...Сон был не похож на предыдущие. Снова. В отличие от тревожного затмения, нашедшего на столицу подобно гигантской, невидимой волне, вокруг Крауфорда были обычные каменные стены. Стены его собственного замка, однако на них не было ни картин, ни гобеленов, какими замок был вдосталь украшен в реальности. Голые и холодные серые камни были покрыты тонким, поблескивающим слоем влаги, ковры свернутыми трубками ютились в углах, а мебель, отодвинутая от центра комнаты, была накрыта толстым сероватым полотном. Комната выглядела так, словно в нее еще не въехали новые жильцы — а может, ее уже давно покинули. Возле стрельчатого окна, украшенного незнакомым прежде Жрецу витражом, стояло кресло-качалка: единственный предмет мебели здесь, не выглядевший серым и безжизненным, напротив, оно блестело темным вишневым деревом и чуть поскрипывало при движении.
В качалке, как поначалу показалось Крауфорду, сидела собственной персоной его супруга — он видел ее длинные блестящие волосы, рассыпавшиеся волной угольно-черного по спине; видел знакомую длинную ночную рубашку из шелковой материи, страшно дорогой и доступной лишь самым богатым леди в Империи; видел даже ее излюбленное ожерелье из тонкого серебряного переплетения нитей с аметистом. Она сидела неподвижно, только кресло иногда раскачивалось туда-сюда, будто девушка толкала его ногой.
Впрочем, когда она повернула голову и посмотрела на своего ночного гостя, все иллюзии рассеялись; это была не Присцилла. У Присциллы Авгур не фарфоровая кожа, твердая и холодная даже на вид. У Присциллы Авгур не стеклянные глаза, искусно вырезанные из аметиста, у нее нет чуть поскрипывающих шарниров на шее, пальцах, коленях. И у нее нет этой застывшей, едва заметной полуулыбки на густо выкрашенных алой краской губах. Краска чуть потрескалась, но перед Крауфордом сидела самая реалистично выполненная, прелестная кукла в рост человека, созданная по образу и подобию его жены.
Кажется, Дракон Таинств уже прочла его мысли, иначе как объяснить, что сцена, сформированная её разумом, предстала именно в таком виде? И как всегда, прежде чем образ станет ясным и начнёт доносить мысль, надо в него вникнуть. Верховный Жрец молча обошёл качалку с куклой вокруг и остановился, озираясь в "опустошённом" помещении. Какое сообщение может нести за собой убранная комната? А пустые коридоры? Вопросы. Они всегда присутствовали в этих снах.
— В чём смысл? — спросил Авгур в пустоту. Предполагало ли это изображение, что его супруга не личность, а всего лишь игрушка? Разикаль была здесь, она всегда была здесь. Смотрела и затем показывала, говорила и слушала. Её территория.
— Ты пришел задать вопрос, — отозвалась Присцилла из фарфора, чуть открывая рот на шарнирах. Выглядело это довольно жутко, учитывая невероятное сходство с настоящим человеком, но движения выдавали бездушный механизм. Быть может, именно такими были для богини все смертные. Просто механизм, инструмент, кукла для того, чтобы играть в свои божественные игры. — Я это чувствую. Но ответ необходимо заслужить. Помнишь ли ты, что увидел в день затмения? Что я сказала тебе тогда?
— Тогда было сказано много слов, — последовал ответ Жреца. — О забытой сестре, о балансе хаоса и порядка, об удобрениях для Сада... о том, что я должен смотреть дальше пещеры смертных.
Перед последним вариантом была выдержана небольшая пауза. Крауфорд догадывался, что речь пойдёт именно об этом. Всю его заботу о супруге Разикаль должна была видеть как незначительную мышиную возню, совершенно бессмысленную и бесполезную на том уровне, где находилась сама богиня. Вполне возможно, что Присцилла уже даже сделала всё, чего хотел Дракон. В таком случае она вполне могла рассматривать жену Жреца как отработавший себя инструмент. Да, как ту самую куклу.
— Правильно. Ты по-прежнему мыслишь, как смертный, но я не виню тебя в этом, — качнула головой фарфоровая леди Авгур. Послышался сухой щелчок, и тихий скрип кресла, в котором она покачивалась, глядя в пустое окно, ведущее в никуда. В сырую, дождливую вечность, из которой не было выхода. — Однако, чтобы потешить твое любопытство, я скажу тебе, в чем дело. В тот день, день затменя, день хаоса и безумия, древние приносили в жертву девушку. Обычно это была самая красивая телом и самая чистая душой юная дочь своего варварского народа, которую только могли они найти среди своих соплеменников. Стать жертвой Зазикель, дракону хаоса, было столь же страшно, сколь и почетно; они считали, те люди, что богине, носившей тогда совсем другое имя, не было большей радости, чем заполучить подобную душу в свои владения. Эти верования, конечно же, имели мало общего с реальностью, но и недалеко ушли от нее. В тот день смертная с кровью древних служителей Зазикель должна была принести часть своей души в жертву ради того, чтобы вернуть утраченную суть мертвого божества, дав ему новое тело и новую жизнь. И, прежде, чем ты спросишь, я отвечу и на следующий твой вопрос: есть лишь один способ сделать душу смертной жертвы снова целой. Я могу поглотить силу Зазикель, сделав ее частью себя, вместе с душой смертного, слившегося с этим осколком в единое целое. Когда у смертного проявится дар к магии — а он обязательно проявится, и будет сильней, чем у самого Маркуса Селестия — я возьму его силу, я возьму смешавшуюся под кровавым солнцем кровь, и я возьму созданную и перерожденную душу. Его тело станет моей новой маской, сила древних кровей станет моей, сущность Зазикель растворится во мне, как растворилось то, что осталось от Лусакана. Тогда я верну то, что она украла, смертной жертве.
Кукла повернула голову и посмотрела своими глазами-аметистами на Верховного Жреца, и он почувствовал, что все это вело именно к данному разговору. Все намеки, все приготовления начиная от того самого момента, когда Богиня посоветовала ему брак с наследницей не очень богатого и полузабытого дома. Ее интересовал Тенебрий, как способ многократно расширить собственную личность — и собственную силу, как когда-то Ужасный Волк пытался поглотить Андруил, но потерпел поражение. Однако зачем Разикаль, и так самому могущественному существу в Тедасе, нужно было еще больше силы? Кажется, будто бы почувствовав эти мысли, кукла добавила:
— Есть и еще одна угроза, помимо того, что идет с Севера. Вор, укравший часть души Лусакана, прячется от моего взора где-то в Тени. Он достаточно умен и хитер, и имеет достаточно сил, чтобы ускользать от меня. Пока он жив, Империя всегда будет в опасности — и ты, и даже я. Я хочу вернуть то, что украл этот смертный, и устранить угрозу. Это куда важней ваших смертных привязанностей и чувств, хоть я и нахожу их порой забавными и интересными. Если же ты думаешь, что род твой прервется, то я скажу тебе следующее: как только ты станешь тем, кто может смотреть на солнце, не закрывая глаз, я скажу тебе, как обмануть смерть. Магия крови может замедлить ее разрушительный процесс, но никогда не остановит его.
