно рассеяться, а город должен был завибрировать и зажужжать подобно улью, но почему-то этого не произошло. Или просто Джеймс этого уже не замечал.

 

— Я кое-что видел, док, — наконец сказал он, переступив с ноги на ногу. Показалось, или он немного припал на правую сторону? Раньше этого не было. — Пару недель назад, недалеко от своего дома. Хотел позвонить вам тогда, но вы не подняли трубку. А потом... потом было уже не до звонков.

 

Ребекка внимательно слушала слова Джеймса, приложив палец к губам в привычном жесте задумчивости. Это вполне могло быть следствием начинающейся мягкой дереализации, однако она явно была более вдумчивой и философской, чем это обычно происходит. Пациенты с депрессией или излишним употреблением алкоголя или наркотических веществ говорили о том, как "чувствуют" мир иначе, они буквально переживали свой разрыв с объективной действительностью, переносясь в ряды наблюдателей. Однако то,что описывал мужчина было больше похоже на подкатывающий экзистенциальный кризис, переоценку устоявшихся вещей и взглядов на жизнь.

Ничего удивительного для того, кто немалую часть своей жизни отдал авторитарной системе.

 

Однако последняя фраза заставила Ребекку не торопиться с выводами. В её голове короткими кровавыми вспышками пронеслись события той ночи. Гигантская тварь с десятками лезвий, проступающих сквозь кожу, завывающий зверь, сорвавший с себя кожу старика. Всё это было нереальным и размытым, разум, кажется, самостоятельно отталкивал даже любые предположения о том, что это могло произойти с ней, что это могло быть реальностью. Но какая-то часть внутри неё продолжала цепляться за это, не давала окончательно забыть.

 

И Джеймс стал живым напоминанием.

 

— Что именно ты видел, Джеймс? — мягко спросила женщина, медленно откидываясь на мягкую спинку кресла и пристально смотря на профиль бывшего солдата. — Это что-то выходило за рамки обычной зрительной иллюзии? Что-то откровенно настоящее?

 

Она ходила по тонкому льду между расспросом и внушением. Но ей нужно было знать.

 

Зеленые, темно-бутылочного цвета глаза прищурились. Джеймс был хоть и не слишком образован и искусен во владении словами, в проницательности и природной смекалке ему отказать было нельзя. И пристальный взгляд Ребекки не прошел мимо его внимания. Он, словно почувствовав это, сложил руки на груди и повернулся лицом к докторше. На фоне яркого окна его фигура была будто бы очерчена углем, похожа на вырезанную из черной бумаги форму. Будто кто-то наклеил его поверх привычного, бесцветного кабинета, который скоро опустеет окончательно.

 

— Я знаю, вы думаете, что я сошел с ума. Я тоже так подумал бы, но, док... я знаю, что такое галлюцинации. Мертвые люди. Я их видел. Эта тварь была... — он замолчал, снова подбирая слова. — Была более реальна, чем все остальное. Чем даже я сам. И галлюцинации не оставляют рваных ран. Галлюцинации не могут убить.

 

Он словно бы хотел сказать что-то еще, какое-то дополнительное доказательство, приведение которого окончательно убедит девушку в том, что Джеймс не врет, но в последний момент он отвел глаза. Джеймс что-то скрывал, а врать он умел очень плохо, но не стал бы делать этого без веской причины. Доктору Шульц он почему-то доверял.

 

Возможно, потому, что давно подметил, насколько у нее симпатичное лицо. Да и все остальное тоже не отставало. И то, как она забавно пыталась держаться профессионально, чтобы ненароком не обидеть или не дать причин считать себя чем-то большим. Хотя бы другом. Она держала дистанцию, и Джеймс не пытался ее пересечь, хотя, видит Бог, иногда очень хотелось. Порой до боли. Вот и сейчас в голову полезли странные и в некотором роде даже пугающие мысли, включающие в себя волосы, намотанные на кулак.

 

Доктор не стала говорить о том, что "знать" что такое галлюцинации — дело слишком сложное даже для специалистов, однако не стала лишний раз уточнять. Очень легко спутать луну и звёзды с их отражением в воде. Она не помнила, где подцепила эту фразу, однако она донельзя точно показывала отличие между истинными и ложными галлюцинациями.

 

Но сразу отвечать Ребекка не торопилась, обдумывая имеющуюся информацию и сопоставляя со своими знаниями и опытом. Что она, что Джеймс пережили истинную галлюцинацию или, по крайней мере, нечто похожее на это. Ребекка точно не принимала никаких веществ, а Джеймс был достаточно большим мальчиком, чтобы не бежать к ней после того, как от наркотиков или алкоголя ему привидятся пришельцы. И либо они внезапно заразились энцефалитом посреди города, либо синхронно стали погружаться в пучины кататонической шизофрении с красочным онейроидом, наслаивающимся на объективную реальность. Однако эта конкретная реальность была ни хрена не объективной. Доктор Хейн так вообще вёл себя будто ничего не произошло, а саму Ребекку он в глаза не видел той ночью. Как и Майкла, которого никто даже не пытался найти.

 

Вздохнув, женщина спросила Джеймса:

 

— Я могу доверять тебе? — она вопросительно вздёрнула брови, привлекая его взгляд к себе. — Дело в том, что я сама...столкнулась с чем-то похожим как раз в ту ночь и почти тот же самый момент. И я не верю в совпадения.

 

Она сжала пальцы, переплетённый на колене, ощущая сковывающую её неловкость. Это было равноценно тому, чтобы признаться в собственном безумном мракобесии. Когда галлюцинации принимались за реальность, а не плод воспалённого мозга, которому показано лечение. Но в этот момент откровения Ребекка не могла позволить шансу ускользнуть из её рук.

 

— Нечто нереальное, похожее на бред...но от этого не менее вещественное, — перед её внутренним взглядом промелькнула потрескавшаяся штукатурка, в которую влетела тварь и которую доктор обнаружила на следующий день после ночных событий. — Я знаю, что я видела, — с нажимом произнесла женщина, как будто больше убеждая саму себя. — Я видела, как мой пациент пытался сбежать из больницы ночью и как он напал на моего коллегу, протыкая ему сонную артерию заточенным карандашом. И я знаю, что он должен был умереть. Но он не умер. Он стал...чем-то другим. И сейчас он ходит в этих стенах и делает вид, будто ничего не произошло, а мой пациент где-то в городе и всем плевать.

 

С каждым словом она всё больше воскрешала в своей памяти события той ночи и всё больше иррациональный страх сковывал её нутро.

 

— Скажи, что случилось с тобой. Было ли это нечто похожее?

 

Ребекка тоже что-то скрывала. Это было ясно хотя бы по тому, как она пыталась убедить саму себя  том, что видела только это. Но Джеймс не стал давить, по крайней мере, сейчас. То, что был в этом городе еще один человек (при этом взрослый, а не ребенок, которому могло померещиться все, что угодно), который мог ему поверить, пробудил внутри искру надежды. Надежды на то, что он не окончит свои дни за решеткой в госпитале для душевнобольных преступников. Он мало чем отличался от тюрьмы, за исключением того, что по утрам и вечерам пациента могли привязать к кровати и обколоть седативами. Не такую жизнь хотел вести Гловер.

 

Однако рассказать о том, что случилось на самом деле, он по-прежнему не мог. Был крошечный шанс, что Ребекка доложит о нем полиции, и они найдут тело парня в худи с разнесенной на куски башкой. И попробуй им потом докажи, что это вовсе не парень, а чудовище, желавшее его убить и погубившее мать маленькой девочки. Это, скорее всего, они тоже повесят на бывшего военного. Он уже даже мог представить себе заголовки газет: "Ветеран Ирака с ПТСР убил двух человек и похитил ребенка". Журналисты будут раздувать в медиа скандал о том, что необходимо оказать дополнительную помощь вернувшимся с войны, и Джеймс был бы даже не против этого, если бы при этом ему самому не угрожал бы срок.

 

— Я увидел тварь в одном заброшенном здании, — наконец произнес мужчина, низко опустив голову и глядя в пол. — Она напала на меня. Ранила, дважды. Я выстрелил несколько раз и промахнулся, а тварь... сбежала. Один человек, имени которого я называть не могу, видел все это со стороны и подтвердил мои слова о том, что случилось. И было еще кое-что. У вас есть лист бумаги и карандаш?

 

Джеймс подумал было показать докторше шрамы; за последние пару недель они кое-как затянулись, девчонка помогла ему обработать и зашить следы от копья ангела-твари. Как оказалось, шить она умела неплохо. Но решил не делать этого, если Ребекка сама не проявит интерес.

 

Ребекка мелко кивала на слова Джеймса, подбадривая его раскрытие. Однако чем дальше это всё заходило, тем больше ей казалось, что она становится на опасный путь, с которого может не быть возврата. Который может разделить жизнь на "до" и "после." Наверное именно так ощущают себя люди, постепенно соскальзывающие в объятья безумия. Однако слабая надежда брезжила в её уме. Надежда на то, что она сможет выдернуть себя обратно, если всё зайдёт слишком далеко.

 

Она не помнила хрестоматийных историй, где гордыня оборачивалась гибелью. Почти весь западный мир не помнил этих историй.

 

— Конечно, сейчас, — она встала со своего кресла и опустилась перед коробкой, извлекая оттуда альбом и, порывшись ещё немного, остро наточенный карандаш.

Ребекка протянула его Джеймсу и вернулась обратно, с интересом наблюдая за его действиями.

 

Молча вырвав лист из альбома и положив его перед собой на столе, Джеймс несколько секунд смотрел в пустую белизну, будто собираясь с мыслями, представляя перед внутренним взором то, что хотел отразить на бумаге. Он никогда не был хорошим художником, но впечатавшийся в мозг образ остался там тлеющим клеймом. Взгляд сам собой соскользнул на запястье правой руки, и это не укрылось от внимательного взгляда Ребекки.

 

Несколько минут мужчина медленно проводил на листе четкие линии, которые складывались в бессмысленные на первый взгляд, хаотичные узоры, закручивающиеся спиралью и собирающиеся в круг. Кто-то другой мог бы сказать, что в этом рисунке было отражение творящегося в голове пациента хаоса, его потерянности в самом себе, и какая-то часть капрала ожидала, что докторша скажет именно это. Что она не узнает рисунок символа, который вспыхнул на его руке в ту ночь, когда он сломал крылья ангелу и превратил его дикую, какую-то необузданную красоту в кучу крови и тряпья на полу. Так же молча Джеймс перевернул лист с готовым рисунком и подвинул его ближе к девушке, неотрывно глядя на ее лицо. Что он надеялся там увидеть? Проблеск узнавания? Страх? Надежду, как у него самого? Или каменное выражение лица представителя медицинских наук, повидавшего на своем веку не один десяток слабоумных?..

 

Он надеялся увидеть за маской профессионала человека, который был так же сильно травмирован, как и сам Джеймс. Он надеялся увидеть отражения собственной души. Может быть, в этом черно-белом новом мире он все-таки был не одинок.

 

Однако найти отражение своего собственного  непостоянного Я, по ошибке принимаемого за душу, было большой редкостью в изменчивом и полном загадок мире. Может быть усталость и непонимание начинали пускать глубокие корни в разуме доктора Шульц, однако она её разум был на удивление стойким к любым воздействиям. Природная заторможенность, особенности становления, профессии — всё это накладывалось многочисленными слоями барьеров и устойчивостей к самым разнообразным стрессам. Особенно тем, что выходили за рамки нормального и привычного. Которые правили бал в царстве бессознательного, со всей их иррациональной мощью и отрицанием любых норм, догм и законов.

 

Но Ребекка не оставалась полностью безучастной. В её серых глазах промелькнула искра узнавание, когда она проскользила взглядом по аляповатому хаотичному рисунку. Чем дальше заходила эта история — тем большим количеством странных совпадений она обладала и какие бы теории ни строила Ребекка, одно было ясным — они как-то связаны. Она, Джеймс, Майкл. Звенья одной цепи, тянущейся в темноту неизведанного и пугающе сверхъестественного. Однако что-то во всём этом было, какая-то загадка, которую доктор хотела разгадать.

 

— Мне это знакомо, — медленно проговорила она, после затянувшейся паузы и перевела взгляд на Джеймса. — Возможно, всё это как-то связано. Но я не хочу строить замки на песке.

 

Она чуть взмахнула ладонью и отстранилась, в задумчивости прохаживаясь по опустевшему кабинету и теребя пальцами лацкан белого халата.

 

— Мы поступим так, — мягко произнесла она, останавливаясь и вновь оборачиваясь к своему гостю. — Не будем делать поспешных действий и решений. Мы будем ждать и наблюдать за ситуацией. Изменится ли что-то в нашем состоянии, изменится ли что-то в окружении. И я хочу продолжить искать Майкла, потому что он тоже во всём этом замешан. У меня есть знакомые в полиции, которые предлагают на часть моего времени устроиться профайлером. Я могу замолвить словечко и за тебя, с твоим прошлым не должно быть особого труда устроиться в департамент.

 

В своих планах доктор показывалась с совершенно неожиданной стороны. От постоянно задающего вопросы и нейтрального специалиста было странным видеть такую... решительность.

 

— Не думаю, что это хорошая идея, док.

 

Джеймс покачал головой на предложение доктора Шульц. Идти в полицию, чтобы его проверяли? Не слишком заманчиво, особенно учитывая последние обстоятельства. Он мог найти временную подработку где-нибудь в другом месте, где на него не будут смотреть слишком уж пристально. В любом случае, она была права, оставалось лишь ждать нового Явления. Так мужчина про себя окрестил подобные случаи, и хотя хотелось надеяться, что ангел был первым и последним, кто явился по его душу из ада (или откуда там еще выползают такие твари), он понимал, глубоко внутри, что это самообман. Невидимая метка на запястье все еще была там, Гловер ощущал это неким шестым чувством. Она была там, пульсируя, как свежий порез. Боль никуда не уйдет. Трудно было сказать, вызывало ли это первобытный ужас или ту самую сатанинскую радость, что накрыла его волной после убийства существа.

 

— Ладно, я пойду, — поднявшись с кресла и осознав, что молчит уже минуту или две, Джеймс вздрогнул, стряхивая с себя наваждение. Подойдя к двери, он положил руку на ручку и приоткрыл ее, а затем обернулся, будто хотел еще что-то добавить.

