Kult - Divinity Lost

[Лорд Байрон]

Сломленный

 

Служитель не кричит от боли, когда нож с чавканьем входит в его живот, прорезает его кишки, мешает желудочные соки с кровью. Не дергается, не начинает кашлять кровью, не пытается отшатнуться и вытащить нож из себя. Вместо этого он смотрит на тебя из-за своей черной вуали. Смотрит без злобы и без ненависти, ты не чувствуешь агрессии или страха - только решимость. Он собирался убить тебя, но не потому что он хотел тебя убить. Он хотел убить тебя, потому что иначе ты останешься безнаказанным.

 

Он подается вперед, и ты чувствуешь как человеческая плоть облепляет твои пальцы. Кровь стекает по ладоням и капает на пол, орудие Луны с чавканьем продирает себе путь сквозь плоть. Твоя воля сталкивается с его волей, в состязании без победителей и проигравших. Под его вуалью скрывается шепот голоса, который не может принадлежать смертному. Шелест сотен движущихся ног омерзительных насекомых. Сорвать эту вуаль, показать лицо безликого мстителя миру. Лишить его права на анонимность, заставить вершить тёмные дела с ясным ликом.

 

Он вонзает своё грубое оружие, не идущее ни в какое сравнение с благословленным Ей клинком. Бьет быстро и точно, ты не успеваешь отшатнуться вовремя, и он словно ударил своё зеркальное отражение, идеально копирует твой удар. Боль приходит спустя удар сердца. Позади трещит железная дверь. Мимо мелькают фигуры Шульц и Гловера. Откуда ты знаешь его имя? Осталось мало времени. Нужно бежать. Нужно сорвать с него вуаль. Нужно показать истинное лицо этого мерзавца миру.

 

 

Ученая и Ветеран

 

Со стуком дверь закрывается позади, и окружающий мир тонет в непроницаемой темноте. Ужас - что если вы только что попали в место, где есть вход без выхода, где есть лишь тьма? Страх - щит храбреца. Ужас же иррационален, он не поддается никаким логическим цепочкам, ломает человеческий мозг, сдавливает его как многотонный пресс. Огонь зажигалки выгрызает из темноты кусок стены. Имена, написанные разными руками. Имена, вырезанные разными инструментами. Сотни перечеркнутых имен украшают каждый миллиметр стен в этом маленьком помещении, где вы едва можете стоять, не прижимаясь друг к другу. Жарко. Душно. Тесно.

 

Стены тут тоньше, чем в основном зале, и если приложиться ухом - можно услышать гам голосов. Шум города. Шум города?

 

Фонарик телефона выхватывает из темноты единственные два предмета тут: стол и пьедестал с книгой. Сотни страниц. Символ на обложке - тот же символ, что был вырезан на распятых телах; тот же символ что украшал алтарь. Книга ответов - или вопросов? Скрывались ли в ней тайны этого мира или ужасы, не поддающиеся воображению?

[xxx_666_INITIAL_ER_666_xxx]

Гром, стрекот сотни тысяч мелких сверчков, не более чем эхо в недавнем воспоминании, заглушал какофонию звуков этого места. Петра не чувствовала ничего: ни своего тела, ни чувства реальности происходящего, эмоций, страха, жжения на лбу, что вот-вот должно было свести ее с ума от невыносимой агонии. Ничего. Всё, словно Великий Пожиратель, Смерть, Ничто, Обливион, Бездна — всё тлело в её сознании в сравнении с той сумасшедшей печалью, что медленно пожирает изнутри подобно паразиту, смакующим гнилое, тухлое мясо. Она чувствовала это. Чувствовала под подушечками пальцев: глубокую трещину в дешевом пластике. Разбитую линзу. Одну? Две? Работает ли электроника?