Какой омерзительный выбор: жена или сын. Один из тех, перед которым не захочет вставать никто из смертных. И хотя внутренне Крауфорд понимал, что из этого было бы выбрать логичней, менее мерзким выбор не становился. Особенно учитывая, какие мысли иногда возникали у Верховного Жреца за пределами домена своей покровительницы. Далекоидущие последствия, имеющие влияние даже на настоящее. До чего же всё скверно...
Взгляд Жреца ушёл с куклы куда-то в сторону.
— Если маской станет, допустим, новый сомниари, то сможет ли его сила сравниться с могуществом осколка Зазикель? — серьёзно и глубоко размышляя над чем-то, спросил Авгур.
Любопытство. Эта эмоция прозвучала в голосе, но не проявилась ни на лице, ни во взгляде — и неудивительно. Куклы не умеют улыбаться или плакать, а их глаза — всего лишь стекляшки. Глядя на это застывшее, ненастоящее лицо, можно было начать задаваться вопросом, а так ли на самом деле важна леди Авгур, или она выполнила свое предназначение и теперь от нее можно избавиться, как от настоящей куклы, слишком потрепанной, чтобы продолжать ее хранить? Только сейчас Жрец заметил, что из-под начесанных волос на лоб сползает глубокая трещина, от которой в разные стороны, будто ранние морщины, расходятся трещинки поменьше, словно куклу кто-то хорошенько приложил головой о стену.
— Возможно. Нелегко будет найти мага, который мог бы сравниться с ним, но сущность Зазикель вернулась. Мир всегда был добр к ней, всегда принимал хаос как часть мироустройства. Кто знает, что может случится? — из-за приоткрытых губ, с которых сползала старая алая краска, раздался тихий смешок. — Ты ведь понимаешь, что это значит?
Ему еще предстоял такой долгий путь. Но Разикаль, принимая разные формы, изменяя Тень вокруг себя в малейших деталях, пыталась вести его, словно слепого старика ведет за руку молодая воительница, чтобы дать ему почувствовать запах ветра в ивах, вкус свежего молока, ощутить воду реки под ногами. Понять, что значить жить. Крауфорд должен был научиться смотреть на солнце, будучи изначально человеком, прожившим всю жизнь во тьме. Этот процесс был долгим и кропотливым, но пока что, похоже, богиня верила, что он именно тот, кто сможет сделать невозможное. Тот, кто окажется сильнее Маркуса, сильнее любого из ныне живущих жрецов и жриц, магов и магесс. Однако финальный выбор принадлежал ему. Как и прежде, в незапамятные времена, когда Древние Магистры говорили с Тени с богами и слушали их, учились темной магии, рвущей пространство, время и саму жизнь и плетущей ее нити в нечто новое и бесформенное; когда Магистры соблазнились обещаниями невероятной власти и божественной силы и отправились в Черный город, а вернулось оттуда уже нечто совсем другое, и тогда финальный выбор принадлежал им. Даже боги не моги заставить их совершить поступок, ставший проклятием всего мира.
И Разикаль также оставляла выбор за Крауфордом, своим верным Жрецом. Всегда.
Только именно сейчас на развилке с очередным выбором Жрец ощущал не свободу и возможности, а плен. Куда не пойдёшь — везде найдёшь поражение. Будь Крауфорд отрезан от всего мирского и смертного, это всё напомнило бы лишь подъём на очередную ступень по пути возвышения, но свою человечность он не отверг. А станет ли? Близость к Древнему Богу давала такие возможности, о которых не мог мечтать никто из обычных смертных. Знания, сила, прозрение, власть... судя по всему даже бессмертие. Сколько людей готово бы было рискнуть всем, чтобы оказаться на месте Авгура? Наверняка больше, чем кто-либо может предположить.
— Понимаю ли... — продолжая пребывать в задумчивости, ответил Жрец. — Могу лишь предполагать.
— Это единственное, что вы, смертные, можете делать. Предполагать, — Разикаль покачала головой, и послышался противный, тонкий скрежет, как от поворота ржавого ключа в замке. — Когда ты перестанешь предполагать и начнешь знать, когда ты начнешь понимать вместо того, чтобы гадать… тогда ты сможешь подняться над тем, кем являешься сейчас. Я выбрала тебя потому, что увидела в тебе потенциал сделать то, что не под силу более никому из ныне живущих. Мои братья и сестры мертвы, а последнее, что осталось от Лусакана, украдено. Нас было семь. Семь богов, семь великих существ, сотканных Тенью для того, чтобы управлять потоками мироздания. От шести остались только осколки, и хотя Ужасный Волк теперь спит беспробудным сном в своей темнице, баланс нарушен. С Севера идет Тьма, что грозит поглотить этот мир — и наш потерянный брат, изгнанный на край света, будет искать мести. Чтобы противостоять ему, мы должны восстановить баланс, — она объясняла терпеливо, словно родитель объясняет маленькому ребенку, почему яблоки падают вниз с деревьев, а не улетают вверх, в небеса; почему, если прикоснуться к огню, останется ожог, а к лезвию меча — рана. — Ты не готов к этому, как не были готовы и магистры, что вошли в Черный город. Их души были искажены, ибо войти туда могут лишь боги. Не мы обманули их, Верховный Жрец, но они обманули сами себя, оставшись людьми, и позволив грузу их человечности тянуть их на дно. Владеть божественной силой оказались они недостойны. Лишь один смертный обладал достаточной волей, чтобы противостоять соблазну. Его звали Тиберий. — Она помолчала и добавила: — И хотя этот маг сейчас прячется от меня, в конце концов он часть нас так же, как частью нас должен стать и ты. Нас было семь. Нас должно стать семь снова.
— Зачем смертным занимать места богов? Разве способен смертный обрести настоящую Божественность? — хмурясь, ответил Крауфорд. Слова Разикаль вызывали у него вопросы. — И делает ли бога богом именно его сила, а не природа? Тиберий забрал силы Лусакана, но стал ли он божеством, или же он остался человеком? Наделённым бессмертием и высшим могуществом, но тем не менее человеком? Отринул ли он свою человечность? И зачем Боги дали магистрам знания о возвышении, если Богов на тот момент было семь? Все части божественного были на своих местах, было ли там место для магистров? Или их планы изначально были обречены на провал?
— Вопросы, вопросы... разве не интереснее самому разгадывать тайны бытия? — богиня покачала головой, но на ее фарфоровых губах возникла усмешка. Такая же застывшая и холодная, как и все иные движения куклы. — Что такое божественность? В чем отличие смертных от бессмертных? Куда уходят души людей, проходя через Тень? Было ли обещание божественной силы, дарованное Магистрам, злой шуткой настоящих богов — или богов и вовсе не существует? — она замолчала. Надолго замолчала, глядя в пустое окно, ведущее в такой же пустой мир. Стены казались настолько старыми, что вот-вот готовы были рассыпаться, а мебель под истлевшими покрывалами была изъедена короедами и молью. Мир вокруг них на глазах таял, иссыхал и разваливался, отправляясь туда, куда отправляется все, находящееся во власти времени. Лишь Крауфорд, кукла и кресло оставались неизменными.
— Я садовник в твоих владениях, Дракон Таинств, и моё смертное тело налагает на меня определённые ограничения. Пока я слежу за тем, чтобы твой сад процветал, у меня остаётся слишком мало времени на поиск истин и ответов к сокровенным тайнам. Маркус Селестий отдал себя целиком, чтобы добраться до сокрытого. Стоит мне поступить также, и судьба сада ляжет на лепестки самих цветов, — произнёс Авгур. — Книги, писанные смертными, не способны будут дать мне ответов. Но если я должен знать, то я хочу знать. Я хочу понимать, а не предполагать, — сделал он вывод, исходивший из недавних слов дракона.