 

"Может, сходим куда-нибудь в клуб на этой неделе? Я заеду за тобой ровно в восемь на своей несуществующей тачке. Можем прокатиться с ветерком по самым известным переулкам вроде Неудачник-Стрит или Придурок-Авеню. Покажу тебе дырку в боку, тебе точно понравится".

 

— Спасибо, что выслушали, — наконец произнес он и улыбнулся почти незаметно. Джеймс редко улыбался на приемах, но и раньше приемы у психотерапевта были совсем другими. — Если вдруг что-то случится, ну... звоните. В любое время.

 

https://www.youtube.com/watch?v=nQHMmg85fpA

Наши дни

 

Что скажешь, Джеймс?

 

Он молча взял кружку с пивом и сделал несколько огромных глотков. Было приятно видеть, что Дэвид выкарабкивается, пусть и ненадолго. Хотелось спросить у него, не видел ли он случайно потусторонних тварей, но слова застряли в глотке пивной пеной. Перед глазами почему-то непрошеным воспоминанием всплыла совершенно идиотская сцена.

 

"Отсос десять долларов! Эй, солдатик!"

 

"Охренела?"

 

"Пять... пять долларов!"

 

На что только не пойдешь, чтобы не сойти с ума в проклятых пустынях. Гловер против воли усмехнулся: у Дэвида всегда был настоящий нюх на дешевых проституток и тех, кто даже денег не берет, вот и теперь он как бы между прочим хвастался своей находкой. Скорее всего, его подружки из наркоманских притонов, не слишком-то заманчивая партия. А еще сообщение от доктора Шульц на телефоне, и Бесси с Крис дома. Когда Джеймс успел стать наседкой? Но он пока не придумал, что делать с девчонкой и куда ее сплавить, поэтому приходилось держать ее дома. Да и польза от нее была: она готовила, убиралась, кормила и выгуливала собаку, штопала ему дырки от той драки с ангелом. Такого даже Синди не делала в свои лучшие дни.

 

Единственное, что он не разрешал Крис трогать, был его чемодан из корпуса морской пехоты и оружие. К этим вещам ей было запрещено даже приближаться.

 

— Нет, сегодня не выйдет, — наконец допив пиво и рыгнув, отозвался Дэвиду товарищ. — Но спасибо, что предложил. У меня сегодня вечером... — он поколебался, думая, говорить ли правду про то, почему ему вообще написала Ребекка, или соврать, решил, что последнее все же безопаснее. — Короче, встречаюсь я кое с кем. С девушкой.

 

Прежде, чем Дэвид успел задать очевидный вопрос, Джеймс поспешно добавил:

 

— Ты ее не знаешь. Может, потом познакомлю вас, если дело выгорит.

 

Оставшиеся полчаса они просидели у бара, болтая о делах, совершенно никак, никаким образом, не касавшихся случившегося под Багдадом. Этой темы они никогда не поднимали, по крайней мере, вслух. Но Джеймсу и не надо было открывать рот и произносить слова; достаточно было посмотреть товарищу в глаза. Они не говорили об этом. Об этом полагалось только молчать. Расплатившись и попрощавшись, он направился домой. Время еще было. Гловер хотел закинуть в пасть немного еды и предупредить Крис о том, что ему надо будет уйти на неопределенное время. Проигнорировать просьбу Ребекки он просто не мог, особенно после разговора в той больнице.

Изменено 15 августа, 2019 пользователем Perfect Stranger

[Душелов]

Наследник

 

Определенно, в последнее время он стал посещать лечебные учреждения непозволительно часто. Не прошло и пары недель с тех пор, как Даррен простился с пропахшими озоном от постоянной дезинфекции палатами после той злополучной аварии, как вновь стал обитателем одной из них. К счастью, на этот раз заключение тоже оказалось недолгим. Удивительно, но он не чувствовал себя больным. Напротив, его наполняла необъяснимая, но чрезвычайно приятная сила, жарким покалыванием разливающаяся по телу,  чего никогда не бывало прежде. Несколько дней изучения отвратительно чистого, непорочного белого потолка временной обители, и вот доктор уже расписывается в выписном эпикризе, освобождая свое заведение от излишних здоровых элементов. Даррен даже не успел разобраться в том, что тогда произошло.

 

Мужчина помнил, что ему попался «рецепт» оккультного ритуала его несравненной мамочки, помнил, что следовал его странным инструкциям. Кажется, тогда он несколько переборщил с алкоголем и различными психотропными веществами, что неустанно твердили ему белые халаты,  раздувая и без того непомерный костер проблем. И все же Даррен отчетливо вспоминал, что велел не разжигать в проклятом доме огонь! Равно как и то, что старый дурак Мартин затопил камин. Вот и глядите, до чего довела его глупость. Отец мертв, он сам едва не погиб, а от особняка остались одни головешки. Проклятье. Всякий раз, когда Даррен прилагал усилия, чтобы вспомнить, что же произошло в этом пожаре, сознание застилал непроницаемый дым, постоянно меняющий форму, образующий неясные силуэты, путающие мысли. Они танцевали с тенями в языках пламени, и, возвращаясь к действительности,  Даррен ловил себя на том, что его губы непроизвольно шептали одно и тоже имя: Накераэх. Накераэх. Накераэх. Накераэх. Накераэх. Накераэх. Накераэх. Накераэх. Накераэх. Накераэх. Накераэх. НАКЕРАЭХ. НАКЕРАЭХ. НАКЕРАЭХ. НАКЕРАЭХ! Ее имя. Чье? Каждый раз. Раз за разом. Снова и снова. Часто Даррен просыпался и слышал его эхо, шелестящее в тесных стенах. Часто Даррен слышал его, не просыпаясь. И эти сны он тоже не мог вспомнить. Иногда он слышал его наяву. Совершенно незнакомые люди шептали его при случайной встрече, писали в соц. сетях, рисовали эти дьявольские буквы на стенах… И стоило Даррену переспросить, как его встречал недоуменный взгляд, сообщения исчезали у него на глазах, а надписи пропадали, стоило ему отвернуться. Порой оно всплывало перед глазами, когда он опускал веки, появлялось на бумаге, когда его пальцы брали карандаш. Это было неправильно. Это отвлекало. Пугало. Злило. Интриговало. Сводило с ума. Развлекало. Стало частью него.

 

Барс насмешливо глядел на Даррена своими наглыми кошачьими глазами. Каким-то образом треклятая тварь выжила в том пожаре. Мужчина не мог отделаться от ощущения, что с этим животным что-то не так, и ощущение это лишь усилилось после трагедии, но никак не мог понять, что именно. Животное ничуть не смутилось потерей дома и теперь продолжало свою деструктивную деятельность в жилище его двоюродного брата, Николаса Мишель фон Ванна, который любезно пригласил их. Мысли Даррена презрительно искривились. Еще бы Николас его не пригласил. Он, Даррен, единственный наследник наконец обретшего покой папаши, что сейчас усердно вдалбливали тупым судьям его адвокаты. И если с ним, Дарреном, вдруг что-то случится, все состояние бы перешло к единственному живому родственнику, носящему благородную фамилию. Даррен знал, что братец что-то замышляет. Он чувствовал, что за ним следят. Наблюдают за каждым его шагом. Выжидают, пока он не оступится, не сделает роковую ошибку. Каждый день Даррен тщательно проверял свою комнату, пытаясь отыскать запрятанные в ней камеры и микрофоны, но не мог найти ничего. И все же они там были. За ним постоянно, непрерывно кто-то следил. Днем и ночью. Днем и ночью. Днем и ночью. Каждый день. Каждую ночь. Он не был один. Кто-то неведомый всегда находился поблизости, не позволял расслабиться. Как Николас это делает? КАК?

 

Дни шли за днями, недели стремительно сменяли друг друга, зловонная рутина затягивала Даррена в свою мертвую плоть загнивающей жизни. Нужно было думать, как выиграть дело. Нужно было думать, как опередить Николаса и нанести удар первым. Нужно было разгадать загадку Накераэх. Нужно было… ДА ПОШЛО ОНО ВСЕ НАХЕР. Verpiss dich!

 

Стрелка спидометра медленно, но неотвратимо ползла вверх, унося Даррена в ведомый лишь ему одному, его собственный мир огней и наслаждений, прогоняя из головы лишние мысли, даруя свободу. Небрежным движением он выкрутил громкость на максимум, стекла автомобиля задрожали. Волна пропала, но тут же нашлась другая. Рокот барабанов заглушил, подавил все прочие звуки и из его глубин вырвался резкий, отрывистый, хриплый женский вокал, отводя инструменты на второй план. Даррен, слыша несложный текст песни, машинально начал подпевать:

— Накераэх. Накераэх. Накераэх! НАКЕРАЭХ!

 

Губы искривились в улыбке, из груди полился неудержимый смех, осколками звуков захрустевший на зубах. Мир блистал красками и огнями.

 

Звенел цепями оков.

 

Даррен не помнил, когда он вернулся минувшей ночью. Не помнил, возвращался ли вообще. Если вообще покидал этот проклятый дом, и смутные обрывки воспоминаний, фейерверком разрывающиеся в голове не были чем-то абсолютно иным. Искусственным? Настоящим. Чужим? Отнюдь. Мужчина поморщился и отказался от последующих раздумий, заполняющих его извилины зловонной слизью неприятных мыслей. Сон неторопливо отступал, подобно отливу, разрушая и забирая в небытие все лишнее, оставляя после себя на берегу сознания лишь обрывки прошедших событий. Даррен, еще нежащийся в пучине сна, а потому не открывавший глаз, прислушался к уже привычным за эти несколько месяцев звукам пробуждающегося поместья. Их было совсем немного, что не могло не радовать. Внушительные, в человеческий рост старинные напольные часы методичным тиканьем отмеряли течение времени, из угла доносился разрывающий уши скрежет — это засранец-Барс с мстительным упоением драл когтями антикварный платяной шкаф, из аквариума с тарантулами доносились шуршание и топот многочисленных лохматых лап да порой совсем близко раздалось тихое похлюпывание. Даррен наслаждался наступающим утром. Тело утопало в мягкой пуховой перине, тонуло в обволакивающем его тепле, живот приятно щекотала россыпь знакомых волос цвета вороного крыла, на миг позволяющая увидеть сосредоточенное белое, почти бледное лицо после каждого ритмичного толчка. Даррен, наконец разлепив веки, любовался этими моментами. Домработница Николаса ответственно исполняла возложенные на нее обязанности с восхищающим его рвением и умением. Девушка прекрасно знала, как следует пробуждать хозяев ото сна. Ее нежные влажные губы говорили ему все без слов. «Сейчас 9:30 утра, завтрак ожидает вас на столе, мистер Ванн», — чувствительными прикосновениями, приносящими блаженную дрожь, сообщал ее язычок. Обычным ее словам теперь не было места. Горничная, заметив взгляд Даррена, принялась работать активнее, ничуть не страшась изнурительного ручного труда. Вскоре ее старания принесли ожидаемый результат, и девушка легла рядом, смотря на Даррена слегка помутненным взглядом темно-синих глаз. Как ее звали? Это не имело никакого значения. Он прекрасно знал, зачем девушка оказалась здесь, знал ее цели и отданные ей Николасом приказы. Горничная следила за ним, прислушивалась к его бормотанию во сне, пыталась разговорить, связывала его действия, лишала возможностей. Девушка была оружием, врагом. Приятным и опасным врагом. И ее нельзя было отпускать без боя. Этим утром позавтракать Даррену так и не удалось.

 

Николас уехал рано утром и обещал вернуться, в лучшем случае, к ужины, а значит, сегодня времени было предостаточно. Этот его таинственный подвал никак не шел у мужчины из головы. Даррен чувствовал, что там творится что-то странное, что-то, что он должен был узнать. Знать то, что знает брат, не знавший то, чего он знает. Не из праздного любопытства, вовсе нет. Это, несомненно, было связано с ним и не с ним, с его матерью. Как? Это и предстояло выяснить.

 

Даррен дождался, пока горничная удалится на кухню для приготовления обеда, и отправился к своему тайнику в одной из неиспользуемых комнат отведенного им с Мартином (а вот про Барса Николас даже не упомянул, наглая морда заселилась самостоятельно) крыле дома. Он извлек из матраса одной из гостевых кроватей пару мешочков с приобретенными не так давно порошками и пару бенгальских огней, после чего осторожно спустился в подвал.

 

Подвал представлял собой бетонное помещение без окон, и единственный вход закрывала массивная железная дверь. Она покрылась ржавчиной от сырости и времени, наводя на мысль, что это место могло  быть построено задолго до самого поместья. Ключ от замка Николас всегда держал при себе. Изнутри не доносилось ни единого звука, сквозь щели ничего нельзя было рассмотреть, но Даррена переполняла странная уверенность, что там кто-то есть. Даже доверенная горничная Николаса не могла попасть туда, по крайней мере Даррен не нашел у нее ключа. Но он ему не потребуется. Конечно, будет немного грубо, но это не имело значения. С Николасом можно будет разобраться позже.

 

Даррен открыл пакеты, скрутил лист бумаги трубочкой и стал осторожно засыпать содержимое в замочную скважину, в щель с косяком, подумав минуту, смешал остатки и повесил пакеты на петли, воткнул бенгальские огни. Сухая алюминиевая краска и марганцовка — эти вещества было несложно достать. Наверное, стоило найти что-то получше, зайдя на любое производство и потрясывая бумажником, но он не хотел привлекать к себе лишнее внимание. Этого должно быть достаточно. Термитная смесь — отличная штука, Даррен видел такое по телеку, а интернет делает увиденное осуществимым. Дело почти было сделано. Он щелкнул зажигалкой и палочки бенгальских огней заискрились. Даррен опасливо отошел подальше.

 

...Это было красиво.

Изменено 21 августа, 2019 пользователем ЛакеДушеГончеТаб

[Лорд Байрон]

Артист

 

Щелчок. Вспышка. У тебя вырывается вздох облегчения - рабочий день был практически закончен, так что скоро ты могла поехать домой, вздремнуть пару часов и отправиться исследовать подноготную Чикаго во всей её омерзительной красоте. Ещё лучше - сегодня вечером тебе наконец пришлют нового охранника вместо того который, не выдержав многих лет накопленного на работе стресса, покончил с собой через неделю после того, как его прислало агентство. По крайней мере, такова была официальная версия, но ты не была столь наивна, чтобы верить в подобный идиотизм.