 

Петра Линдберг подняла взгляд, виновато, несколько обреченно. Не из-за слов других, презрительного тона или великолепием хозяйки этого места. Из-за вины перед своим… фотоаппаратом. Боже, что за бред. Бред. Бред. Бред, который сейчас выглядел как нельзя более логичным во всем хаосе происходящего. Быть может, то сознание пыталось отыскать точку опоры для… для чего-то. Хотелось плакать. Влага медленно собиралась в её глазах. Кто-то обратился к ней и Петра наконец вырвалась из цепких лап саморефлексии и отчаяния — только чтобы отступить на шаг назад от удивления.
— Что? — она смотрела на мужчину, рука ее дрогнула, нажимая на кнопку фотоаппарата. Щелчок. Ничего не произошло. Ничего. Еще раз. Еще. Нервный тик? — Вы сорвали мне фотосессию. Вы сорвали мне ее, мне нужно было одно фото, одно завершающее. Кто вы вообще такие?, — сердце начало биться в диком темпе от злости и безнадеги.

Она думала — она была одержима — фотографией даже в столь диком месте? Не такая ли навязчивая идея была ли признаком сумасшествия и безумия?

Была. Пока демонесса не заговорила, и тут же Петра замолкла, словно податливый зверек. Она не смела ту перебивать — почему-то, толком не понимая этого порыва. Лишь слушая, словно послушный раб.

 

Город, ритуалы. Бред. Бред. Всё бред — всё бред. Щелк. Щелк. Щелк. Он не работал. Не было вспышки. Не было ничего. Просто тьма. Ничего более. Ничего. От этого было больно. Кровь. Кровь? Кровь. Алая, терпкая, теплая, едва отдающая железом на кончике языка, жидкость. Кровь на улицах. В квартирах. Везде. Это было бы так интересно. Просто чтобы сфотографировать. Запечатлеть. Кровь — то, что течет внутри наших вен, то, что питает нас. Нас всех. То, что делает нас живыми. Так быть может и… улицы, и город она сделает реальныи? Истинными в своей грязи. В невежестве. В безнадеги. Смоет, сожжет, испепелит всю пластмассу, всё горечь, всю рябь.

Петра слушала. Слушала внимательно, щелкая, как нервный тик, фотоаппаратом — тем, что от него осталось. Щелк.
Щелк.
ЩЕЛК.

[Аполлинария Моргенштерн]

Нет никаких выборов. Они — продукт здравомыслия. Они принадлежат ложному миру. Они — иллюзия. На самом деле существуют лишь порывы, исходящие из нечеловеческих глубин. Они — порождение безумия. Они принадлежат изнанке. Они — истина.

Они взывают к Майку сотней мышечных спазмов. Не дают думать. Не оставляют и доли секунды, чтобы принять решение. Всё уже выбрано за него. Нутром. Душой. Естеством.

Нельзя ни бежать ни принять поражение. Он должен сражаться и победить. Проявить торжество воли. Торжество человека над тварью, пришедшей извне.

Он — луч лунного света, разрезающий полуночную тьму. Он — лезвие, со свистом, рассекающие плоть. Он — герой, которого заслужил этот мир.

Он — Майкл Мун, психически больной, опасный для общество и самого себя.

Сотрясающая тело боль вырывается из глотки Майкла клокочущим хохотом. Он не даёт твари права на торжество. Не сегодня. Пока он ещё жив. Он не даст ей наслаждаться превосходством. Он сломан, будто ненужная игрушка. Но поэтому и может победить. Ведь то, что уже сломано, не получится сломать снова.

Сотрясается и мир вокруг, растекаясь смазанными образами и звуками, смысл которых тонет в реке кипящей боли. Майк понимает, что выиграл время остальным. И это радует его, заставляет ликовать. Но в то же время повергает в печаль. Он надеялся на помощь, а не принятие жертвы. Но будь что будет. Просто будь что будет.

Захлёбываясь хохочущим клёкотом, Майк хватается за вуаль, что скрывает от мира лицо служителя, а потом дёргает изо всех сил. Он откроет миру лицо, а потом изуродует его, яростно изрезав ножом. Он заставит служителя выть от злости, боли или чего угодно. Лишь бы не было больше этого ужасного, невыносимого, сводящего с ума спокойствия.
 

Изменено 21 августа, 2019 пользователем Аполлинария Моргенштерн

[Perfect Stranger]

Книга ответов - или вопросов? Скрывались ли в ней тайны этого мира или ужасы, не поддающиеся воображению?