— Именно, — кивнула кукла, снова издав тихий, но невозможно противный звук скрежещущих внутри шеи механизмов и шарниров. — Чтобы понимать нечто доселе необъяснимое, нужно испытать это на себе. Возможно ли объяснить человеку, родившемуся слепым, что такое зеленый цвет? Возможно ли заставить глухого понимать музыку? Ни книги, ни даже мои слова не заставят тебя понять в полной мере ответы на твои вопросы, как не заставило бы слепца увидеть цвет лишь его описание. То, что я показывала тебе ранее, лишь обрывки, мельчайшие кусочки разбитого стекла, затуманенные потоком реки. Однако, если ты хочешь, я постараюсь ответить на один из вопросов, которые ты должен осознать.
Взмахнув рукой, она заставила окружение исчезнуть. Абсолютная темнота, такая густая, что любой источник света погиб бы в ней, окружила Крауфорда. Он не чувствовал ни собственного тела, ни направлений, ни потоков воздуха — ничего.
— Довольно костылей, удерживающих твое понимание мира. Ты знаешь, что Тень — лишь отражение реальности, мыслей, чувств, душ. Как зеркало, — терпеливый голос доносился отовсюду и как будто из самой его головы. — Но что произойдет, если отражать станет нечего? — она замолчала, и дала Жрецу полноценно прочувствовать... небытие. Состояние, когда жива была лишь его мысль, и даже эту крошечную искру будто бы засасывала и поглощала, растворяя в себе, окружающая тьма. — Ваши легенды гласят, что Тень — первый мир, созданный лжебогом. Но существовать без материального духовное не может, как не может материя существовать без идеи. Теперь скажи: что за сила, разделяющая материю и идею, духовное и мирское, Тедас и Тень? Что разделяет смертных и бессмертных, Крауфорд?
— Время, — прозвучал мысленный ответ сразу же, как только Жрец немного приспособился к непривычному существованию и успел переварить слова Дракона. — Всё смертное и материальное рано или поздно обратится в пыль, но идея и дух не скованы во времени.
— Верно. Ты начинаешь понимать. И все же, несмотря на все твои достижения, несмотря на всю твою силу, ты был и остаешься… незавершенным, — произнес голос. Впереди Крауфорд увидел нечто похожее на далекое мерцание то ли свечи, то ли звезды; оно притягивало обломок мысли, которым он стал, будто магнитом, якорем, удерживающим корабль во время шторма. — То, что может стать бессмертным, должно отринуть материальное, сделав его своим слугой. То, что должно быть бессмертным, является ничем иным, как идеей, что не тускнеет сквозь века. Некоторые из этих идей примитивны и просты: это гнев, гордыня, мудрость, вера, справедливость, сострадание, желание… они одномерны, но вместе с тем долгоживущи, как любые упрощения. Другие — ты можешь называть их концепциями — сложны и многогранны, но не проявляются так же сильно, как их более примитивные сородичи. Концепции воплощают в себе множество черт, складывающихся в один прототип.
Пока голос говорил, Жрец чувствовал, как огонек становится все ближе и ближе, как он разрастается в ослепляющее пламя, как это падение, начавшееся медленным и ленивым отплытием к новым берегам, превращается в полет в кроличью нору.
— В один из прошлых наших разговоров я сообщила тебе о великой Тайне, разгадать которую до заточения в Черном городе было моей единственной и несокрушимой целью. Тайне Начала. Помни об этом, когда снова задашь себе вопрос о том, могут ли смертные стать бессмертными и что есть боги на самом деле. Приготовься. То, что случится дальше, можешь пошатнуть твой разум, но только так я могу проверить ту теорию, что выстраивала множество веков. Отринь время. Для бессмертных оно — не поток, в который нельзя войти дважды, но лабиринт, в котором лишь знающий путь может отыскать нужное место. Я помогу тебе, но ты должен сосредоточиться. Сосредоточься, о мой Верховный Жрец, и позволь лабиринту привести тебя туда, куда ты должен попасть…
Голос успокаивал и направлял, отгонял навязчивую тьму, позволял мысли стать упорядоченней и ярче, и наконец, уничтожал страх перед неизведанным, присущий любому человеку, оказавшемуся там, куда людям ход запрещен, куда, возможно, попадают лишь души после смерти в реальном мире.
Это был воистину чужеродный и абсолютно непривычный опыт. "Отринь время" — фраза, которую обычному человеку невозможно даже полноценно воспринять. Как можно отринуть то, чьим законам ты невольно подчиняешься в каждый момент времени? Даже в Тени, где восприятие дней, часов и минут было искажено, они всё ещё ощущались, и в жизни смертных вряд ли могли возникнуть такие моменты, когда разум пусть даже невольно, но полностью бы переставал чувствовать поток времени. Однако Авгур отбросил лишние мысли в сторону. Разикаль поможет ему.
Пытаясь уйти от обычных решений, разум Крауфорда сконцентировался на своей новой цели. Лабиринт должен привести его. Жрец сам не знал куда, но сейчас, похоже, это было неважно. Жертвовать сосредоточенностью ради размышлений могло быть не только глупо, но и опасно; Авгур даже не представлял, что может на самом деле скрывать в себе такой лабиринт.
Он плыл — или падал? — все быстрее, но оставив пустые измышления и сосредоточившись на цели, ощутил нечто вроде покоя. И наконец, когда свет заполнил собою все поле зрения, разгоняя тьму, он услышал голос, но в этот раз это не был голос Разикаль. Отзвук ее проникновенного шепота эхом растворился где-то позади.
— Просыпайся!
Открыв глаза, он с минуту лежал неподвижно, уставившись затуманенными от долгого сна глазами вверх, на темные, покрытые потеками от прошедшего ночью дождя своды палатки. Снаружи раздавались голоса, слышалось потрескивание огня на поленьях, и он почувствовал восхитительный запах жарящихся на огне сарделек, заставивший рот наполниться слюной. Когда он ел в последний раз? Вроде это было вчера днем. Голод подступил почти сразу, как он проснулся, и в животе заурчало. На лоб сел большой комар, деловито пристраиваясь к коже, чтобы насладиться завтраком наравне с разумными, пришедшими в эти места, только его трапеза была куда менее приятной.
— Э-эй, долго спать еще будешь? — в палатку заглянула растрепанная голова молодого паренька, на вид ему было лет восемнадцать, не больше; прелестное лицо его, вероятно, воспевали все города и веси на разные лады, но этим утром он выглядел несколько помятым, что сбивало божественное очарование его черт. На губах парня расползалась улыбка, и он вытер замазанный жиром подбородок тыльной стороной ладони. — Вставай давай, а то Йардин все сардельки сожрет.
Голова убралась. Крауфорд поднялся, кряхтя, и осмотрел собственное тело; оно казалось ему знакомым. Высокий, прямой как стрела человек, одетый в аскетичные темно-коричневые одеяния, похожие на жреческие мантии. На груди висела тяжелая металлическая цепь, каждое звено которой было покрыто магическими рунами. У стены обнаружился посох, больше похожий на обычный дорожный, чем на магический. Проведя ладонью по голове, жрец понял, что он абсолютно лыс. И хотя какая-то часть его сознания вопила о том, что это не он, что это чужое тело, часть эта становилась все меньше и меньше.