 

- Ну что, Мисс Линдберг? - твой клиент улыбается. Он нравился тебе больше, чем все модели, с которыми ты работала последние годы, вместе взятые. В этом долговязом брюнете с темно-зелеными глазами было нечто мечтательное. Его взгляд всегда был подернут сонной пеленой, будто умом он был в своих грезах, лишь изредка возвращаясь в реальный мир.  "Реальный" мир.

 

Кроме того, у него была очаровательная улыбка, которая придавала любому фото легкий оттенок печали. Такая уникальная экспрессивность была редкостью в твоей профессии. Когда-то давно, ещё в начале твоей карьеры, ты умела вытягивать эти черты из каждого человека, но вскоре поняла, что пытаться превратить бездушных кукол в людей было слишком дорого для твоих времени и сил. Здесь же все было на самой поверхности, словно подарок тебе за годы терпения.

 

- Мсье фон Ванн, - вступает в разговор Стефан, вовремя засекший, что ты излишне задумалась и не отвечаешь на вопрос. Он кидает взгляд на фотоаппарат и кивает. - Все получилось прекрасно, как всегда. По секрету скажу, что мадмуазель Линдберг считает вас одним из лучших клиентов за последнее время. Уверен, мы закончим к следующей неделе, так ведь?

 

Ах, Стефан, Стефан... юноша компенсировал полное отсутствие всякого таланта умением подбирать слова таким образом, чтобы клиенты не только оставались довольными, но ещё и уходили с лучшим мнением о тебе. Без него ты уже ушла бы из профессиональной фотографии, не в силах выдержать того груза фальши и лжи, которую протеже брал на себя. Воистину, скрытое благословление.

 

Они продолжают о чем-то говорить, а ты отпрашиваешься на мгновение, чувствуя жжение в области лба. Это жжение не было для тебя новым ощущением, оно продолжалось уже четыре месяца, сначала раз в неделю, но в последнее время это случалось всё чаще. Оно не было видно невооруженным взглядом, не отражалось в зеркалах, но всегда безошибочно проявлялось на фотографиях - круг, в который был заключен кадр из психоделичного фильма, безумная пляска фигур и цветов. Но проходит несколько мгновений - и боль утихает, а значит и сама метка вновь скрывается в ничто.

 

- Благо, вы мне льстите, уверен, что мисс Линдберг имела удовольствие работать с моделями намного более смирными, - Николас смеется, и в его глазах пляшут искры, когда вы встречаетесь взглядом. - Раз уж мы закончили, госпожа Петра, быть может вы согласитесь составить мне компанию за обедом? Заодно я бы хотел вам кое-что показать, как ценительнице прекрасного.

 

Его лицо не менялось на фотографии старенького "Сони" ни под каким ракурсом.

 

 

 

Ученая

 

Ты проводишь пациента до двери и закрываешь дверь, выпуская на волю тяжелый вздох. С того момента, как вы с Джереми решили снять квартиру-студию, где можно было совмещать работу и повседневную жизнь, каждый день проходил рутинно. Работа, дом, прогулки, свидания... в кой-то веки ты чувствовала, что вошла в комфортный темп жизни, и постепенно воспоминания о годах, проведенных в госпитале, отступают на второй и третий план, становятся призрачными, словно ты никогда не проводила сутки в пристанище безумцев. 

 

По крайней мере, такие мысли ты старательно прокручивала в голове, в надежде что если достаточно сильно поверить в ложь - она станет правдой. На деле же мир вокруг преобразился, пусть окружающие этого не замечали. На изуродованных краской стенах стали мелькать загадочные символы. Вещи, которые говорили некоторые пациенты приобретали смысл, идеально вписываясь в новую для тебя картину мира. Прохожие на улицах смотрели на тебя нечеловеческими глазами. В хлопках выстрелов очередной бандитской разборки угадывалась чудная мелодия, в которой скрывалось множество секретов, нужно было лишь её понять...

 

Сегодня твой рабочий день кончился рано и можно было расслабиться и подумать, чем заняться в течение остатка дня. Приготовить себе чего-нибудь перекусить, разобраться со счетами, предложить Джереми сходить вдвоем в кино...

 

Потом плавных, расслабленных мыслей прерывает писк сообщения. Номер Гловера и сперва на ум приходит мысль, что он хочет устроить очередной визит, но текст оказывается намного более тревожным: просьба встретиться через полчаса, с неким "срочным делом", которое он не может объяснить по телефону, и адрес. От этого сообщения так и исходила тревога, омывая тебя тяжелыми волнами. 

 

Что случилось с Джеймсом теперь?

 

 

 

Сломленный

 

До недавнего времени ты не знал, что такое страх. Как и многие другие эмоции, страх был выдавлен из твоего сознания терапией и лекарствами, но теперь, без того и другого, страх вернулся. Вместе со злобой, ненавистью, удивлением и целим ворохом другие старых-новых ощущений. Свобода была опьяняюще прекрасна до того момента, когда ты потерял сознание от голода, отдав последние крохи своей еды Лоре. 

 

Лора... она была волшебным существом, подарком от Луны, доказательством, что твоя жажда убивать может быть причиной для чего-то хорошего. Если бы ты не всадил нож одному ублюдку в затылок и не свернул бы второму шею - её бы сейчас здесь не было. Не было бы и множества других столь же невинных детей, лишенных дома, павших жертвой самых ублюдочных из человеческого рода. 

 

Насилие не было че-то плохим. Оно было таким же инструментом, как слесарный набор. Как заткнутый за пояс нож-бабочка. Инструментом, который ты обещал Луне использовать в Её славу. А разве что-то, сделанное в Её имя, может быть плохим?

 

А что если может?

 

Вы заворачиваете за угол, переходя из тех районов Чикаго, где не смолкали рыдания бедняков и свист пуль, в места, где люди не жили и не вживали, но влачили жалкие, бессмысленные, повторяющиеся изо дня в день существования. Девочка ведет тебя со странной уверенностью, пока вы не останавливаетесь у пятиэтажного комплекса апартаментов.

 

- Я видела как докторша вчера заходила туда, но дверь заперта. нужен па-роль, - заговорчески шепчет она тебе и отходит в сторону. Что же, твой поиск закончился. Нужно только найти путь внутрь - или дождаться, пока Шульц выйдет сама. Не вечно же она там сидеть будет...

[Bendy]

Кукла

Солнце…

 

Четыре месяца глубоко в утробе кошмарного чудовища. Четыре месяца подрагивающей млечной пелены перед глазами, которую невозможно ни сморгнуть, ни стереть. Четыре месяца сердца, прекращающегося биться каждый раз, когда по ту сторону двери доносился даже еле слышный шорох — потому что никто не приближался к этой двери, кроме него и его лакеев. Четыре месяца безнадёжных порывов покончить с этим, обречённых не потому, что это было невозможно — но потому, что даже теперь, даже после всех испытанных кошмаров и криков в пустоту, его страх вгрызался в него, обгладывал до белоснежного блеска жалкие кости жалкого труса, неспособного даже откусить свой язык. Четыре месяца, за которые человек низвел себя до кожаного мешка плоти и этих костей. Четыре месяца без мечтаний, желаний и порывов: лишь животный инстинкт спрятаться, заползти и забиться, впившись зубами в собственную кожу и содрав её с тела, как грязную скатерть со стола, которой теперь лишь одна дорога — на помойку. Четыре месяца хлюпающего звука, мужских стонов, шёпота и воплей, эхом отлетающих от стенок идеально гладкого черепа, из которого кто-то неспешно, десертной ложечкой, выскреб мозг.

 

Четыре месяца… а четыре ли? Никто не говорил. Более того — никто не спрашивал. Не нужно было. После первой, неописуемо кошмарной недели, пока он ещё пытался вести счёт времени, он уже понял смысл своего предназначения: мясная марионетка с подрезанными ниточками. Ту, первую неделю, которую он ещё не мог целиком осознать произошедшее, он пытался спрашивать, молить, кричать и сопротивляться: он не отвечал ему. Говорил, шептал, кричал и орал до саднящего горла, но не отзывался — потому что разговаривал не с ним.

 

После этой недели он перестал говорить. Единственной причиной, по которой он не забыл звук голоса — омерзительного, мягкого, женственного голоса, были его собственные крики и его плач.

 

Смятение и шок, поначалу. Когда он неподвижно лежал под этим стонущим ублюдком, с остекленевшими, блестящими от слёз глазами, не в силах даже моргнуть без усилия, одуревший от ввинчивающейся боли и укутавшего рассудок кислотного тумана морфия и других наркотиков, он пытался размышлять. Пытался думать, отследить каждый свой шаг, каждую ошибку, которая привела его к этому. Он помнил немногое — лишь леденящий, сковывающий страх сойти с ума. Его рассудок был единственным, что осталось от него — единственной спасительной ниточкой, которая робко вторила в его мыслях: он был. Там, за этой дверью, за спиной шепчущей на его ухо твари, была жизнь, которую некогда он мог называть своей. Семья, друзья, работа, увлечения.

 

Кэрри — милая, бедная Кэрри, ради которой он был готов умереть; какие дебаты он устраивал с нею вечерами после работы, когда они устраивались вместе на диване! Разные вещи, чудные вещи: о том, что будет испытывать человек, вмиг лишённый всех органов чувств, о том, что произошло бы, если крупный город поглотил длительный — не меньше месяца — блэкаут, какую часть своего тела они бы улучшили, окажись в их распоряжении доступ к технологиям будущего, которое в их представлении выглядело не иначе как киберпанком, о парадоксе Ришара и теоремах Геделя о неполноте — когда они пытались описать порядок и хаос их собственными терминами, энтропию и её сущность неопределённости, в которой определено лишь само наличие этой неопределённости… Они всегда беседовали друг с другом — пусть даже он никогда не мог понять её истинных чувств. Он изо всех сил пытался, надеясь, что этого было достаточно. Не было. Ричмонд — когда они увиделись в последний раз, он уже готовился покончить с собой; Рич словно почувствовал что-то тогда, замешкавшись и подняв на него неуверенный, напряжённый взгляд. Он помнил как, трясясь и обливаясь потом, чуть ли не собственной грудью прикрывал спрятавшегося в его кабинете перепуганного врача, пока внутрь пыталась ломиться объевшаяся белёны бывшая пассия последнего — у которой, ко всему прочему, каким-то дьяволом оказался припрятан в дамской сумочке Glock 18. Одним лишь чудом, не иначе, он сумел заговорить ей зубы до поры до времени; облегчение, испытанное им в момент, когда один из перепуганных пациентов набрался решимости и со стремительностью атакующей гадюки повалил вопящую девицу на пол, выбив из её наманикюренных пальчиков чёртов огнестрел, нельзя было сравнить ни с чем. Именно после этого он и сдружился с благодарным Ричмондом; некогда он думал, что не был таким уж плохим другом для него. Он был худшим. Его работа. Долги по колледжу, утомляющее, осушающее досуха обучение, напряжённая и ответственная работа — и тем не менее, он любил эту работу. «Врач от бога» — нелепый оксюморон, и пусть он не был лучшим хирургом даже в этом чёртовом городе… он был весьма неплохим, и ему нравилось заниматься тем, чем он занимался. Ребекка посмеивалась над ним, но никогда — по злому; ему казалось иногда, что она считала его чем-то вроде сына, и признаться честно, иногда она напоминала ему его мать. Он был счастлив, пока… пока он не спустился в подполье в поисках лёгких денег, и пока не расплатился за них совестью и человечностью. Человек ли он до сих пор? Интересы. Книги — преимущественно научная фантастика, и преимущественно в виде аудиокниг. В отличие от Кэрри, малость падкой на социальные сети и беседы в многообразии мессенджеров, он предпочитал фильмы и анимацию. Некоторое время увлекался германо-скандинавской мифологией, не очень глубоко, но достаточно, чтобы изрекать по памяти цитаты из «Перепалки Локи» и припоминать большую часть текстов из сборников вроде Речей Вафтруднира, Старшей и Младшей Эдды… не говоря уже даже про песнь о Нибелунгах. Всё ещё помнил, какой ступор у него вызвало первое знакомство с… интерпретацией от одной достаточно именитой компании. В этих вопросах он безбожно устарел, со слов посмеивающейся Кэрри — «иногда следовало просто отключить мозг и посмотреть неплохой фильм». Ему бы стоило отключить мозг навечно.

 

Это длилось… месяц, два?.. Он потерял счёт. В этой богато уставленной комнате с дорогостоящей мебелью не было ни окон, ни часов; единственным индикатором был щелчок в двери, от звука которого кровь стыла в жилах. Когда он поймал себя на том, что в голове у него не осталось мыслей, когда он первый раз сбился со счёта дней, проведённых в этом аду, когда никак не смог отвлечь внимание от отвратительной боли, ввинчивающейся в тело с каждым толчком, произошло то, чего он страшился сильнее всего — то, из-за чего его и без того кошмарные сны обрели пугающий, противоестественный поворот.

 

Он начал сходить с ума.

 

Мелочи, поначалу. Он начал забывать — от небольших деталей, вроде имени стоящей на ресепшене девушки в его госпитале и того, как выглядело его прежнее, настоящее лицо, до звучания голоса Кэрри. Этот момент, когда ловишь себя на мысли, что забываешь дневной свет, забываешь лица родных и близких, и был переломным. Момент, когда он потерял надежду и перестал барахтаться, обмякнув брошенной в вязкую топь тряпичной куклой. Ему было необходимо уцепиться за что-то, что угодно: он не мог позволить себе потерять рассудок, не мог позволить себе забыть. И посему, он уцепился за единственное, что ему оставалось — единственное, что у него было, когда песчинки его прошлой жизни высыпались меж его дрожащих пальцев.

 

Столько ночей он истязал себя, безуспешно силясь понять, чем же он заслужил этот ад, в который превратилось его существование. К чему идти на подобные ухищрения? Похищение, богом проклятые операции, эта комната, в которой он запомнил каждый дюйм, каждую завитушку на отвратительных обоях, каждую шероховатость на узоре прикроватного столика, каждую засечку на раме зеркала… К чему всё это, почему, почему он? Слова, которые этот ублюдок хрипел, врываясь в его накачанное наркотиками и привязанное к кровати тело, не имели никакого смысла. И тогда, он перестал искать его в них. Он стал ненавидеть.