 

Слишком много стресса, чтобы сейчас размышлять об этом. Джеймс дышит тяжело, надрывно, словно пробежал несколько километров, и огонек зажигалки дрожит. Он был человеком действия, человеком момента "здесь и сейчас", по крайней мере, когда его не донимали призраки прошлого, кошмары, остающиеся поутру на коже подобно липкой паутине, когда не было тишины и пустоты, в которой мысли множились, как тараканы. Обстановка, располагающая к воспоминаниям, вызывала в нем почти физическое отторжение. Но когда нужно было принимать решения, быстро и эффективно, Гловер ощущал себя намного более живым.

 

Когда он действовал, можно было почти не думать о последствиях. Такими ли принципами он руководствовался, когда...

 

Нет, надо оборвать, пока не началось снова. Пока он снова не начал душить себя чувством вины, стягивающимся на шее, как удавка из шнурка армейских ботинок. Подойдя к книге, мужчина чуть наклонился и принялся пролистывать страницы, едва пробегаясь глазами по их содержимому. Звук шелеста старых листов перемежался с едва слышимым гулом машин, потрескиванием неоновых вывесок и уличных фонарей, сливающимся в единую какофонию звуком городской жизни. Если бы Джеймс не вспомнил вовремя о том, что он должен был вернуться живым — хотя бы ради Крис, Бесси и Дэвида — возможно, он остался бы там, с Майком. Если бы сейчас рядом не стояла напуганная Ребекка, он остался бы с Майком и Служителем, просто чтобы доказать самому себе, что способен на большее. Однако обстоятельства всегда были сложнее, чем ему бы хотелось.

 

Оставалось только надеяться, что Майк выживет. Он был хищником в мире овец, как и Гловер, и почему-то казалось, что он и сам это прекрасно осознавал.

[Лорд Байрон]

Сломленный

 

Его лицо отвратительно. Его лицо гнило, как сгнила его душа, полностью поглощенная злобой за прошлые обиды. Но было ли это лучше, чем иметь изорванные в клочки душу, полную дыр, ведомую лишь светом Луны? У тебя не было ответа на этот вопрос. У тебя был нож и жажда крови. 

 

По его лицу бегают пауки. Мерзкие восьминогие оплетают его лицо прочной сетью заблуждений. Одно из существ поворачивается к тебе и смотрит громадным глазом, напоминающим объектив фотоаппарата. С полным первобытной ярости криком ты вонзаешь своё оружие ему в глаз, в тот же миг лопнувший и стекший по лезвию ножа. Ты прокручиваешь рукоять в руке, давишь вперед. Его маска из спокойствия разлетается по всей комнате фарфоровыми осколками. Служитель кричит, истерично вопит, взывает к богу, имение которого ты не знаешь, молит Самаэля, чтобы его смерть была отомщена.

 

Очередной плачевный вскрик боли и ничтожества застревает в глотке, когда ты начинаешь бить рукоятью по его черепу, до тех пор, пока не раздается хруст. И снова. И ещё раз. Перехватываешь нож и бьешь между трещин в кости, раз за разом, пока от его головы не остается лишь каша из мозгов с приправой из осколков черепа. 

 

Ты был убийцей. Тебе нравилось убивать, наслаждаться обрыванием нити чужой жизни. Тебе нравилось, как поет пролитая кровь, как её аккомпанируют бьющиеся в предсмертных конвульсиях жертвы.

 

Металлическая громада вылетает и трое заходят в храм Мщения. Обнаженный безумец взмахивает металлической перчаткой, "пальцы"-лезвия которой впиваются в его настоящие пальцы, и запихивает руку во внутренности раскрытого металлическими крюками живота, извлекая из собственных внутренностей револьвер. Двое лишенных разума и воли солдат не ждут его - один бросается вперед и влево, тут же занося свой боевой нож, на лезвии которого было пять засечек, его товарищ в тот же момент вскидывает свою винтовку. Они действуют слаженно, слишком слаженно для людей, словно у них был один разум на двоих - или не было разума вообще, лишь отработанные до отупения действия. Ты был убийцей, но они были солдатами.

 

А солдат учат побеждать врагов. 