Значит, его привело сюда, в пока что не определённый временной промежуток, ещё и в неизвестной личности. Ощущать чужое тело своим — это одно дело, но тем не менее разум Авгур всё ещё имел свой. И раз он оказался именно здесь, то на то должна была быть важная причина. Главное не упустить её. Сосредоточься, Крауфорд.
Прихлопнув комара, зашедшего на второй круг, Жрец протёр глаза, взял посох и вышел из палатки, сразу принимаясь оглядываться по сторонам. Куда его занесла нелёгкая?
Сразу же, как только он вышел наружу, то вынужден был зажмурить глаза; солнце палило так, словно это был последний день его существования, и оно пыталось дать живым все, что могло. Над головой Жреца качались вековечные сосны, под тяжелым грузом листвы и плодов сгибались молодые дубки и березы, на стволах которых поблескивал выступающий сок. Все это было так реально, что тот, другой мир, оставленный позади, казался сном, чудовищным кошмаром, выветривающимся с первыми утренними лучами. В центре полянки сидели шесть человек, трое из них сгрудились вокруг костровища, проворачивая насаженные на обструганные ветви самодельные сардельки. Одним из них был сильный на вид воин с коротко подстриженными темными волосами и шрамами на лице, однако его едва ли не детский восторг, отразившийся в голубых глазах при виде еды, придавал ему очарования. Двуручный меч в ножнах лежал рядом, как и один латный сапог, который мужчина явно не успел надеть, спеша к завтраку. Рядом с ним сидел тот самый юноша, который заглядывал в палатку; его золотистого цвета волосы были кое-как приглажены, а кафтан, расшитый серебряными и золотыми пуговицами, валялся в грязи, оставив парня в одной рубашке. В руках он держал лютню, на которой наигрывал тихую, но веселую мелодию, откуда-то знакомую Крауфорду. Третьим у огня был сухощавый мужчина, возраст его было трудно определить, ему могло быть как тридцать, так и сорок пять; на коленях он держал арбалет, осматривая конструкцию и меняя тетиву, а возле ног его расположились в ряд подстреленные и уже освежеванные кролики. Темная кожаная броня, не сковывающая движений и позволяющая слиться с темнотой, не оставляли места для сомнений: перед ним был профессиональный охотник, как на дичь, так и на людей.
Трое остальных расположились чуть поодаль — девушка с бледной кожей и длинными, сальными черными волосами в мантии с узорами сидела у дальней палатки, уткнувшись в книгу и, казалось, ничего вокруг не замечала; на ветви дуба, как грациозная дикая кошка, растянулась на спине, подложив под голову руку, женщина в одеянии из шкур, косточек и меха диких животных. Ее спутанные рыжие волосы были такого же цвета, как и алая краска, украшавшая ее хмурое лицо. Татуировки белого цвета резко выделялись на ее спине, руках и голенях, за которыми виднелись рукоятки примитивных ножей. Под деревом, то и дело хитро поглядывая вверх и наслаждаясь видом, расположился подозрительного вида парень в простой, но ладно скроенной одежде, с копной каштановых волос и улыбкой во все тридцать два зуба, а также двумя кинжалами на поясе.
— Эй! Проснулся-таки наконец, — помахал Жрецу юноша с лютней, на мгновение переставая играть. — Что-то на тебе лица нет сегодня. Опять кошмары снились?
— Да... Да, наверно. Не особо помню, что увидел, — пытаясь сориентироваться, ответил Крауфорд. Отряд разношёрстных приключенцев? До сих пор Жрец сталкивался с такими лишь два раза, но какие это были два раза — словами не выразишь. И теперь лабиринт времени дал ему ещё один. Кажется, это судьба.
Повнимательней оглядев всех, маг подобрался поближе к костру и сел между бардом и воином. Всего их здесь семь, включая Авгура. Ещё цепи с рунами, и одежды, напоминающие жреческие... У Крауфорда промелькнула мысль, что это могли бы быть времена Древнего Тевинтера. Но что тут тогда забыла бы варварша с ветки? Поспешный вывод. Надо было что-то спросить... но всё это место, вся эта ситуация, ощущение реальности даже мешали собрать мысли в одно целое. Авгур чувствовал, что он не должен цепляться за время. Он должен его отринуть. Но при этом терять связь с настоящим собой могло означать потерю концентрации. Жрец не знал, как он сейчас связан с лабиринтом, но поддаваться обманчивым чувствам сейчас казалось ошибкой.
Человек, которого, очевидно, звали Йардин, ловко подхватил горячую сардельку и отправил в рот, а затем смачно рыгнул. Бард тут же, не теряясь, сопроводил этот звук ударом по струнам лютни, и охотник хмыкнул. Показалось, или он улыбнулся самым краешком губ? Похоже, он был не из болтливых.
— Агбо, спускайся, — позвал юноша, и диковато выглядевшая женщина фыркнула.
— Мне и тут хорошо. А пока мы ждали, пока наш вечно задумчивый жрец досмотрит очередной вещий сон, тайрул наверняка уже покинул свои охотничьи угодья. Плохо. Духи будут негодовать, когда он сожрет еще одну фермерскую девку.
— Вот, держи, — воин кинул Крауфорду сардельку, от которой шел пар и восхитительный запах. — Ты точно уверен, что Храм Ависсы заплатит нам за поимку этого чудища? Я слышал, у них пасти такие, что трех воинов за раз может проглотить.
— Таких, как ты? — отозвалась Агбо с ветки. — Я бы сказала… четырех. С половиной. И с ма-а-аленьким… — она показала пальцами несколько сантиметров, и бард прыснул.
— В любом случае, нам пора выдвигаться. Давай, доедай свой завтрак, читай свои молитвы и пойдем, — произнес Йардин, натягивая забытый латный сапог и утирая жир с лица. — И кто-нибудь, пните наконец Цианну, а то она опять зачиталась.
Девушка с книгой не отреагировала, явно поглощенная книгой и ее увлекательным содержимым. Судя по ее тоненьким рукам и бледности лица, она часто так забывала поесть и поспать.
"Задумчивый жрец. Храм Ависсы", — произнёс про себя Авгур. А ещё эти цепи. Он жрец Андорала? Но что за храм Ависсы? Города с таким названием он не припоминал. И эти имена: Йардин, Агбо, Цианна... Откуда они? Ривейн? Внешне не похожи. А где ещё можно встретить подобные имена у людей? А тайрул... что это за зверь? Может ли быть такое, что Жрец сейчас не в Тедасе, а в каких-то иных землях?
Крауфорд откусил здоровый кусок сардельки, продолжая пребывать в сером размышлении. А ведь ему задали вопрос про чудовище...