 

Не та ненависть, которую принято подразумевать под этим словом. Нет, нечто глубже — нечто, извивающееся в его груди, под самой кожей — на том месте, где он увидел вспыхнувший и тут же исчезнувший странный, незнакомый символ. Ненависть, от которой кровь, что прежде стыла в жилах от щелчка в дверном замке, обращалась в пламя. Он замолк тогда — знал, что стоит ему произнести хоть слово, и он просто потеряет себя. Слёзы, рыдания, всхлипывания и болезненные стоны тогда прекратились — он молчал, уставившись в одну точку мутным от препаратов взглядом, неизменно лишь вздрагивая от омерзения, когда до его ушей доносилось слово, ставшее за эти месяцы тошнотворным: «любимая». Он ненавидел это слово, ненавидел это место, ненавидел собственное отражение, ненавидел людей с птичьими клювами, наблюдающих за его унижением и, прежде всего, ненавидел его — ненавидел всем, что осталось от разорванной души и разума. Но и эта ненависть прошла в один момент. Когда, после одного особенно кошмарного «рандеву» он безмолвно лежал, съёжившись в позе эмбриона на кровати рядом с ним — как и всегда, рухнувшим рядом с ним после того, как ублюдок кончил и уже принялся за свою безумную мантру. Он лежал, уставившись в небольшую завитушку на окованной раме напольного зеркала и сквозь пелену дурмана отстранённо жалея, что он не мог дотянуться до глотки этой твари, когда ужасное осознание сразило его, разразив электрическим разрядом от макушки до кончиков пальцев. Со рваным, всхлипывающим вдохом он оцепенел, уставившись на отражение в зеркале: хрупкая, съёжившаяся на кровати девушка взирала на него оттуда, в ужасе расширив потемневшие от боли глаза; её приоткрытые губы предательски дрожали.

 

Он не мог вспомнить собственное имя.

 

Из нагой, белой груди девушки в зеркале вырвался сдавленный, жалкий всхлип — и когда она быстро зажмурилась, мир погрузился во мрак.

 

Возможно, в этом кошмаре ещё было хоть какое-то милосердие. Подобие его, если быть точным: ведь, когда он распахнул глаза, он был уже не в этой кошмарной комнате. То, где он оказался… сложно было описать словами. Он очнулся на исполинском, мягком цветке с мясистыми лепестками, чем-то напоминающими человеческие губы: подслеповато, точно прозревший слепец, впервые увидевший мир, он огляделся по сторонам. Место, в котором он очутился, напоминало гилею, дождевой лес — если все растения были сшиты из плоти рукой неведомого безумца. Обтянувшая хрящи кожа была их листьями, покрытые кровавой плёнкой кости были их корой, жилами были их лианы, пульсирующая плоть — лепестками, а зубы — почками. Когда он осторожно, с опаской — точно не веря в своё счастье, не веря даже в сиюминутную надежду на свободу — попытался опуститься на землю, светлая, покрытая складками кожистая почва влажно чавкнула под его миниатюрной лодыжкой. Дряблая земля заходила ходуном, зашевелилась под ним — и медленно, лениво, складки начали собираться. Он в благоговейном ужасе уставился на жёсткие, длинные волоски, мелькнувшие перед его носом — и в следующий миг он смотрел в помутневший, раздутый и пронизанный красными капиллярами глаз, уставившийся на него в ответ из-за полуприкрытых век. Моргнув, больше от удивления, чем от чего-либо ещё, он завороженно следил за тем, как око синхронно моргнуло вслед за ним — и резко, внезапно зажмурилось, будто от пронзительной боли. От необъяснимого, неосмысленного сочувствия у него скрутило живот, засосало под ложечкой — и, когда он уже хотел протянуть ладонь в сторону странного глаза, тот распахнулся вновь. От увиденного мурашки пробежались по его коже. Из зрачка, поражённого мутной плёнкой катаракты, на него уставилась россыпь звёздного неба: густая, непроницаемая чернота, усеянная переливающимися бриллиантами драгоценных звёзд. С приоткрытым ртом он смотрел, как поверхность глазного яблока покрывалась рябью, распухала и подрагивала — пока, наконец, не лопнула с глухим, омерзительным хлопком.

 

Когда он очнулся в старой, ненавистной комнате, чувствуя за спиной движение и слыша хриплое, разгорячённое бормотание истязавшего его безумца, он не смог более сдерживаться, не смог держать горделивую презрительность пожиравшей его ненависти. Поджав ноги к груди, девушка в отражении зеркала глухо, сдавленно заплакала — и продолжала ещё долго после того, как он ушёл, продолжала до тех пор, пока не высохли слёзы.

 

Алекс. Он… Алекс. Эту малость тот ужасный мир помог ему вспомнить.

 

Лишь после того как он сумел повторить это, смог выбраться в этот поразительный, тошнотворный и чудесный мир, он смог уцепиться за ускользающий рассудок. Если бы не этот мир, если бы не эти сны, он сломался бы окончательно. Бескрайние пустыни, где каждой песчинкой был крошечный крабик с белоснежным панцирем, острыми клешнями цепляющийся за подошву ног с каждым шагом, пока они не начинали кровоточить; тёмные шпили, оплетённые бутонами пульсирующих стеклянных роз с бумажными стеблями, которые были исписаны выдержками из анатомических атласов; океаны крови с плавающими в них полуразложившимися трупами китов, всплывших брюхом к небу — брюхом, на котором возвышались ужасающие крепости, на которые ему было жутко даже смотреть. Этот мир был опасным и жестоким, но он был — как и был он сам, странствующий по нему всё доступное ему время, пока бесчеловечная реальность грубо не вырывала его обратно.

 

Теперь он сидел, поджав ноги к груди и уставившись невидящим взглядом на поднос с пустыми тарелками. Смятение, боль, страх и ненависть… было ли это всем, что осталось от него? Та путешественница… единственная живая душа, с которой ему удалось поговорить за все эти месяцы. Он почти сошёл с ума — и теперь, прокручивая в голове сказанные ею слова, он начинал колебаться. А «почти» ли?..

 

«Единственный шанс — вновь дождаться, пока он закончит ритуал и перенесёт вас сюда».

 

Он отвёл взгляд, уставившись в напольное зеркало. Оттуда на него смотрела девушка, при встрече с которой на улице у него бы спёрло дыхание: отточенные, идеальные — кукольные почти черты лица, роскошные волосы с гладкостью отлитого золота, миниатюрный, чуть вздёрнутый нос и большие, печальные глаза, в которых уже с трудом можно было разглядеть прежнюю голубизну. Тонкие руки, которыми она обнимала свои колени, едва заметно дрожали, шелковый пеньюар едва держался на её щуплых плечах — дёрни она хоть одним, и он спадёт к её бедру.

 

Приступ тошноты подкатил к его горлу, сдавив удушающей хваткой ледяных пальцев. Алекс медленно отвернулся. Сколько раз он смотрел в это зеркало — сколько раз пытался убедить себя, что это была лишь шкура, в которой он мог спрятаться от кошмара, происходившего с ним наяву. Те ужасы, что происходили в этой комнате, происходили с этой девушкой — не с ним. Это не могло происходить с ним, ведь так?

 

Встреча с той женщиной во сне, на ветке гигантского платана с алыми листьями и белой корой. Жалость и сомнение в её глазах, сказанные ею слова. «Если ты готова рискнуть остаться здесь и душой, и телом…» Он не был готов. Но, быть может, она — эта девушка, смотрящая на него из отражения — могла. Может, она была достаточно храбра — может, она была достаточно сильна. Не выглядела таковой, но может…

 

…нет. Его ладонь сжалась в кулак, тонкие и острые ногти впились в его ладонь. Её не существовало — как не существовало и кого-либо, кто мог ему помочь, кроме него самого. Нет, достаточно. Он даст себе клятву — себе, а не этой кукле в зеркале, плаксиво скривившейся от боли. Нет. Нет.

 

Сегодня это всё кончится.

 

Так…

 

Солнце. Кэрри… это имя я не забуду, даже если от меня не останется ничего.

 

…или…

 

Алекс. Меня… звали Алекс — и я был, даже если этого никто больше не помнит.

 

…иначе.

Изменено 21 августа, 2019 пользователем Bendy

[Лорд Байрон]

Наследник

 

Пламя заряда разгорается все сильнее и сильнее, превращая замок металлической двери в оплавленную металлическую жижу, горячими каплями падающую на бетонный пол. Ты смотришь как танцуют тысячи задорных искр, и придвигаешься ближе, завороженный танцем огня, пока коридор стал медленно наполняться белым дымом. Искры приглашают тебя присоединиться к их безумным пляскам, прожигают маленькую дыру в твоей рубашке, а дым начинает кружить голову. Это все было знакомы, до боли знакомым, и неотличимая от пламени заряда искра узнавания перерастает в ревущий пожар, из-за шипящих синих языков которого ты можешь увидеть тонкую фигуру, смеющуюся в такт разрушительного огня.

 

А потом шипение становится все тише и тише, пока огонь не затухает окончательно, и то что осталось от двери не отворяется с режущим по ушам скрипом.

 

 

Кукла

 

Дверь начинает полыхать внезапно, с неприятной смесью из треска и шипения плавящегося железа. Погруженный в свои собственные мысли, ты отшатываешься едва ли не с ужасом, который сменяется удивлением и, наконец, любопытством. Твой мучитель никогда не входил таким ярким способом, и вряд ли стал бы входить сейчас. Так неужели это - спасение, посланное свыше? Нет, такого быть не может, с чего бы так вдруг, после четырех месяцев.... Тебя ведь и не искал никто, наверное. 

 

Наверное, это был просто сон, один из тех кошмаров, где тебя будут дразнить спасением. С тех пор как ты начал путешествовать по миру снов порой различить что было плодом твоего разума, а что - реальным миром. Часто ты думала, что находящееся по ту сторону - это реально, а пытки, которым тебя подвергали в этой коробке из золота и лжи - всего лишь плохие сны. Но нет, реальный мир всего лишь был местом хуже любого кошмара.

 

Со скрипом дверь отворяется, и внутрь заходит он... нет, не он. Кто-то другой. Те же темные волосы, похожие черты лица, но взгляд был абсолютно другой. Тот смотрел как блаженный, пребывающий в вечном экстазе. Глаза этого юноши выдавали нечеловеческие страдания, через которые он прошел, как и желание сделать то же самое с окружающими в стократном размере.

 

Хорошие люди так не смотрели.

[Adenauer]

Ребекка сощурилась, вчитываясь в строчки сообщения на широком экране смартфона. Она почти моментально стала анализировать причины, по которой он мог написать ей. Любые возможные ситуации связанные с риском для жизни вряд-ли бы были первой причиной, по которой бывший военный стал бы искать помощи доктора Шульц, а вот если это как-то было связано с их давней договорённостью....прошло почти что пол года, но никаких серьёзных подвижек не произошло. Только всё усугубляющееся чувство странности, сдавливающее виски тяжёлым металлическим обручем, но не приносящее никаких ответов. Эту экзистенциальную пустоту не смогли заглушить ни отдых, ни смена места работы, ни...чувственные удовольствия. Эта жажда что-то сделать, что-то узнать становилась всё более всепоглощающей, однако ответ так и не торопился появляться на горизонте. 

Сжав посильнее телефон, женщина ещё раз пробежалась взглядом по сообщению, как будто пытаясь выловить скрытый смысл между строчек. Однако он не торопился проступать просто так, поэтому единственным выходом оставалось проверить напрямую что же там произошло.

 

Ривердейл был не самым безопасным районом, но именно туда указывал отправленный в сообщении адрес. Практически гетто с развалинами домов нередко фигурировало в вечерних криминальных сводках. Перестрелки, бытовые убийства за не вымытую посуду и прочие ввергающие во фрустрацию жителя любого другого нормального района. Но чего ещё можно ожидать от гетто? 

Перед выходом Ребекка накинула простую белую рубашку и джинсы с кроссовками, не особо заботясь об имидже. В конце-концов она не собиралась на деловую встречу. Однако перед тем, как окончательно выйти из квартиры, она задумчиво подошла к репилке картины Рубенса. Воссозданные рукой ремесленника мазки складывались в сцену похищения дочерей Левкиппа. Хрупкая женская красота под грубыми руками похитителей была как никогда уязвима. Ребекка любила символизм во всём.

 

- Ну, в том месте это явно не помешает. - пробормотала она про себя, потирая отчего-то нервно задрожавшие ладони.

Отодвинув картину в сторону, Ребекка обнажила скрытую за ней дверцу сейфа и с хрустом вращающегося замка набрала пароль. Она никогда не любила и не признавала насилия, считая это крайне вульгарной степенью проявления человеческой природы. Однако...однако иногда у тебя не остаётся выбора. В свете медленно заходящего солнца, прорывавшегося сквозь окна, блеснул серебром небольшой карманный револьвер. Ребекка не умела стрелять, она даже не знала, что это за марка, но Джереми настоял, чтобы она его себе оставила. Со вздохом, она заправила револьвер за пояс и накрыла его рубашкой.

 

Её машина стояла неподалёку от самого здания. Оставив ключ у консьержа, она направилась к припаркованной у тротуара чёрной Audi.

[xxx_666_INITIAL_ER_666_xxx]

Щелчок. Вспышка. Его лицо, словно высеченное из мрамора самим Творцом, не менялось ни под каким ракурсом. Углом. Не менялось. Оставалось таким же, с легким налетом меланхолии, внутренней печали, сонливости; усталости от этого мира. Его лицо не менялось. Щелчок. Вспышка. Почему? Она ведь не сходила с ума, да? Или нет. Какая разница. Это не имеет значения. Никогда не имело. Что тогда? Что тогда во всем этом переплетении нитей, вероятностей, затхлых ежедневных ритуалов и прочего сумасшествия имело? Щелчок. Вспышка.

 

Щелчок.