Изменено 21 августа, 2019 пользователем Лорд Байрон

[Adenauer]

Иррациональный ужас, гнездящийся в первобытных кошмарах человечества. Когда тьма смыкается над головой, когда хищник преследует тебя в высокой траве саванны, так и норовя запустить когти в твою податливую плоть. Ты — лишь метровый гоминид, он — твой единственный естественный противник — саблезубый лев. Проходили тысячи лет, гоминиды превратились в людей, а саблезубые львы навсегда растворились в водах тысячелетий. Однако ужас остался, пусть и саванны сменились узкими коридорами, пропахшими пластиком и засохшей кровью.

Они не были хищниками, они были всё такими же жертвами, когда все инструменты цивилизации вылетали из их рук и перед лицом оставалась лишь окровавленная морда древнего врага.

 

Ребекка давала себя увести следом, не сопротивляясь, лишь перебирая ногами и стараясь не упасть на ходу. Страх не полностью парализовал её и когда за спиной захлопнулась дверь — резкий звук заставил доктора Шульц сбросить оцепенение. То, что происходило вокруг было слишком реальным и, одновременно, слишком сюрреалистичным. Этому должно было быть объяснение. Какой-то набор законов, объясняющий это, но скрытый от пытливых глаз. Какой-то заговор, опутавший их мир точно липкая плотная паутина, не дающая рассмотреть за белесыми нитями настоящее лицо реальности.

 

Что это было? Секретные правительственные или корпоративные эксперименты? Какие-то порождения лабораторий или следствия контакта с параллельными измерениями? НЛО было порождением психозов восмьидесятых, однако сквозь стресс и духоту до Ребекки долетали осколки воспоминаний, лекций о том, что их мир может быть не один. Что их мозг своеобразно фильтрует огромное количество сигналов, оставаясь слепым ко всем остальным. Что если они смогли преодолеть этот барьер? Что если в человеческом сознании был этот скрытый потенциал?

 

Поток мыслей прервала резкая остановка. Ребекка оглянулась по сторонам и напряжённо стала вслушиваться. Сигналы машин, скрип механизмов, бормотание толпы. Где-то рядом, где-то за стеной. Женщина медленно приблизилась к одной стороне комнаты и коснулась шероховатой изрисованной и изрезанной поверхности стены подушечками пальцев, ощущая под ними едва ощутимую вибрацию от гула и бесконечного движения.

— Слышишь? — в спёртом воздухе слова давались тяжело, а тело даже под тонкой белой рубашкой покрывалось липкой испариной.

 

Ребекка бросила взгляд на Гловера, ища подтверждение в его глазах. Подтверждение того, что она не сошла с ума.

Но была ещё одна вещь, неумолимо тянувшая на себя всё внимание. Книга. Загадочная книга, расположенная тут по какой-то задумке. Что это? Зачем она здесь? Мелкими шагами Ребекка стала приближаться к постаменту. Бумага под её руками зашелестела и серые глаза жадно впились в строчки пляшущего текста.

Изменено 21 августа, 2019 пользователем Adenauer

[Perfect Stranger]

— Слышишь? — в спёртом воздухе слова давались тяжело, а тело даже под тонкой белой рубашкой покрывалось липкой испариной.

 

— Да. Мы все еще в старом кинотеатре, — медленно покачал головой Джеймс, чуть отходя назад. Ничего полезного в книге он не нашел, да и читать при таком свете было почти невозможно; но, наверное, доктор знала, что делала. — По ту сторону все еще Чикаго. По крайней мере... — он поднес руку к брови и почесал ее, будто пытаясь убедить в этом самого себя. — Я так думаю. Есть что полезное? — кивнул на том, вслушиваясь в звуки борьбы и выстрелов позади. Они звучали приглушенно, доносились, словно через толстую кирпичную стену, но по-прежнему продолжались. Это означало, что Майк все еще жив. Как и то, что в дверь, в которую вошли они с Ребеккой, еще никто не начал ломиться. Мун выиграл для них время разобраться в том, что происходит — и, возможно, найти какой-то выход, и за это Гловер был ему благодарен. А если тот проиграет...