— Думаю, заплатит, — как-то даже неуверенно ответил он, прожевав мясо. — Куда ж они денутся…
Украдкой осмотревшись, он понял, что все выглядело так, будто он находится в привычном Тедасе. Зеленая летняя трава, знакомые деревья, даже птичьи песни: все это было таким родным, что хотелось задержаться здесь подольше. Впрочем, его отряд уже засобирался в путь, и быстро свернув палатки — перед этим пришлось выслушать бурчание паренька, что глазел на Агбо, и несколько раз позвать Цианну, чтобы все собрались и выдвинулись в путь. До самого вечера шли они через дикие и густые дождевые леса, но сплоченность и дружба вели их так, как не вел бы ни один бог и ни одна молитва. Крауфорд (а было ли это вообще его имя? Теперь оно казалось далеким и чужим) исцелял их раны, когда на путешественников нападали дикие звери, и поддерживал дух, суля награду в виде трех сотен золотых монет за голову тайрула. За это время, проведенное в пути, он успел узнать их получше. Цианна, волшебница из Клавекси, была рассеянной и умной, и предпочитала общество книг, которые несла с собой в котомке. К сожалению, по ее словам, взять с собой всю библиотеку в поход она не смогла, но намеревалась по возвращении в Ависсу надолго застрять в тамошней Школе Высоких Искусств. Йардин был наемником, пришедшим из какой-то давно забытой деревушки в поисках лучшей жизни и, похоже, питал теплые чувства к Цианне, но та благополучно то ли игнорировала, то ли не замечала их. Бард по имени Майвен Златоцвет вечно его по этому поводу поддевал, и тоже нечасто говорил о прошлом, лишь о том, что вырос в Ависсе, городе тысяч мерцающих куполов, обучившись в Школе Высоких Искусств. Агбо вообще говорить не особо любила — по крайней мере, о себе. А вот о других могла высказаться вполне, часто грубовато шутила, а в бою использовала странную дикую магию, призывая духов зверей и обрушивая на головы противника кровавые ливни. Парень с кинжалами и охотник, похоже, были давнишними напарниками, пришедшими в отряд вместе из дальнего города Дорануса; звали их Лирн и Мариус, причем Лирн промышлял воровством и попался Мариусу, который когда-то давным-давно служил в городской страже Дорануса. Так они и стали напарниками, отправившись на поиски приключений. По крайней мере, это было все, что Крауфорд сумел понять из случайных разговоров, оброненных на привалах фраз и песен, что пел им на рассвете Златоцвет. Незнакомые имена, незнакомые названия… что это за земли? Они были так похожи на Тедас и вместе с тем здесь никто никогда не упоминал ни Древнюю империю, ни варварские племена хасиндов, авваров и нероменианов. И все же, жрец ощущал, что его место было здесь. Здесь, среди друзей, среди тех, кого он поклялся защищать и сопровождать, и к кому прикипел сердцем, даже будучи жрецом, скованным цепью долга, догматов, веры и клятв.
Но столь сильное ощущение принадлежности к этому миру сталкивалось с диссонансом от незнания всего происходящего. Как этот мир может быть его, если здесь нет ничего, что он знает? Ни городов, ни имён, ни даже животных. Но ведь всё это такое знакомое, как он может ничего не знать и не помнить? Он будто всегда жил здесь, но одновременно с этим... тень с того "сна" продолжала цепляться за ногу. Что он помнил из него? Какие-то разговоры о времени и какой-то теории. А про пошатнувшийся разум? Это было здесь или тоже во сне?
Вечером, когда отряд наконец снова встал на привал, жрец решил кое-что для себя прояснить. Что-то очень важное. Выцепив барда, он уговорил его переговорить в стороне от остальных.
— Майвен, — вновь похмуревший от странных мыслей, весь день маячивших где-то на заднем плане, сказал маг, когда они уже отошли от лагеря. — Мне нужно кое-что проверить. Только не смейся, я серьёзно. Это важно.
Жрец тяжело вздохнул.
— Назови моё имя.
Парнишка вылупился на него так, словно жрец только что попросил его раздеться да сплясать вокруг костра голым. Впрочем, такое тоже иногда бывало, так что он быстро взял себя в руки, хотя взгляд у него оставался настороженным.
— Слишком много вещих снов, да? Ну, ты назвался нам Амараном. Когда мы тебя в столице встретили. Амаран, служитель Храма. С тобой все хорошо? Ты в последнее время как будто одной ногой в мире снов стоишь. — Он помялся, а затем снизил голос до полушепота и спросил: — А правду говорят, что жрецы с духами во сне разговариают? Нет, я знаю, что духи и в нашем мире проявляются, но там, по ту сторону, они по-настоящему живут. Они тебе что-то сказали?
— Что-то сказали... — потупив взгляд, ответил жрец. — Я почему-то мало что помню из того, что было до этой ночи. Всё вокруг такое знакомое, но я ничего не знаю. Но помню разные названия: Разикаль, Тевинтер, Андорал, Минратос, много их странных... но они ведь не отсюда, правда? Откуда они?
Маг резко помотал головой.
— А-а... кому поклоняются служители Храма? У нас ведь... боги есть какие-то? Или мы только с духами говорим?
Вот как так может быть? Как можно не знать этого после одного сна? А если никаких богов нет, то откуда вообще мог взяться такой вопрос? С утра жрец был уверен, что этот мир чужой, а он пришёл из своего родного, но теперь чаши весов словно поменялись местами. Проклятие, что это значит?
— Не кому, а чему, — поправил его бард, приглаживая волосы в задумчивости. Они вечно путались и выбивались из прически, непослушные золотые вихры были неподвластны порядку и контролю расчески. Иногда всем казалось, что Златоцвет этим даже гордится, мол, искусство не заставишь замолчать. — Равновесию и Балансу. Богов ведь не существует, есть только мы и духи из-за той стороны, да? На эту тему множество книг написано, да ты и сам их читал. И ты же нам про это рассказывал, — он слегка растерянно огляделся, будто ища поддержки, но спутники о чем-то болтали поодаль в лагере и не обращали внимания ни на что иное. Кажется, Агбо рассказывала очередную историю о том, как она голыми руками порвала медведя, а затем оживила и заставила подносить ей добычу, будто собака. — Кажется, была такая деревушка, Андорал, где-то далеко на востоке, но точно не помню. С географией у меня всегда туго было. А остальное, что ты сказал, мне и вовсе незнакомо. Если тебе духи поведали что-то важное, может, поделишься?
Все стало еще более странным. Этот мир... был ли он из прошлого, или из будущего? Был ли он вообще Тедасом? Провидцы, о которых жрец еще помнил, будто из полустершегося из памяти сна, говорили, что время напоминает паутину. Оно бесконечно разветвляется на мириады разных вариаций событий, из которых каждая тропа реальна в Тени — но не каждая проявляется в материальном мире. Попал ли он в одно из таких ответвлений, в котором Древняя Империя так и не появилась, а вместо нее возвели иные города, с иными названиями и иными правителями? Быть может, эти другие тедасцы нашли ответ — и поверили в отсутствие богов, а не начали поклонятся Древним? Все это казалось такими отстраненными и далекими от реальности рассуждениями, что жрец подумал, будто место им в столице, в кругу таких же, как он, жрецов, обсуждающих проблемы мироустройства, философии и духовной жизни, пока остальные, простые люди, вроде этих вот ребят, нашедших друг друга на дороге приключений, по-настоящему живут.