Имело. Имело. Почему он не менялся? Атлант расправил плечи. Ублюдок. Он был рожден не в том веке. Задушить бы его. Почему? Почему он не менялся? Он что-то знает? Неважно. Это тоже не имеет значения. Что имело? Фотография. Несколько дней подряд она корпела над его заказом. Цвет. Свет. Фон. Всё было идеально. Всё было доведено до той точки, где невозможно не восхищаться. Господи, как давно это было — почти забытое ощущение удовлетворения от собственной работы, едва ощутимое тепло. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Жжение на лбу, волдыри лопаются, и по лицу медленно стекает вязкая, отвратная жижа, жжение-жжение-жжение, обугливаются кости, вскипает серая масса. Уголёк. Жжение. Щелчок.

 

Вспышка.

 

Почему он не меняется? Почему? Эта мысль не бросает ее из своей костлявой хватки. Надо разузнать: секрет старенькой зеркальной Сони. Где она его купила? Когда? Почему вспомнить — почему мыслить — так тяжело? Тошнит. Хочется воздуху. Ощущение полузабытой ласки ветра на белоснежной коже. Что теперь? почему?

ПОЧЕМУ?

 

Петра моргнула, словно вырываясь из причудливой ловушки собственного сознания. Фотограф невзначай поправила непослушный локон черных волос, вздохнув полной грудью. Стефан. Стефан. Он молодец. Повод для гордости — вспомнить, каким жалким, каким никчемным, каким бесформенным он был в первые дни их знакомства. Теперь посмотрите на него: статный молодой человек, променявший дешевые обмотки неформала на дорогой костюм, променявший клишированные социалистические возгласы в общественном парке на совещание в четыре часа в четверг в конференц-зале. Он был подобен глине, из которой она создала человека.

— Смиренными, — очаровательно улыбается Петра; взгляд голубых глаз скользнул по настольным часам. До конца рабочего дня еще тридцать семь минут.

 

К черту.

 

— И что же, Николас? — Линдберг встает со своего места, направляясь к выходу из кабинета. Мужчины следуют за ней. Она небрежно набрасывает на хрупкие плечи свое пальто, позволяя себе очередное мгновение задумчивости, — меня сложно удивить: я окружена прекрасным.
Ложь. Враньё. Наглая, наглая ложь. Никчемное враньё. Она окружена фальшивым светом софитов и пластмассовыми куклами пока светит солнце и тусклым свечением наспех разведенного костра и поникшими взглядами павших, пропащих и брошенных, когда солнце исчезает с неба. Именно поэтому она согласилась. Именно поэтому она идет вниз по лестнице вместе со своим клиентом, Именно поэтому она сядет в его машину и проедет несколько кварталов. Именно поэтому старенький «Сони» ожидает своего часа во внутреннем кармане. Именно поэтому Стефан поедет и подготовит всё необходимое для нынешней ночи. Именно поэтому хотелось проснуться.

Изменено 15 августа, 2019 пользователем xxx_666_INITIAL_ER_666_xxx

[Лорд Байрон]

Ветеран

 

Ты заходишь в дом и окликаешь Крис. Никакого ответа. Кричишь снова - лишь тишина в ответ. Сердце пропускает удар, пространство вокруг сжимается до единой точки и тут же растягивается обратно. Сердце пропускает второй удар - разум начинает рисовать картины, одна хуже другой, столь живые, что паника становится невыносимой. Ты пытаешься успокоить себя, убедить что с ней все в порядке и она просто не слышит тебя, а у тебя просто опять протекает крыша...

 

И действительно протекает. Маленькая темноволосая голова лежит на столе, закрывшись руками сверху, рядом с уже холодными тарелками томатного супа, пустые банки от которых лежат тут же. Она дергается во сне, видимо, все же медленно просыпаясь от твоих криков, и поднимает голову, заторможенно моргая и едва не опрокидывая одну из тарелок.

- Дядя Джей? Что случилось? - ребенок сонно трет глаза, все ещё не до конца осознавая окружение, а с твоих плеч валится многотонный валун, столь же резко как он и появился.

 

 

Артист

 

У него легкая и грациозная походка, словно он мог в любой момент вспорхнуть в воздух, раствориться на ветру, обратиться в тающее воспоминание. У него был взгляд мечтателя, а сам юноша был слишком идеальным. Слишком высоким, слишком подтянутым, со слишком красивым лицом - раньше тебе казалось, что подобные идеальные люди рождались только из-под лезвия хирурга, но нет, Николас был реальным, пусть порой его появление в твоей жизни очень сильно напоминало сон. Но если все это действительно было невзаправду - тебе почему-то очень не хотелось просыпаться.

 

Почему его лицо не менялось?

 

Оно менялось у каждого. У бармена. У бомжа, у проститутки, у бизнес-партнера, у Стефана, у десятков кукол из резины и ботокса. Оно менялось у каждого человека которого ты когда-либо встречала и умудрялась фотографировать менялось что-то. Хотя бы морщинка в том месте где её не было. Почему его лицо не менялось?

 

Ты ненавидела эту улыбку так сильно. Он знал. Ты не знаешь что, но он знал. У него были ответы на вопросы, которых ты не знала. У него были вопросы, в которых ты нуждалась. Разве что это все было просто совпадением. Разве что фотоаппарат работал вовсе не так, как ты предполагала. Почему его лицо не менялось?

 

- Ох, я уверен, с тем что я собираюсь вам показать вы сталкивались вряд ли, - он смеется но больше ничего не говорит, лишь бросает мимолетный взгляд на Стефана и подмигивает. Вы выходите на улицу, уже без твоего протеже, который без всяких слов знал, когда ему стоит исчезнуть. Смышленый парень. Далеко пойдет. 

 

Вы садитесь в его автомобиль, за рулем которого сидит поджарый громила с белыми волосами. Николас отдает короткую команду - "Домой" и Роллс Ройс трогается с места, устремляясь в паутину самых роскошных улиц Чикаго. Клиент смотрит на тебя несколько мгновений своей загадочной белоснежной улыбкой, и ты чувствуешь легкий дискомфорт. Он выглядел идеальным - слишком идеальным для человека. 

 

- Видите ли, я и моя возлюбленная, мы имеем наш особый... ритуал, назовем это так, - Николас звонко смеется, не отводя от тебя взгляда. - И она умеет проводить этот особый ритуал так, что вы будете поражены, увидев это вживую, Петра, поверьте мне.

[Perfect Stranger]

- Дядя Джей? Что случилось? - ребенок сонно трет глаза, все ещё не до конца осознавая окружение, а с твоих плеч валится многотонный валун, столь же резко как он и появился.

 

— Ничего. Извини, что опоздал.

 

С каких пор ему вообще есть дело до того, что о нем думает какая-то молокососка? Прибившаяся к нему совершенно случайно, но разделившая с ним произошедшее и тайное знание, которое не могло выйти за пределы этой замызганной квартиры. Впрочем, уже не настолько замызганной; Крис немного прибралась, и стало даже как-то просторнее. Бухнувшись на стул, Джеймс молча поужинал, думая, что его жизнь после первого Явления действительно изменилась. В хорошую или плохую сторону, оставалось пока невыясненным, но Бесси уже не нужно было дожидаться его полдня, и холодный томатный суп в тарелке почему-то казался ему немного вкуснее, чем если бы мужчина съел его в одиночестве.

 

Овчарка вильнула хвостом, положив морду на колени девочке. Та нравилась собаке, а это уже кое-что. Закончив с едой, Джеймс проверил телефон и запомнил адрес, по которому нужно было приехать: место назначения было в Ривердейле. Жутковатый район, в котором только безумные могли бы назначить встречу, и это послужило еще одним доказательством того, что у Ребекки действительно что-то стряслось. Быстро черканув на вырванном листке бумаги из блокнота номер телефона, он подвинул его к Крис вместе с мелочью. В квартале отсюда все еще работал уличный телефон.

 

— Мне надо будет сейчас уйти, и я не знаю, когда смогу вернуться. Если вдруг что-то произойдет или меня не будет слишком долго, позвони на этот номер из автомата на углу соседней улицы... ты знаешь, где. Позаботься о Бесси и ни с кем не говори. Двери тоже никому не открывай, кроме меня. — Проинструктировав девчонку о базовых мерах безопасности, он замолчал и потер ладонью лоб. Поколебавшись, вытащил пятидесятку и добавил к монетам. — На всякий случай.

 

 

После недолгого разговора и короткого кивка, который должен был означать прощание, Джеймс Гловер вышел из квартиры и направился по коридору к лестничной площадке. Времени у него было достаточно, чтобы дойти до остановки, сесть на автобус и доехать до Ривердейла; волновало его то, что должно было произойти дальше. Прогулка по гетто наверняка сулила бы большие проблемы, но обычно уличная шпана оставляла его в покое. Хотелось думать, что и в этот раз все будет так же, но тяжесть "Вальтера" под курткой в этот вечер придавала больше спокойствия, чем в десятки дней до этого. Остановившись на пролете, мужчина бросил привычно-осторожный взгляд в окно. Быстро темнело. Маслянистые тени выползали из своих гнезд и нор, чтобы снова молчаливо следовать за тем, кого они так долго мучили. Тени с расплывчатыми лицами тех, кого он знал, и тех, кого не помнил, сливались в чудовищную, сотканную из черных нитей химеру с бесчисленным количеством голов. У этой твари было имя.

 

Джеймс не хотел его называть, он даже не хотел думать о нем, но имя пульсировало на запястье, напоминало о себе, когда он ударялся боком об угол стола или двери, подбиралось к вискам после слишком дешевого виски. Оно всегда было с ним, извиваясь на краю зрения, таясь в уголках сознания и заставляя зубы сжиматься чуть сильнее, чем всегда. Вытащив сигарету, Джеймс неловко прикурил, заметив, что спустя четыре месяца его руки так же дрожат, когда он чиркает зажигалкой. Они никогда не дрожали, когда палец ложился на спусковой крючок. Убийство и насилие было у него в крови, въелось в костный мозг. Мирная жизнь сбивала с толку, хотя после Явления она будто бы немного наладилась. Возможно, потому, что Гловер точно знал — это еще не конец. Еще не настал тот час, когда его попросту выбросят на помойку, как отработанный материал. Он не хотел мириться с подобным будущим.

 

Зашагав к остановке, капрал уже знал, что эта ночь будет особенной. Даже воздух ощущался каким-то... необычным, будто наполненным озоном перед вот-вот готовой грянуть грозой. Это ощущение заставляло его идти быстрее, а сердце биться чуть чаще, словно в предвкушении чего-то таинственного и желанного. И дело было не только в том, чтобы увидеться с Ребеккой, нет. Гловер прекрасно понимал, что никаких шансов у него с докторшей не было и быть не могло, да и кому вообще нужен был наполовину спятивший моральный инвалид вроде него? Просто сегодня была одна из тех ночей. Сегодня прольется кровь. Он это чувствовал, как бродячий пес чувствует запах выброшенного окорока.

[Аполлинария Моргенштерн]

— А ты умная девочка, а? — голос Майка был спокойным. Но в нём промелькнула какая-то странная нотка. Измученная нотка. Будто Майк был стариком, давно уставшим от жизни и мечтавшим поскорее отправиться к праотцам.

Лицо его малость осунулось, погрязнело. Волосы отрасти, стали жирными и спутанными. Майк вообще неплохо так похудел, но это было почти незаметно: больничную одежду он давно сменил на одежду с помойки; грязную, но тёплую. И теперь кутался в мешковатую рабочую куртку с логотипом какой-то нефтяной компании.

Майк задрал голову и огляделся. Над головой проплывали низенькие облака. Серые сгустки пара. Похожие на сигаретный дым или реквизиты фокусника. Не хватало только зеркал. Дым и зеркала. Вся его жизнь — нет, весь мир — сплошные дым и зеркала.

Могло подуматься, что Майк тщательно высматривал подступы к дому доктора Шульц. Но на самом деле он просто думал, и Лора это понимала. Наверное, её это даже злило: в последнее время Майк стал слишком задумчивым, будто старел на глазах.

О чём же он думал? О жизни конечно. Стоило ли быть осторожным в мире-иллюзии. Или крушить её с маниакальной яростью. Стоило ли играть в прятки. Или все и так всё знали?

О, ну и разумеется были вещи и поприземлённей. Он впервые за последние месяцы задумался о том, чтобы поговорить с доктором с глазу на глаз, а не устраивать изощренную игру в преследователя и жертву. Отчего эта мысль поселилась у него в голове, Майк и сам не знал. Но догадывался.

Было несколько вариантов. Быть может в нём ещё жило доверие к единственной, кто попыталась к нему помочь. Или он просто знал, что в день побега доктор Шульц увидела то же самое, что и он. А значит могла бы помочь. Майк и сам не знал, в чём именно, но, наверняка знала доктор Шульц. Она всегда знала всё наперёд.

Раздумья Майка настал скоропостижный конец, когда дверь, ведущая в пятиэтажку отворилась, и на пороге появилась до боли знакомая фигурка доктора Шульц.

Лицо Майка перекосило гримасой: в ней было и довольство и измученность и даже страх. О да, старый добрый страх. И даже заточенный нож, заткнутый за ремень Майка не мог его унять.

Но у страха была презабавнейшая особенность: иногда он добавлял уверенности. Не здоровой и обдуманной, когда ты просчитал все «за и против», подобрал лучший вариант, и теперь, со спокойной душой, следуешь плану. Это была отчаянная, самоубийственная уверенность. Уверенность вопреки.

— Сиди здесь, пока не дам сигнал. А если мне достанется — беги, как только сможешь. — сказал Майк на удивление серьёзным, почти что отцовским тоном, и спешным шагом пошёл навстречу доктору Шульц.

Хватит пряток.

[Adenauer]

Город возвышался над Ребеккой своей бетонной и стеклянной громадой многоэтажек. Они уходили во все стороны, куда только хватало глаз. Более низкие дома переходили во всё больше и больше разрастающиеся офисные и торговые центры, переплетающиеся в свой уникальный городской пейзаж со своей экосистемой улиц, переулков, крыш и тайных проходов. Мир, который начинался от канализационных люков и заканчивался под самыми небесами самых высоких пентхаусов, откуда мир казался миниатюрой на столе городского архитектора. 

На мгновение какофония звуков оглушила Ребекку своим многоголосьем. Всё чаще и чаще она замечала, что начинает слышать звуки и видеть места, по которым раньше беспечно скользил взгляд, не замечая ничего необычного. Мир как будто обрёл резкость, глубину...и вместе с тем тени стали глубже и объёмней, ведя туда, где не пробивался солнечный свет. 