 

Никто никогда не побеждал вечно. Нужно было торопиться. Пока Ребекка изучала книгу в неверном синеватом свете своего мобильного телефона, капрал принялся оглядывать комнатку чуть более пристально; оранжеватый, теплый свет зажигалки "Зиппо" выхватывал из мрака сырые каменные стены, напоминавшие о казематах в каком-нибудь средневековом замке, но больше ничего не было. Он попытался найти хоть что-нибудь еще — ключ, люк в полу, заколоченное окно, что угодно, что могло бы послужить подсказкой или, на худой конец, выходом отсюда. Если Майк проиграет, вся эта толпа обезумевших мертвецов, чудовищ, порожденных больной фантазией местного божка, ринется сюда и они окажутся в тупике. Сражаться, будучи загнанным в угол — худшее сражение, если спросить любого, знавшего об этом хотя бы чуть.

[Лорд Байрон]

Ученая
 
Книга сделана из кожи людей, даже страницы, неведомым образом человеческий эпидермис был обработан столь тонко, что на первый взгляд его не было отличить от кожи, сдираемой с детей природы людьми, оставляющими позади лишь обнаженные деревья, которые мы потом пускаем в цикл уничтожения нашей планеты. "Быть может, это не самая худшая альтернатива", - приходит на ум не прошенная мысль, когда ты проводишь рукой по ниткам из тонких светлых волос. Странная мысль, словно чужая.
 
Тот кто не совершит свою месть в течение двух лет после клятвы будет поражен гневом Самаэля. Дающий клятву обязуется вернуть все долги обидчикам в равном или превышающем размере. Убитый обидчик всегда навсегда вычеркивается из клятвы, ибо нет наказания больше, чем лишение жизни. Имя жертвы должно быть упомянуто в клятве прямо, вместе с причиной мести.
 
Ты перелистываешь страницу. Самаэль покровительствует Возмездия, стремительного, решительного, в сто крат более жесткого и более справедливого чем те несправедливости что породили его в нашем и остальных мирах. Самаэль покровительствует всем и каждому, кто поклоняется ему в поисках наказания за причиненную боль, телесную и душевную. В глазах нашего повелителя нет обиды слишком маленькой, случая недостаточно важного. И мы, верные его рабы, должны подражать ему и наставлять паству свою делать то же самое. 
 
Ты перелистываешь страницы одна за другой.  Имена, описания мест и случаев, великих и малых, ещё больше имен. Кляты тянутся одной вереницей, и незачеркнутых имен жертв примерно столько же, сколько и тех, для кого кара так никогда и не наступила. Собрание клятв в возмездии - вот чем была эта книга. Сюда приходили люди, чтобы это божество дало им сил сделать то что они считали справедливостью, и уходили с обещанием принять адскую кару в случае неудачи.
 
Ты видишь имя Майкла Муна, но не единожды - дважды. В первый раз он появляется как дававший клятву отомстить - Ханна Найклз, с причиной тщательно перечеркнутой карандашом сотни раз. Во второй раз он появился в качестве жертвы отмщения, но как имя мстителя, так и обида, которую ему причинил Мун кто-то аккуратно вырезал из сборника. Сердце пропускает удар - неужели душевнобольному что-то угрожало? Или уже было слишком поздно, и мести так и не свершилось?
 
Ещё несколько страниц перелистываются уже словно сами по себе, ибо твой разум занят мыслями о Майкле, который, судя по звукам, продолжал сажаться по ту сторону. Солдаты-автоматоны вместе с обезумевшим мучителем наверняка уже ворвались в комнату. У Майкла не было никаких шансов против троих. Или были? Учитывая те вещи, которые были в его досье...
 
Джереми Коллинз - Ребекка Шульц,
 
Ты переворачиваешь страницу обратно, безумным взглядом начинаешь бегать по тексту. Ничего, ни на этой странице, ни на нескольких ближайших. Но ты видела, ты точно видела там имя Джереми и своё. Не могло же тебе показаться именно это из ниоткуда? Ты ведь не сходишь с ума? Но не лучше ли сойти с ума, чем знать, что возлюбленный хочет тебя убить?
 
Ты не видишь нигде своего имени. Оно только что было в самом центре листа из человеческой кожи. Изменено 21 августа, 2019 пользователем Лорд Байрон

[Perfect Stranger]

Del

Изменено 22 августа, 2019 пользователем Perfect Stranger