— Мне... мне снилась... целая жизнь? — маг был абсолютно сбит с толку. Взгляд его был рассеян, и, видимо, он снова оказался целиком в мыслях. — И словно я помню из неё даже больше, чем из нынешней. Я... был магом северной Империи, бродил по миру, воевал в огромных джунглях, потом... я, кажется, был жрецом бога-дракона? Что-то связанное с тайнами и загадками. Я служил ему, а потом, когда война закончилась, я стал править. Я помню огромный город на острове прямо рядом с сушей, возвышающийся над землями вокруг. Дворец, солдат... у меня была жена и, кажется... сын? Ещё маленький, да. А в одну из ночей я снова говорил со своим богом. Там было что-то про лабиринт и время. Я помню только два слова из всего разговора: "Отринь время". А потом что-то было... и я проснулся. Но я словно забыл своё прошлое здесь. Точнее... мне всё кажется родным и своим, но я не помню, откуда я про всё это мог узнать.
Майвен почесал нос. Хмыкнул. Затем почесал шею и наконец вздохнул, улыбнувшись и хлопнув жреца по плечу.
— Вот что я скажу: как закончим с этим делом, вернемся в Ависсу. Там в Храме тебе точно помогут, если уж сам не знаешь, что происходит. Они, ну собратья-жрецы твои, мир духов знают лучше всех. Если какой-то злой или излишне шутливый дух решил тебе разум помутить, то они быстренько с ним разберутся. Идет? — предложил он. — Ты пока этим голову не забивай. Я думаю, что могучий дух решил с тобой злую шутку сыграть, забрать твои воспоминания и подменить на фальшивые. Они это иногда делают, сводят людей с ума, а в особенности тех, кто к ним в мир по ту сторону слишком часто заглядывает.
— Ладно, может быть и злой дух...
"Демон", — тут же пронеслось у него в голове. Это слово из этого мира или из того, что он видел во снах? Не важно. Откуда он вообще мог услышать о богах? Или боге? Это выдумал дух (то есть... демон?), значит? Но если здесь нет богов, то как он мог что-то придумать? Духи ведь неспособны создать что-то, что уже не делали люди, и показать то, чего нет даже в виде концепции? Или способны, а знания жреца снова оказались затуманены миром из сна? Проклятие!
Резко помотав головой, Амаран поднял взгляд на барда и кивнул в сторону лагеря. Возможно и в самом деле стоит поговорить с жрецами Ависсы.
Больше этого разговора ни в сей день, ни в следующий они не поднимали. Поход их через дикие и необузданные земли, поросшие дождливыми лесами, слегка напоминающими джунгли, продлился почти неделю, и когда наконец отряд выбрался на холм перед скалистым предгорьем, все вздохнули с облегчением. Больше ни комаров, ни сна на голой земле, и хотя Майвен неплохо готовил, даже его умений не хватало, чтобы разнообразить скучную лесную еду из дичи и ягод с корешками. Лес, который Агбо называла Зачарованной Чащей, остался в прошлом, и теперь им предстояло найти логово таинственного тайрула, прячущегося где-то в скалах. Однако перед тем, как приноровить кошки и веревки и начать перебираться через острые камни, группа решила сделать один, последний привал перед боем — несмотря на бурчание Агбо о том, что пока они тащились неделю по лесу, словно улитки, хищник давно уже покинул эти места и направился искать добычу пожирнее горных баранов. Мысли о приснившемся боге, об Империи, даже о жене и сыне стирались из памяти и становились какими-то поблекшими, как воспоминания о сюжете прочтенной книги; Амаран уже почти и не думал о них, его больше заботили окружающие его товарищи, ему хотелось увидеть блистающие шпили Ависсы, посетить Клавекси с ее обсерваториями, лабиринтами и башнями, выпить в тавернах Дорануса, вольного города-государства на берегу океана, и принять участвие в ежегодных празднованиях солнцестояния.
Поэтому, когда он ложился спать, лишь крошечная мысль промелькнула в его голове, подобно серебристой рыбешке в горной реке, промелькнула и исчезла. Мысль о том, мог ли он существовать одновременно в двух мирах? И если да, то кем тогда на самом деле является он, Амираном, жрецом Равновесия — или Крауфордом, Верховным Жрецом и правителем Империи?.. Погрузившись в сон, он упустил эту мысль как слишком сложную, и заснул почти сразу, устав с дороги через Зачарованную Чащу.
Пробуждение было нелегким. Крауфорд чувствовал себя выжатым, словно лимон, но физическая слабость была ничем по сравнению с тем опытом, который он получил только что. Разикаль выдернула его обратно, не сказав более ни слова, швырнув в новый поток, привычный поток времени — и места. Его окружали знакомые стены его собственной спальни, но казалось, он все еще чувствует ветерок на своем лице, несущий свежий запах хвои, и костра, и свежеприготовленного кролика.
Жрец, приподнявшись в кровати, потёр лицо ладонями и затем, оглядевшись, ущипнул себя. Больно.
— С ума сойти... — произнёс он, снова падая на спину и пытаясь переварить всё, что с ним произошло. Здесь, в Тедасе, все воспоминания были на месте, поэтому странный диссонанс отдавался в голове значительно слабее. Встали на свои места и разговор с Разикаль, и странные названия, и десятилетия жизни, но то, что он видел в каком-то другом месте в какое-то другое время настойчиво маячило в мыслях. В чём был смысл этого перехода? Почему лабиринт вывел его именно туда? Совладая с мыслями, Авгур упорно пытался убрать мысли о двух одновременных жизнях куда-нибудь подальше, потому что пока что они только мешали сосредоточиться. Было это, впрочем, совсем непросто даже для кого-то с его волей.
Амаран... Почему этот человек, а не какой-нибудь другой? За те долгие дни в чужих землях не произошло ничего сверхъестественного, если, конечно, не считать всего общего. Да, это были незнакомые места, с людьми другой философии и, судя по всему, даже другой магии. И всё же всё, что происходило там, не выходило за рамки привычных законов мира. Разикаль вновь дала пищу для размышлений... и даже не одну. Выбор, поставленный перед Крауфордом, никуда не исчез. Надо думать.
Прошло несколько дней с той необычной ночи. Окончательно расставив всё по своим местам и убедившись, что иллюзорного "раздвоения личности" больше нет, Крауфорд решил поговорить с Присциллой. Он уже представлял, как она отреагирует на его слова, и даже успел подумать, разумно ли будет вообще делиться с ней подобной информацией. Да, она заслуживала знать правду. К сожалению, скорее всего её видение решения вопроса не совпадёт с выбранным Жрецом. Авгур сам не испытывал ни малейшего удовлетворения из-за необходимости выбирать между сыном-первенцем и супругой, но убегать от принятия решений он не привык. Ответ здесь напрашивался сам собой: холодный и болезненный, но при этом логичный.
Стоя напротив дверей в библиотеку, где сейчас пребывала Присцилла, Крауфорд решился войти не сразу. Пока что весь вес предстоящего выбора лежал лишь на его плечах, но под конец предстоящего разговора эта гора ляжет и на плечи его супруги, однако ему самому легче от этого явно не станет. Жрец надеялся, что она сможет... справиться. Стражи остались позади, и Крауфорд вошёл в полный книжных стеллажей зал, замечая за одним из столов жену. Приблизившись, он выдвинул стул и сел напротив.
— Я говорил с Разикаль насчёт твоего... исцеления, — складывая руки в замок на столе, начал говорить Авгур. — Она сообщила и о природе твоего нездоровья, и о том, как можно тебе помочь.