 

Но едва она подошла к своей машине, как откуда-то сбоку раздались приближающиеся шаги и доктор замерла на месте, не в состоянии поверить своим глазам. К ней приближался исхудавший, заросший, грязный, но всё ещё узнаваемый человек. Майкл. Майкл Мун появился перед ней как будто призрак из прошлого, которого она бесполезно пыталась поймать за хвост всё это время. 

- Майкл, это ты? - удивлённо произнесла Ребекка, приподнимая брови и медленно приближаясь к нему, старательно всматриваясь в его лицо и немного запавшие глаза. - С тобой всё хорошо? Я искала тебя.

[Аполлинария Моргенштерн]

Майк легонько улыбнулся. Самой обыкновенной, совсем даже не дьявольской улыбкой. И не улыбкой кровожадного убийцы. Просто улыбнулся. Как и все.

— А я всё гадал, стоит ли нам встречаться. После такого расставания. — лёгкий, нервный смешок. Майк машинально попятился, когда Ребекка подошла слишком близко. Их разделяла всего пара метров.

А ещё Майку упорно казалось, что на них смотрит как минимум дюжина глаз. Если не больше. Многоэтажки, напичканные камерами, датчиками и сканерами. В богатеньких районах нельзя было сделать и шагу, оставшись незамеченных. От этого становилось не по себе. Страх, холодной змеёй вился по коже. Выступал холодным потом на лбу, сдавая тебя с потрохами. Страх того, что они заметят. А потом вытащат из просторной камеры города и запихнут в одиночку психушки, где никто не услышит твой крик.

— Но решил, что всё-таки стоит. Мы с тобой ведь видели одно и то же? — Майк замолк. Улыбка на лице искривилась. Стала болезненно-ехидной ухмылочкой, будто он игрался с Ребеккой в какую-то игру, смысл которой был ведом одному лишь Майку. Но, если честно, что к чему, не понимал даже он сам. Просто так получилось.

— Ну да ладно, не лучшее место для разговоров. Поэтому… давай перекусим что ли? — сказал Майк как-то необычайно жалобно. И даже не наигранно. Он и правда хотел есть, и несмотря на все попытки не вызывать жалости, выглядел жалким как никогда. — А то мы уже давненько нормально не ели.

Майк кивнул себе за спину, где Ребекка могла увидеть Лору; притаившуюся на углу девчонку во рванье, что едва-едва выглядывала из-за фасада соседнего здания.

Изменено 16 августа, 2019 пользователем Аполлинария Моргенштерн

[Adenauer]

Ребекка с лёгким удивлением смотрела на Майкла. Судя по всему, он весьма неплохо смог восстановиться после той длительной терапии, которой его подвергали ещё до того, как она пришла в госпиталь. По правде сказать, те назначения явно были излишними, можно сказать даже варварскими, но это отчасти оправдывалось его преступлениями, которые он совершал раньше…но сейчас это был совершенно другой человек. Немного нервный, потасканный, с запавшими глазами, но он не сварился в своём психозе. Он даже смог наладить контакт с девочкой и, судя по всему, заботился о ней. Такое поведения для людей с его диагнозом было нехарактерным.

Поэтому доктор медленно кивнула, подзывая девочку лёгким движением руки.

— Ты же понимаешь, что ей не место на улице? — мягко намекнула Ребекка, смотря на Майкла, но потом тяжело вздохнула. — Но сейчас нам нужно поторопиться. Один мой пациент несколько месяцев назад подошёл ко мне и описал ситуацию похожую на ту, в которую мы влипли. Человек, который был не человек. Искажённое восприятие реальности и ощущение того, что мир иллюзорен.

Ей не так легко давались эти слова, она как будто самим признанием того, что это может быть не бред воспалённого сознания отторгала часть себя, часть своего мировоззрения. Наверное, так же себя мог ощущать христианин, который добровольно подвергал сомнению заветы Христа.

 

— Он написал мне, с ним что-то произошло. Возможно, твоя помощь будет как нельзя кстати.

Женщина слабо улыбнулась, ощущая странную накатившую слабость. Её мысли плыли медленно, словно в патоке. Как будто до того чёткая и резкая реальность начинала медленно расходиться по швам и она каким-то шестым чувством ощущала эти постепенно надвигающиеся грозовые тучи.

— Заскочим по дороге в какой-нибудь фастфуд в любом случае.

И с щелчком она раскрылa дверь своего автомобиля, предлагая Майклу и девочке устроиться.

Изменено 16 августа, 2019 пользователем Adenauer

[Аполлинария Моргенштерн]

Серые облака плыли над головой. Скучные в своей довольной безмятежности. Бессмысленные, будто пылинка, подхваченная ветром. Будто безликая толпа, разбегающаяся по городской паутине стайкой паучёнышей, едва выбравшихся из кокона. Они все сдохнут, будут задавлены чьей-то исполинской ногой, даже не осознав, кто они, где, и зачем. Они станут облаками. Будут плыть по небу, так же бесцельно, как и жили.

Но он не такой.

Не такой.

Застыв возле машины, Майк в последний раз взглянул на небо. Но не увидел ничего, за что мог уцепиться взгляд. Обыденному миру было всё труднее заставить Майку прочувствовать хоть что-то. Он был слишком ненастоящим. Слишком поддельным. Слишком бессмысленным.

Но изнанка мира была не такой.

Не такой.

Сев на заднее сиденье, Майк осторожно придвинулся к Лоре. Она опасливо зыркала на доктора Шульц, вцепившись руками в сиденье. Майк не знал, испытывает он к девочку настоящую теплоту, или всего лишь делает вид. Пытается подражать тому, что считает правильным. Иногда Майку казалось, что внутри него, и правда есть что-то хорошее. Но иногда он видел там лишь пустоту, зияющую космическим холодом.

— Всё будет хорошо, — чуть слышно прошептал он Лоре на ухо, легонько приобняв её за плечи. — Обязательно будет. — и Майк подмигнул ей, чувствуя, как машина трогается с места.

[Лорд Байрон]

Ветеран 

 

Ты смотришь на медленно проплывающий мимо Чикаго, больше ощущая чем видя, как с приближением Ривердейла город начинал гнить. Ты и сам жил не в самом лучшем месте, но ты мог хотя бы выйти из дома и дойти до магазина за пачкой сигарет и бутылкой пива, не волнуясь, что какой-нибудь недоумок полезет к тебе и словит пулю промеж глаз. Здесь же все обстояло гораздо хуже. 

 

Хлопок выстрела в паре кварталов от остановки синхронизируется вместе с твоим шагом из автобуса. На губах невольно появляется кислая усмешка - вот и поприветствовали. Преследовавший тебя от двери квартиры запах предстоящей боли усиливался с каждым шагом, вместе с пульсацией в запястье. Уже недалеко от указанного в сообщении адреса ты набираешься решимости посмотреть на руку - загадочный символ проявляется сильнее чем в прошлый раз, врезаясь в переливающуюся незнакомыми для человеческого глаза цветами кожу с колющей глаза редкостью. Оно было уже близко. Но что? 

 

 

Ученая и Сломленный

 

"Все будет хорошо," - говорит девочке Мун, но вы понимаете, что ничего уже не будет хорошо. Ничего не было хорошо уже четыре месяца, как бы ни казалось иначе. Все что окружало вас было не больше чем пеленой, скрывающей настоящее от глаз наивных людей. Но вы больше не могли отрицать Истину, какой бы пугающей она ни была. Или...

 

Или никакой истины и не было, было всего лишь два человека, медленно погружающихся все глубже в пучины своих проблем с психикой? Как определить, где кончались безумные рисунки иллюзии, а где начиналось реальное, если с каждым днем граница между безумием и правдой стирается все больше, превращается в тончайшую нить, которую так легко разорвать?

 

Ты моргаешь и едва не врезаешься в столб от неожиданности. Закрываешь левый глаз, взгляд которого загородил прогоняющий через весь мозг колющие импульсы символ, и давишь на педаль газа. Встречаешься взглядом с Муном, тело которого покрывала паутина линий, горящих на его коже даже сквозь одежду. Нужно торопиться, наверняка это был знак, что Гловеру было столь же плохо. С чего ты так вообще решила?

 

Ты моргаешь и откидываешься, вжимаясь телом в сиденье автомобиля. По всему телу волнами проходит дрожь, словно от лихорадки, и на коже проступают ярко сияющие линии. Ты смотришь в зеркальце, отмечая странный символ, заменивший собой зрачок и радужку в левом глазу доброго доктора, за миг до того как машину резко ведет в сторону. Она смотрит на тебя с удивлением, с шоком, и вы несетесь по вечернему Чикаго все быстрее, лишь Лора ничего не замечает, продолжая с чавканьем поглощать чизбургер.

 

 

Доктор, Солдат и Убийца

 

Вы прибываете по адресу в единый момент, под визг тормозящих покрышек. Подходите друг к другу, чувствуя, какой вокруг тяжелый воздух, от которого начинает кружиться голова. Адрес, указанный в сообщении был адресом старого кинотеатра. Здание, сгоревшее много лет назад, так и не очистилось от следов пожара. Оголенный фасад был покрыт пятнами копоти, меж разбитых окон с опаленными или сгнившими рамами гуляли сквозняки. Это место было заброшено уже давно, его никто не пытался восстановить или снести.
 

Почему?

 

В доме напротив раздаются какие-то крики, звон посуды, хруст осколков. Наверняка семейные разборки тут были нормой, да и для вас домашнее насилие не было чем-то новым, в том или ином виде. От этой мысли у Майкла бегут неприятные мысли - ему было знакомо домашнее насилие? Откуда он это помнит?

 

Ваши метки пульсируют в едином темпе, резонируя между собой... и между чем-то ещё. Воздух здесь был тяжелым, разряженным, будто вы оказались в горах, но само пространство вокруг казалось фальшивым, словно можно было протянуть руку и разорвать фон, сделанный из бумаги и папье-маше, открывая то, что скрывается за кулисами.

[Perfect Stranger]

— Я пришел, как только смог. Что-то случилось? — спросил Гловер первым делом, когда увидел, как из подъехавшей машины выходит доктор Шульц, но выражение ее лица заставило мужчину проглотить оставшиеся слова. — Твое сообщение. Странное место для встречи, — как-то растерянно произнес он, уже понимая, что его обыграли. А когда вслед за девушкой из машины вышла растрепанная грязная девочка, похожая на бездомную, до которой еще не добрались вездесущие руки законников, и немного потерянно выглядевший парень, окончательно осознал, что это была еще одна ловушка. Их заманили сюда, в этот старый кинотеатр.

 

Морской черт, пронеслось в голове у Джеймса. Попасться на его удочку второй раз было уже не совпадением и не случайностью, а закономерностью. Мерцающий голубоватый свет манил тех, кто пытался выбраться из тьмы на дне океана.

 

Запястье отдалось глухой болью, и повинуясь некому неизвестному доселе инстинкту, капрал поднес руку к лицу и что было силы впился зубами в пульсирующую отметину. Боль из глухой стала острой, пронзила конечность, заставив дернуться, и до ушей его донеслись обрывки звуков, которых тут не должно было быть. Треск обваливающихся стен. А еще был запах серы и горелого бетона. Джеймс поднял взгляд на новоприбывших. Девчонку и парня он не знал, но Ребекка зачем-то привела их сюда. Она совсем сошла с ума? Это было не место для ребенка. Но поговорить об этом они могли и позже. Сейчас им необходимо было выяснить, что вообще происходит, и кто (или что) заманили их в одно и то же место.

 

Идеальное место для засады, если спросить его самого; старый заброшенный кинотеатр, в котором если кто и появлялся, то вездесущие бомжи, не сующие нос не в свое дело. Есть укрытия, из-за которых можно сделать внезапный выстрел. А ночью здесь было темно, хоть глаз выколи. Если бы он был хищной рыбой, то хотел бы, чтобы добыча пришла именно в такое место.

[Adenauer]

Удивление промелькнуло на лице Ребекки, когда она увидела подходящего к кинотеатру Джеймса. И лицо бывшего военного выглядело не менее странно. Их одурачили, обвели вокруг пальца. Шестерёнки в её голове заработали с удвоенной скоростью, пока она медленно приближалась к мужчине. Его слова только подтверждали туго свернувшиеся ядовитыми змеями подозрения, которые сейчас пронизывали своим потусторонним шипением разум женщины. Сердце подскочило вверх и забилось что есть силы, точно предчувствуя сочащуюся изо всех щелей невидимую опасность. Сейчас лежащую тихо, но готовую впиться в их плоть в любой момент.

Она хотела что-то сказать, но слова набухали тяжёлыми камнями в её горле не в состоянии сорваться с языке. Её взгляд неумолимо тянулся к обгоревшим посеревшим вывескам полуразрушенного кинотеатра. По его морщинам трещин и зияющим пустотой стёклам касс, укрытыми от рук вандалов ржавеющими покошенными решётками.

 

Ребекка всё смотрела и смотрела на кинотеатр и ощущала, как пульсация распространяется через её глаз. Радуга начинала наползать с переферии зрения, разрастаясь всё усиливающимся сиянием. Точно аура мигрени, вот только боли не было. Было лишь ощущение всё больше расползающейся по швам реальности, пока плетение окончательно не распалось с оглушительным треском, заставившим доктор Шульц что есть мочи зажмуриться и зажать уши.

Но вместо боли она слышала гул. Гул исходящий откуда-то с небес. За ним она ощутила жар. Услышала ещё один треск. Услышала отчаянный вопль, резанувший даже сквозь закрытые уши. Не в силах больше терпеть, Ребекка снова открыла глаза и в их серых колодцах отразилось пламя.

 

Она видела, как пламя объяло здание кинотеатра. Она видит, как ночное небо подсвечено заревом. Как языки пламени сжирают вывески и заставляют пластик течь смердящими чёрными реками. Она слышит десятки голосов, сплетающихся в агонии и смерти. Удары доносятся сквозь двери, но они остаются запертыми, затворяя выход из крематория для живых.