Оторвавшись от книги и подняв голову, девушка посмотрела на Крауфорда. На ее лице не было ни выражения ужаса, ни благоговения; она знала, сама слышала от призрака умершей Анны Селестии, что вернувшийся из-за Завесы дракон уже не был тем самым, кому поклонялись ее предки. Трудно было сказать точно, являлось ли это существо кем-то совершенно иным — или лишь искаженной, обезумевшей версией самого себя, но теперь Присцилла понимала с неизведанной прежде ясностью, что не могла доверять ничему из того, что шепчет эта темная тварь на ухо ее супругу. Отложив книгу, она кивнула.
— Я слушаю. — Следовало соблюдать хотя бы такую видимость того, что леди Авгур не знает больше, чем ей положено знать.
— Причина твоей болезни не имеет ничего общего с простым недосыпанием, слабым здоровьем или чем-либо... материальным. Это уже следствия, — сказал Жрец. — Дело в том, что часть твоей души была принесена в жертву ради возвращения жизни одному из уже павших божеств. Для Зазикель. Это произошло в день затмения месяцы назад и всё из-за того, что в тебе течёт кровь древних слуг Дракона Хаоса. Есть один способ вернуть твоей душе целостность: Дракон Таинств заберёт и поглотит силы Зазикель вместе с той перерождённой душой, что слилась с осколком. Смертный, носящий эту душу, будет жить до тех пор, пока в нём не проснётся магический дар, превосходящий по силе даже Маркуса Селестия, и затем Разикаль заберёт её, а тело сделает своей маской. После этого она сможет вернуть украденное Драконом Хаоса невольной жертве. Тебе.
Это звучало ужасно, но именно так всё и было. Крауфорд, на секунду опустив взгляд, закрыл глаза. Конечно же Присцилла понимала, кто именно был носителем этой перерождённой души.
— Вы говорите о… Тенебрии? — лицо леди Авгур вдруг стало бледнее снега, и она почувствовала, как в ушах зазвенело. — Разикаль убьет его? — было бы легче облегать это ужасное деяние в слова вроде «поглотит душу» и «сделает тело своей маской», но магесса не желала лгать. Ни себе, ни Крауфорду. Это было убийство. — И вы допустите это?
— Я спрашивал её об альтернативе. Кто-то со схожим потенциалом мог бы стать заменой для него. Например, новый сомниари. Стоит родиться такому, и его силы также удовлетворят Дракона Таинств, — чувствуя лёгкую сдавленность в дыхании, ответил Авгур. — Но в этом случае сущность Зазикель останется в нашем сыне. Он будет нести в себе осколок Хаоса. А твоя душа никогда не сможет восстановиться. Учитывая то, как скоро последствия потери части себя сказываются на тебе, вероятно рано или поздно эта потеря погубит тебя, Присцилла.
— Пусть, — вздохнула она, дрожащей ладонью проводя по лицу, словно пытаясь смахнуть невидимые слезы, но их не было. Опустошенность и принятие своей судьбы… магесса полагала, что это было лишь закономерным следствием тех событий, которые произошли за последние несколько лет, но, возможно, повинно в этом было нечто совсем другое. Нечто магической природы. Старая, злая магия, терзающая души ни в чем не повинных людей, пришедшая откуда-то из далеких эпох и почти забытая в современном мире. — Я знала, на что иду, когда шла в Сопротивление, знала, что рано или поздно меня поймают и казнят. И даже если вы смилуетесь надо мной, я никогда не боялась смерти — и никогда не помышляла о том, чтобы заставить другого человека расплатиться вместо меня. Пожалуй, я упустила свой шанс изменить мир к лучшему, но у Тенебрия он еще есть. Пощадите его, прошу.
Она говорила, или старалась говорить, спокойно, но ее голос все равно предательски дрожал. Присцилла не была глупа и понимала, что Разикаль заберет его душу не сегодня, и не завтра — а когда в нем проявится магический дар. Когда он станет человеком, личностью. Со своими желаниями, надеждами, амбициями. Девушка отказывалась верить в то, что Крауфорд допустит убийство собственного сына.
— Смиловаться, пощадить, расплачиваться вместо других... Почему ты думаешь, что я пытаюсь выяснить, кого следует "помиловать", а кого "приговорить"? Дело не в расплате и не в обречении кого-либо на смерть. Ты думаешь, что мне легко отдать тебя в жертву безумию или душу своего сына и наследника своей покровительнице? Я тоже человек, Присцилла, — из уст Крауфорда раздался вздох. "Пока", — тут же промелькнула мысль, — и даже учитывая мою верность Дракону Таинств, принимать подобные решения мне тяжело. Но подумай сама: твоя жертва не гарантирует ничего. Следующий сомниари в Тедасе может появиться через десятилетия или даже века. В итоге мой долг перед Разикаль всё равно обяжет меня исполнить её желание. Почему, думая о Тенебрии, ты смотришь на ситуацию лишь со стороны самоотверженности? Это не то место, где уместны геройства. В эти моменты ты забываешь об одной вещи — своём Доме.
Авгур, выдохнув, провёл рукой по лицу.
— И что ты имеешь в виду под упущенным шансом изменить мир к лучшему? Какой шанс "ещё есть" у Тенебрия? Почему вся ответственность за будущее должна лежать на одном человеке, когда у Дома Авгур могут быть ещё сыновья и дочери, способные внести свой вклад в мир? Точно так же сделать его лучше?
Жрец не испытывал иллюзий: иногда жертвы были необходимы. Вполне естественно ожидать от Присциллы желания защитить своего сына, как и естественно ожидать того же от Крауфорда, и всё же... Одна душа не была всем. Она значила многое, но цепляться за неё, как за край пропасти, было глупо. И подобная жертва за многие десятилетия — не самое страшное, что может случиться.
— Вы уже приняли решение. Так озвучьте его, к чему эти пустые рассуждения? — Присцилла приподнялась было в своем кресле, но тут же упала в него, будто из ее тела высосали все жизненные силы. И все же в ней еще теплилась надежда, что Крауфорд передумает — что он поймет всю чудовищность этого поступка. Долг перед домом был великой ответственностью и великим проклятием каждого альтуса, но леди Авгур все еще верила в то, что долг можно выполнять, и не становясь при этом монстром.
— Я хочу, чтобы ты поняла, почему я поступаю именно так, Присцилла. Если бы я просто принял решение, не желая дать тебе узнать правду, то не стал бы говорить о нём с тобой. Ты должна понять, что ты не просто кукла, посаженная здесь для красоты, а прежде всего личность. И тебя я хочу уберечь от гибели ничуть не меньше, чем своего первенца. А ещё, — Авгур на миг отвёл хмурый взгляд в сторону, — ты должна представлять, что жертвуя своим рассудком и затем жизнью, ты не только оставишь позади свой Дом, но и обречёшь на гибель того мага, которому не повезёт родиться сомниари в наше время. И это точно также может быть ребёнок, и его душу точно также заберёт Дракон Таинств, не оглядываясь ни на его будущее, ни на настоящее, ни на прошлое. Своё всегда ближе к телу, и мне мой сын всегда был бы важнее такого мага, но ты, как бы не старалась в последние месяцы обернуть своё сердце в сталь, всё ещё довольно мягка и склонна сопереживать другим куда больше, чем я. Так что подумай над этим.