[Душелов]

Наследник

 

Невозмутимая прежде дверь ожила, возмущаясь искрами, задрожала от ужаса в облаке дыма и света. Прекрасное, но безжалостное пламя с шипением прожигало металл там, где это было мучительнее всего. Огонь умело выжигал из двери саму суть ее существования, смысл ее присутствия, ее предназначение, оставляя после себя жалкую, бесполезную, пустую оболочку когда-то полезного предмета. Лишенная казалось бы таких мелочей, как замок и петли, дверь перестала быть дверью, стала неспособна вести себя, как прочие двери, исполнять привычные функции, лишилась себя. На глазах Даррена она превращалась в оплавленную пластину старой стали, в одночасье утратившей счастливое будущее. Теперь ее ожидали лишь одиночество и забвение, медленное разложение под дождем своих сожалений. Он  с восторгом глядел на восхитительное пламя, пока оно не коснулось его рубашки, искрой не добралось до тела.

 

Мысли в голове закипели, расплавленным потоком потекли по витиеватым извилинам сознания, жгучими каплями растапливая застывшие воспоминания. Даррен завороженно глядел на мерцающие в дыму искры и отчетливо видел зарево пожара своего особняка, чувствовал жар и гарь горевшего прошлого, помнил пришедшую к нему в пламени Смерть. Ее тонкую, изящную фигуру, сокрытую за пеленой дыма, заливающуюся смехом. Нет. Не Смерть. Нечто куда как менее милосердное и более желанное. Накераэх. Это была она? Он не знал. Он чувствовал. Чувствовал прожигающую его душу сладостную боль. Скрипучий смех разорвал наваждение, рывком вернул в настоящее, переходя в протяжный стон низвергнутой двери. Путь был открыт.

 

Даррен осторожно вошел в почерневший от копоти проем и оказался в небольшой, но со вкусом обставленной комнате. На стенах красовались современные обои с замысловатым узором, а помимо напольного зеркала в ней находилась лишь удобная с виду кровать со стоящим рядом столиком, заставленным пустыми тарелками. Из-за обильно выступившего дыма Даррен не сразу заметил силуэт девушки, неподвижно лежащий на постели. Больше здесь не было никого и ничего. Никаких покрытых старинными письменами и заляпанных кровью фолиантов, алтарей для жертвоприношений, магических знаков на потрескавшихся камнях, тяжелых сундуков, набитых артефактами — ничего, что могло как-то приблизить его к разгадке гибели матери. Николас ничем не выдал своей осведомленности в оккультизме даже здесь, в своем неприступном убежище. Ламия была совсем иной. Одна ее комната представляла собой дешевую декорацию для второсортного ужастика. На миг мужчиной овладело разочарование. Столько стараний и проблем ради какой-то девчонки? Это было смешно. Даррен внимательнее присмотрелся к пленнице.

 

Она неподвижно лежала на смятой простыне, прижав стройные ноги к едва заметно колышущейся груди и неотрывно глядела на вторгшегося в ее персональный ад человека. Чересчур бледная от нехватки солнца шелковистая кожа, хрупкая, изящная фигурка, облаченная лишь в короткую полупрозрачную ночнушку, не скрывающую захватывающие дух соблазнительные округлости бедер и груди и молодое, гибкое тело. Длинные растрепанные волосы золотистым водопадом ниспадали на красивое лицо, будто бы высеченное гениальным скульптором из слоновой кости, с острым подбородком ниже миниатюрного рта. Девушка была прекрасна. Никогда прежде Даррен не видел подобной красоты. Лишь один элемент в ее внешности препятствовал достижению совершенства. Ее глаза. Большие темно-синие глаза были подернуты неестественной пеленой, взгляд девушки казался замутненным, пустым, безжизненным. Отрешенным. В них не было ее. В них не было ее души.

 

Даррен застыл на месте. Он мог понять Николаса. Всякий бы желал обладать чем-то настолько великолепным. Однако Николас не хотел делится. Подсунул ему какую-то служанку, когда сам забавлялся с принцессой. Запрещал своему брату даже приближаться к ней, когда без раздумий сам приводил в подвал своих друзей. Это злило. Приводило в бешенство. Прятать от него такое сокровище под землей было преступлением. Он, Даррен, имел право любоваться ею. Как и Она.

 

Он изучал неживой, безразличный ко всему, неподвижный взгляд девушки, подернутый туманом безучастности, за которым она скрывалась от происходящего, словно за стеклянным щитом. Это было неправильно. Кощунственно. Даррен хотел увидеть ее, таящуюся где-то в глубине этих глаз. Хотел вытащить ее на поверхность, чтобы всецело насладиться ею. Хотел лицезреть ее робкую внутреннюю красоту. Духовную и физическую. Хотел полюбоваться прелестью ее тела и души изнутри. Несомненно, под этой этой потрясающей внешностью находилась столь же невероятная, красочная и сочная плоть, иначе быть просто не могло. Даррен желал немедленно извлечь ее, желал рассмотреть все прикрытые идеальной кожей достоинства девушки, увидеть ее мысли, погладить пальцами извилины ее мозга, узнать ее чувства, увидеть биение ее сердца, почувствовать ее дыхание и понаблюдать за движением ее легких. Но это было невозможно осуществить, не повредив телесную оболочку. Проклятье! Понимание этого обжигало больнее пламени. Сперва он должен был достать пленницу из ее кокона неприятия, вытянуть ее из панциря отрицания. Даррен жаждал узреть совершенство.

 

Мужчина приблизился к кровати, успокаивающим голосом произнес несколько слов, наблюдая за потемневшими от потрясений сапфирами ее глаз, столь же безжизненными. Девушка не отреагировала, даже не пошевелилась, не отвела взор. Даррен дотронулся до ее оголенного плеча, почувствовал легкую дрожь ее тела. Ничего не изменилось. Он потряс сильнее. Ее голова безвольно замоталась из стороны в сторону. Ничего. Это выводило его из себя. Сводило с ума. Он заставит ее показаться. Ванн несильно,  но чувствительно ударил пленницу ладонью по щеке, шлепок прозвучал в тишине ударом хлыста. Ничего. Даррен рывком оторвал колени девушки от груди. Ничего. Одним движением сорвал жалкое подобие одежды, ткань с треском разорвалась. Она заплакала. Ничего. Мужчина склонился над ее лицом, вглядываясь в выступившие слезы. Ничего! Ощутил на губах ее дыхание. Поцеловал, попробовал на вкус ее язык. Ответа не последовало. Ничего не изменилось. Даррен прикоснуться к хрупкой шеи, нашел пульсирующую в ней жизнь, спустился ниже по изгибам ключницы к ее источнику, приложил ухо к трепещущиму сердцу, стиснул нежную грудь. Ничего. Провел пальцами по рельефу ребер, погладил плоский живот, спустился ниже. Эти глаза по-прежнему не выражали ничего. Даррен прикоснулся к девушке изнутри, послышался едва слышный вздох. Ничего. Он повалился на нее, помогая себе свободной рукой.

Толчок. Ничего.

Он вытащит ее из нее.

Толчок. Ничего.

Он вытащит все ее из нее.

Толчок. Ничего.

Он вытащит ее отсюда.

Толчок. Нич… Вот она! Искра, нет, пламя… геенна безудержной ненависти. Квинтэссенция убийственной ярости.

Такой живой.

Такой прекрасной...

Изменено 21 августа, 2019 пользователем ЛакеДушеГончеТаб

[Bendy]

Кукла

Путь был открыт.

 

Боль в груди — пронзительная, ноющая и столь щемяще знакомая дыхнула в его лицо хлынувшим от искрящегося замка белым дымом, горячими и гладкими когтями заскользив по щекам. А ведь на какую-то жалкую секунду он почти поверил в то, что это происходило наяву. Почти поверил в то, что свобода была так близко: настолько настоящими казались ощущения и то, что происходило перед его глазами. Но этого не могло происходить — за тысячи часов, проведённых в этом замкнутом аду, он успел смириться с одной очевидной, прозаичной в своей честности мыслью: никто не придёт. Горький, медный привкус во рту, покалывающий нёбо и онемевший язык липкой и вязкой слюной, которую он никак не мог сглотнуть. Очередной сон, очередной обман, очередная попытка вонзить крючья в его плоть — на сколько подобных он уже клюнул, в отчаянии бросаясь к каждой предложенной наживке? Он скользнул спокойным, безучастным взглядом с оплавленного замка двери, ставшей за это время такой знакомой, на выросшего в проходе мужчину, подозрительно озирающегося вокруг. Знакомые черты лица. Знакомый цвет волос. Глаза…

 

Я действительно думал, что это сработает? Что эти сны, этот странный мир помогут мне спастись? Он никогда не уйдет: он был слишком глубоко внутри, какие бы маски он не носил. Извивается, дрожит, пульсирует…

 

Боль в груди, слишком острая и невыносимая. Чем сильнее он сопротивлялся, тем сильнее она становилась. Именно поэтому он сделал то, что делал всегда: притупил своё сознание, позволил ему, как крошечному крабику, заползти в свою раковину, отдалившись и отпрянув от собственной кожи вглубь, как можно глубже. Как только человек сделал первый, напряжённый шаг в его сторону — словно приближаясь к забившемуся в угол дикому зверьку — девушка не шелохнулась, остекленевшим взглядом следя за каждым его движением. Если он прямо сейчас набросится, она не отреагирует. А должна ли? Ища спасения от кошмарной реальности в мире снов, Алекс, притихший и затаивший дыхание на самом дне вязкого омута своего разрушенного разума, не учел одного печального факта, о котором не следовало бы забывать: сны были отражением реальности. Как девушка, которая смотрела на него в отражении зеркала, сны искажали его собственный несчастный рассудок. Это мог быть только сон. Возможно, он… уже перенесся? И если он поддастся течению, что уносило его сейчас, как говорила та путешественница…

 

Я действительно ничего не понимаю, ведь так? Я даже не знаю, почему я здесь. Словно я смогу забыть… Зачем вообще пытаться?

 

Он сделал ещё шаг навстречу девушке. То, что произойдет дальше, будет ясно без слов: в момент, когда он привалился рядом с ней на одно колено, придавив мягкую перину роскошной кровати, это поняла даже она; Алекс так точно понял. Даже не пришлось вслушиваться в мягкое, хрипловатое бормотание, которым мужчина пытался их успокоить. «Их»? Какая глупость… здесь не было никого, кроме него. Сны не считаются. Она не считается. Лишь шкура, в которой можно спрятаться. Но когда вторгшийся в его сон человек коснулся её плеча, он вздрогнул.

 

Как можно сражаться с чем-то, что уже произошло?

 

Он тряхнул за его плечо, промолвив что-то; эти слова белым шумом звенели в ушах.

 

Нет ни понимания, ни причины…

 

Голова дёрнулась, густые локоны волос заслонили глаза; щеку покалывало крошечными иголочками. Он что… ударил его? Это что-то новое. Новый способ пытаться вытащить его на поверхность и освежевать, извлечь сырую, мучительную боль. Это всё, что у него осталось. Он не отдаст её.

 

…есть только жизнь, и эта моя.

 

Его ладонь легла на бледные колени, с силой надавив. Он знал, что к этому всё шло. Она тоже. Именно из её горла вырвался сдавленный, жалкий всхлип, когда он сорвал с её тела шёлковый пеньюар. По щекам стекли капельки солёной влаги, когда язык человека грубо вторгся в её рот, покусывая мягкие губы. Слёзы… её? Его? Была ли разница? Его здесь даже не было. Он не здесь, он спрятался.

 

Я уже говорил это себе миллионы раз. Почему я отказываюсь это принять? Он останется.

 

Прикосновения — знакомые, ненавистные, отзывающиеся упругим комом тошноты в горле. Он заворочался в своей раковине; сейчас не было наркотиков, не было цепей. Отдалиться, спрятаться, закопаться туда, где его не достанут… А потом пальцы скользнули меж её ног, и Алекс закричал. Она, конечно, осталась неподвижной — кукла привыкла к этому. С ней делали и худшие вещи. Когда он повалился на неё сверху, придавливая своим телом в простыни, она никак не отозвалась. Горький привкус желчи во рту.

 

Толчок. Алекс кричит в бессильной ярости, в отчаянии заметавшись по своей тесной раковине. Страх. Это всё, что от него осталось?

 

Толчок. Алекс царапает своё лицо, согнувшись пополам и касаясь лбом илистого дна. Отвращение. Это всё, что его ждёт?

 

Толчок. Алекс теряет себя, теряет то, что пытался сохранить. Поверхность, солнца над которой всё так же нет. Это всё?

 

Толчок. Алекс видит безумный, маниакальный взгляд непроницаемо чёрных глаз. Чёрных?.. Взгляд, которого Алекс прежде не видел в этих глазах: взгляд человека, испытавшего мучительную боль, человека, который хотел причинить эту боль другим стократ. Радужку не разделить от зрачка. Аниридия? Нет. Лишь ублюдок, который сегодня забыл приказать своему бугаю приковать меня к кровати, прежде чем накачать дурью.

 

Треск. Раковина с жалобным хрустом крошится, но внутри неё был не жемчуг: просто его собственные зубы, сомкнувшиеся на горле человека, мучавшего его на протяжении всех этих кошмарных месяцев. Он бился с отчаянием рыбы, выброшенной на берег, с кошачьим шипением извиваясь и пытаясь выцарапать ему глаза, пинаясь и брыкаясь: похоже, в нем действительно осталось немного от человека. Хорошо. Обезумевшее животное все же было на ступень выше мясной марионетки с подрезанными ниточками, которую из него пытались сделать. Кукла, которую он сам создал для самого себя.

 

Может, если он убьет этого ублюдка во сне, тот умрёт и в реальности. Даже если и нет… он хотя бы попытался.

Изменено 17 августа, 2019 пользователем Bendy

[Душелов]

Наследник

 

Может, если он убьет этого ублюдка во сне, тот умрёт и в реальности. Даже если и нет… он хотя бы попытался.

 

Ему удалось. В один миг темно-синие глаза девушки ожили, вспыхнули гневом, озарились столь ожидаемой Дарреном страстью. Мутная пелена спала с них, явив миру истинную красоту. Наконец Даррен увидел ее. Мужчина замер, разглядывая открывшуюся ему картину совершенного в своем неистовстве, пленительного безумия. Прорезавшиеся эмоции на прелестном лице сделали девушку еще очаровательнее, что Даррен счел бы невозможным всего секунду назад. Воспользовавшись его замешательством, она незамедлительно впилась зубами в шею Ванна. Он дернулся — боль (или прикосновение?) пробежала по телу электрическим разрядом, добавляя остроты в и без того пряную смесь ощущений. Девушка задергалась, отчаянно забилась под ним, пытаясь освободиться. Пытаясь изо всех своих сил — хрупкого женского тела, истощенного месяцами плена. Даррен схватил девушку за горло, с силой сжал, заставив ее челюсти разжаться, оторвал от себя и отбросил обратно на постель, удовлетворенный полученным результатом. Теперь можно было двигаться дальше.

Изменено 21 августа, 2019 пользователем ЛакеДушеГончеТаб

[Аполлинария Моргенштерн]

Майк выглядел так, что даже младенцу стало бы ясно «ничего не хорошо». Ничего не было хорошо. И никогда не будет.

На мгновение Майку подумалось, что доктор Шульц привела его в западню. Встретивший их здоровяк вполне мог оказаться их цепным псом. Повязать Майка. Запереть обратно, обезволить, обесчеловечить, лишить всего на свете, даже если это всё было иллюзией.

Майк потянулся к ножу, что прятался на поясе, под полами мешковатой куртки, заляпанной машинным маслом. Нож ждал, пока его вытащат. И дрожал от предвкушения. Он мечтал оказаться в крепкой руке, а потом пустить в страстный, кровавый пляс.

Но прежде чем совершить непоправимое, Майк кое-что понял.

Здоровяк был таким же сумасшедшим, как и те, с кем Майку пришлось сидеть в психушке. Ну разве что более буйным. Его бы наверняка направили на лоботомию. Вскрыли пилой черепную коробку, забрызгивая кровью белые стены, точно абстрактный экспрессионист — своё полотно. Разорвали комок ганглиев на мелкие кусочки. И принялись жрать. Жадно запихивая розоватое мясо в свои уродливые, нечеловеческие рты. Почти не жуя. Хрипя и посапывая, роняя на пол кусочки поменьше в бесконечной попытке утолить неутолимый голод.

Они все были сумасшедшими. Наглухо и безвозвратно. Вырванными из влажного и тёплого лона блаженного неведения. Обнаженными перед лицом нечеловеческих левиафанов-поработителей. Но теперь они могли видеть левиафанов в ответ.

Майк выглядел так, что даже младенцу стало бы ясно «ничего не хорошо». Ничего не было хорошо. И никогда не будет.

Он смотрел в никуда остекленевшим взглядом кататоника, с головой нырнув в дебри своего сознания. Майк пытался что-то понять. Нечто, зудевшее где-то глубоко в мозгу. Так сильно, что хотелось вскрыть себе черепушку и вытащить это нечто на свет божий. Нечто было воспоминаниями, смутными, как рядовой, ничем не примечательный день пятилетней давности. Но этот день был куда более далёким, и важным, чертовским важным, но…

Неожиданно Майка прошибло осознание, что не может копать слишком глубоко. Он рискнул потонуть в собственном рассудке. Забыться с концами. Подвести Лору.

Майк не мог пойти на такую жертву, какой бы благой и важной, жизненно важной, не была цель.

Они оказались в западне, но Майк умел смотреть сквозь трещины в стенах мироздания. Нужно было лишь постараться. Пока не стало слишком поздно.

Он бросил на Лору последний взгляд, и прошептал одними губами, что всё будет хорошо. А потом повернулся к кинотеатру и попытался вскрыть нарыв иллюзии острым лезвием искалеченного рассудка.

Изменено 17 августа, 2019 пользователем Аполлинария Моргенштерн

[Bendy]

Кукла

Теперь можно было двигаться дальше.

 

Когда мужская рука легко сомкнулась на его горле, стискивая и вдавливая извивающееся тело в смятые простыни, Алекс быстро моргнул, разжав челюсти — скорее от удивления, чем от чего-либо там ещё. В придачу к омерзительно-горькому привкусу во рту он почувствовал солоноватый, покалывающий края языка вкус мужского пота вперемешку с запахом дыма, которым его кожа и одежда пропахли насквозь — и в следующий момент мир завертелся волчком. Это был первый раз, когда Алекс чувствовал запахи во «сне» — но даже не это было тем, что вырвало его из транса. Плавно перекатившись после того, как его так грубо отшвырнули, Алекс вскочил на четвереньки, порывисто прикрывая трясущимися руками ныне нагое тело. Растрепанные волосы густой, непослушной копной скользнули на глаза; когда он порывисто тряхнул головой, стряхивая их с пути, в ту же секунду на него уставились насмешливые, всё такие же голодные глаза.

 

От этого взгляда мурашки пробежались по коже — но… и только. Взгляд глаз того вызывал у Алекс жгучее желание содрать свою кожу, заползти в угол и подохнуть там — или желание выцарапать их из глазниц, выскоблить одними лишь ногтями. Эти глаза…

Не зелёные. Чёрные — не зелёные.

 

Губы уставившегося на него человека, прижавшего ладонь к кровоточащей ранке на шее, изогнулись в похожей на гримасу усмешке — а Алекс, звучно сглотнув, инстинктивно сомкнул бёдра, одной рукой опираясь на простыни и другой прикрывая грудь. Это движение, прежде чуждое и далёкое, как позабытое звёздное небо, сейчас казалось невыразимо естественным. От этой мысли в его груди что-то мучительно дрогнуло и заворочалось. Губы предательски дрогнули.

 

— К…к… — он хрипло закашлялся, съёжившись на смятых простынях. Смятение, гнев и крошечный огонёк надежды вновь вспыхнули в его груди — первые мысли не обманули? Это был… другой человек? Это был не сон? Как же мучительно болело горло… когда он в последний раз говорил? Кричал, плакал, рыдал, рычал… Но когда он в последний раз произносил человеческую речь? — К-к-кто?..

 

Неожиданно он вздрогнул; затравленный, оживший взгляд метнулся в сторону двери. Сколько времени он провёл, уставившись в поверхность тяжёлой стали, сколько раз чуть не содрал ногти, пытаясь сделать что-нибудь с замком. Эта дверь, эта ненавистная как всё в этом месте дверь…была открыта. И тут же вслед за этим хлынули ощущения и эмоции совсем недавние — этот же взгляд уставился на незнакомца, который… который попытался…

 

Он подавил рвотный позыв, скрутивший живот в тугой узел. Нет, не время. Бежать, бежать отсюда — пока дверь ещё открыта. Пока не вернулся он.

[xxx_666_INITIAL_ER_666_xxx]

Его слова заставляют её едва поезжиться на месте, словно от укола в самое сердце. Легкого, едва ощутимого, но все же достаточно сильного, чтобы не отрицать его. Нет. Дело не в ритуале. Дело не в том, что он везет её домой. Дело даже не в том, что он не меняется. Не в том, что он отказывается ей рассказать то, что знает. «Я и моя возлюбленная» — как же без этого. Он был слишком идеален. Слишком, чтобы не найти себе кого-либо. Петра никогда не заводила отношения на работе: ни с кем из моделей, хотя некоторые были подобно Ахиллесу. И всё же. Нет. Никогда. Слишком много проблем. Постепенно же, днем за днем, они становились ей противны: восторг раз за разом утихал всё быстрее, и очень скоро ничего кроме равнодушия она не испытывала.

 

— Вы же понимаете, — говорила Петра спокойно, — что если хотите, чтобы я запечатлела эти мгновения на фото — то подобное идет по совсем иной расценке?
С несколькими дополнительными нулями. Стоило бы добавить.
— Полагаю, Стефан показывал вам.
Конечно, деньги для него не проблема. Конечно. Конечно.
— И я могу попросить кое-что помимо денег, — проговорив это, она замолкла и отвернулась к окну, всем своим видом отвечая, что на этой ноте разговор окончен. Излюбленный прием, чтобы набить себе цену.

 

Деловой центр постепенно сменялся иными районами; улицы, вычищенные до блеска, дорогие бутики с их дешевой рекламой, рестораны, биржи, конторы — сколько всей грязи хранилось под их оберткой. Каким же фальшивым казался этот мир. Этот город. Она сама. Петра едва прикрыла глаза, облокотившись на сидения, тяжело вздыхая. Невзначай она открыла окно: стало душно, невыносимо душно.

[Лорд Байрон]

Доктор, Солдат и Убийца
 
Мир - это всего лишь клетка, клетка из которой нет выхода, за которой ревет пламя и воют дикие звери, бьющиеся в двери, молящие чтобы отворились двери, они сворачивают себе шеи и ломают ноги в попытке спастись через окно. Мир - это всего лишь клетка, за прутьями которой ничего не видно. Потому что люди не способны видеть с закрытыми глазами. 
 
Слой за слоем фальшивка разлагается, обнажая истинную суть вещей - цвета становятся более мрачными, предметы вокруг приобретают необычайную резкость, становятся более реальными. Обоняние, слух, осязание - все звучит иначе, словно до этого момента вы воспринимали реальность через упругий барьер, приглушающий любые ощущения, а теперь он был разрезан, впуская полноценность в окружающий мир. Земля вокруг кинотеатра оказывается усеяна сожженными остатками, тянущими свои обгорелые руки к столь близкой свободе. В попытке бежать люди смогли выбить дверь, но было уже слишком поздно, и их трупы сбиты в кучку рядом с дверью, так никогда и не достигнув спасения. Мертвецы пытались бежать через окна, но теперь от них остались лишь пронзенные кусками стекла тела, свисающие с оконных рам. С верхних этажей здания, где располагался небольшой ресторан, все ещё валил черный смог, будто спустя все это время там что-то ещё могло догорать. И лишь на едва держащейся двери был выжжен болезненно знакомый символ. И надпись:
 
"Ответы на твою судьбу лежат впереди."
 
Но потом... потом Гловер чувствует привкус железа во рту. Он пытался смотреть в Бездну слишком долго, и та посмотрела в ответ. С гулом и скрежетом ещё один слой Иллюзии  разрывается на части, впуская вместо себя нечто иное. Воспоминания горящих трупов приобретают омерзительные лица, некоторые из них превращаются в невозможную комбинацию из человеческих тел и машинных деталей, с крюками и лезвиями вместо рук, и закрывающими обнаженные тела пластинами железа. Лица этих странных гибридов были покрыты шрамами и изуродованы, а в остекленевших глазах застыла ненависть ко всему и вся. 
 
Тишина повисает вокруг измазанного кровью и человеческими внутренностями кинотеатра, пожар в котором никогда не был случайностью.

[Душелов]

Наследник

 

Даррен прижал ладонь к едва кровоточащему укусу, другой рукой приводя себя в порядок. Он с довольной ухмылкой наблюдал за ничтожными попытками девушки отдалиться, прикрыть свою наготу. Пару мгновений назад ее это, казалось бы, ничуть не беспокоило. Разительная перемена. Прямо-таки перевоплощение. Мог ли он считать, что своими стараниями вернул девушку к жизни? Как в той старой-доброй сказке про спящую принцессу, что читал ему Мартин перед сном в далеком детстве. Теперь она стала напоминать человека, и было возможно взглянуть на содержимое ее головы самым наибанальнейшим образом:

— Мое имя — Даррен Деон фон Ванн, можно просто — Даррен. Находимся мы сейчас… в гостях у моего брата, Николаса, — мужчина старался говорить как можно спокойнее и дружелюбнее, стараясь не расхохотаться от нелепости ситуации.

 

Короткая передышка остудила кровь и позволила трезво оценить сложившуюся ситуацию. Даже если Николас обещал явиться лишь к вечеру, не стоит задерживаться в этом подвале, время играло против них. Его горничная наверняка заканчивает готовить обед и вскоре начнет искать пропавшего гостя, кроме того, дым могли заметить другие слуги. Кто знает, что уже поджидает их наверху? Данный момент не подходил для дальнейших наслаждений ни местом, ни временем, ни возможностями. Можно будет продолжить позже. Мужчина не взял с собой ни ножа, ни скотча, а без них в процессе извлечения прекрасного возникали серьезные осложнения. Позже. Нужно взять все под контроль и убраться отсюда. Найти подходящее место, где им никто не помешает. Отчего-то Даррену казалось, что она сможет его понять. Кто, если не она?

 

Следовало убедиться, что эта красавица не намерена носиться голой по поместью и будоражить персонал. Однако, у Даррена не было уверенности в том, что девушка вообще его услышала или поняла смысл сказанного. Она неотрывно глядела на искалеченную дверь, припавшую к ступеням, что вели наверх, прочь отсюда. Заметив, что нагота мешает ей успокоится, он аккуратно снял рубашку и медленно, без резких движений, словно дикому зверю протянул одежду пленнице.

 

— Не бойся, я не трону тебя и не позволю больше никому к тебе прикоснуться, — бессовестно лгал аристократ. — Прошу меня простить, я всяко пытался привести тебя в чувство, но эффективным оказалось лишь... крайнее средство. Нам с тобой нужно уходить отсюда, пока не вернулся Николас. Ты с ним уже успела хорошо познакомиться, а я пока не готов узнать эту сторону его личности. Скорее, надень это и пошли. В особняке полно преданных ему людей, но я знаю место и знаю, как выбраться отсюда. Я выведу тебя. И тебе, и мне стоит на время укрыться и во всем разобраться, и я знаю одно подходящее убежище, — ласковым тоном выдавал ложь за истину Даррен, смешивал правду с вымыслом в чаше ее ожиданий и надежд.

 

Какая разница, что он знал лишь на толику больше, чем сама пленница?

 

Если можно было добиться желаемого словами, не было смысла все усложнять и тащить свой трофей на себе? Девушка в состоянии идти за ним самостоятельно.

 

Навстречу своему спасению. Навстречу уготованным им для нее откровениям.

 

Даррен заглянул за дверной проем. Лестница еще была пуста. Почти пуста. На нижней ступени восседал Барс и лениво наблюдал за живописной сценой своими бесстыжими зелеными глазами. В ожидании ее ответа мужчина с улыбкой произнес:

 

— Конечно, ты можешь остаться тут, если хочешь. Не спасать же тебя насильно.

Ложь. Сплошная наигрязнейшая ложь.

 

— И если ты все же сможешь довериться мне, скажи: как твое имя?

Изменено 21 августа, 2019 пользователем ЛакеДушеГончеТаб