Девушка не перебивала его, оставаясь на своем месте, и выслушала речь до конца. Зачем спрашивать ее мнения, если Крауфорд все равно поступит по-своему? Чтобы успокоить совесть, полагая, что подобная ложь сможет представить ситуацию в более выгодном свете? Впрочем, кое-что из этих слов она все же услышала и кивнула.
— Вы правы, я не кукла и не собака на разведение. Больше не хочу быть таковой. Вы не убедили меня. Если вас так беспокоит судьба нашего рода, вы можете дождаться моей столь неизбежной, по вашим словам, смерти и взять в жены другую девушку из знатного рода. Уверена, желающих почтить ваш дом своим присутствием будет много, — в ее голосе проскользнул яд, почти незаметный, но внимательный Крауфорд его различил. — Это единственное, что вы можете сделать ради своего дома. Ведь вы все равно никогда не любили меня, так позвольте же мне совершить один благородный поступок ради моей семьи.
— Твоё благородство уйдёт в никуда, Присцилла, — ответил похолодевшим голосом Жрец. — Кажется, я ошибался в тебе. Больше полувека я провёл вне брака, сначала пытаясь исполнить миссию своего отца, а затем выполняя свой долг перед Империей. Но рано или поздно должна была появиться семья. Она появилась — в виде тебя, Присцилла. Возможно я делал не всё, что было в моих силах, чтобы новая жизнь не стала для тебя отражением рабства и тюрьмы, но я старался. Я искренне поддерживал тебя и хотел, чтобы ты приняла этот дом как свою новую семью, и, как мне казалось, это даже получалось. Однако после затмения ты изменилась. Стала ли причиной этого потеря части души или что-то другое, но ты начала отдаляться от меня, в то время как я, признаюсь, уделял тебе меньше времени, погружённый в работу. Может быть ты и считаешь меня "хорошим правителем", "Тевинтерским драконом" и прочими выдающимися личностями, но сейчас ты стоишь не рядом со мной, а напротив, бросая вызов и показывая не поддержку, а дерзость. Из этого проистекает закономерный вопрос: Авгур ли ты, Присцилла? Слова о "другой девушке", твоя ядовитость — это позор. Сейчас тебя больше волнует благополучие одного человека, но не дома. И ради этого ты даже готова отдать свою жизнь, забыв о будущем. Ради мнимого "благородства".
Крауфорд, не желая слышать ответов, поднялся с места.
— Я подумаю над твоими словами. Возможно, в моих изначальных намерениях что-то и изменится, — сказал он, а затем направился к выходу из библиотеки с лицом мрачнее тучи.
Присцилла не стала отвечать, проводив взглядом удаляющегося Жреца, а затем резко выдохнула, когда за ним закрылась дверь. Что ж, в конце концов, к этому все и пришло. Она пыталась быть полезной, помогать по мере сил и бороться за благосостояние Империи и свой дом; однако стоять рядом со своим супругом в таком деле, как убийство своего ребенка, магесса не могла. Можно было сколько угодно оправдывать этот чудовищной поступок благом для дома, но правда была куда менее приглядной: злобная тварь, объявившая себя их новой богиней, стала требовать себе кровавых жертв, и, возможно, таким образом доказать верность своего Верховного Жреца — заставив его принести в жертву что-то личное, что-то, дорогое ему самому. Участвовать в этой постыдной вакханалии леди Авгур больше не хотела, как не хотела слушать лицемерные речи о том, что она — личность, а не кукла, чтобы затем ее личные желания и эмоции были отвергнуты, а ее верность семье — осмеяна и поставлена под сомнение. Ей нужно было немедленно найти Тано и поговорить с ним.
Письмо, переданное со слугой, леди Присцилла отправила из сада. Похоже, это место становилось одним из ее любимых в замке, ставшем для нее пыточной камерой в одночасье; по крайней мере, здесь она могла укрыться от постоянных взглядов охранников в коридорах под сенями акаций и горчичных деревьев, а над головой можно было увидеть небо и черточки, пересекающие его — птичьи стаи, которые могли улететь в любой момент, если жизнь для них становилась невыносима. Дожидаясь антиванца, девушка прокручивала в голове тысячи разных идей и способов сохранить жизнь своему сыну, пусть даже и ценой собственной смерти в будущем… а затем спрашивала себя: а не солгала ли Разикаль Крауфорду? Древние Боги были известны своей склонностью путать, манипулировать и подталкивать смертных к совершению поступков, которые те ошибочно считали своим выбором. Но даже если это все было правдой, она должна была попытаться сделать хоть что-нибудь.
Тано как раз возвращался из кухни, когда его перехватил служка, с письмом о том, что леди Присцилла немедленно желает его видеть. Сердце парня сжалось от нехорошего предчувствия — госпожа намедни вела долгий разговор с Крауфордом... Неужели Верховный Жрец пересмотрел их договор, заподозрив, что Сопротивление больше не желает иметь откровенностей со своим «Советом»?
Тано поспешил в сад, в место, которое облюбовала госпожа для отдыха.
— Что-то случилось, госпожа? — встревоженно спросил он, невольно оглядываясь, никто ли за ними не следит. Слуги, конечно же, открыто не рисковали подслушивать, но кто его знает, не приставил ли господин Верховный Жрец в сад других шпионов?
— Тано… присядь, — увидев приближающегося бывшего раба, девушка кивнула. Ее руки были жестко сцеплены на коленях, словно она пыталась скрыть дрожь в пальцах, а лицо было бледным, как полотно. Однако глаза ее были сухими; что бы ни произошло, это скорее напугало магессу, чем опечалило. Убедившись, что их никто не подслушивает, и на всякий случай прочесав легким заклинанием окружение на магические способы шпионажа, она снова кивнула. Помолчала, будто бы не зная, как начать разговор, а затем выдохнула: — Я… даже не знаю, с чего начать. А может, и не стоит пытаться все объяснить, но я должна сбежать отсюда. Вместе с Тенебрием, иначе нам обоим грозит ужасная участь.
— Когда? — просто спросил Тано, поняв, что произошло что-то действительно ужасное. Что ж... Похоже, ситуация была наихудшая из всех возможных, иначе госпожа бы не пошла на такой отчаянный шаг. Он прикинул, сколько у него времени для подготовки побега. "Полуночная Угроза" должна ему помочь — обязана будет, после всего, что он для них сделал. Второй вопрос — сколько у них времени до момента, когда их бросятся искать... Если убежать вечером, то поиски начнутся только утром, когда ни госпожи с ребенком, ни ее раба, не обнаружат. Расспрашивать госпожу парень не стал: если она захочет, то сама все объяснит.
Присцилла снова погрузилась в молчание, и длилось оно столь долго, что Тано уже начал было думать, что девушка не услышала его вопроса. Но вздрогнув, она подняла на него широко распахнутые фиолетовые глаза, и раб осознал, что она просто размышляла над вариантами. И пыталась угомонить собственные бушующие эмоции.
— Не знаю. Думаю, у нас есть время. Бежать прямо сейчас мы не можем: Крауфорд тут же отправит погоню вслед, но если дождаться нужного момента, мы должны будем действовать без раздумий и сомнений. Тенебрий нужен его мерзкой богине-ящерице в качестве жертвы, и он пытался убедить меня в том, что это благо для дома Авгур, но я не могу это принять. Не могу и… не хочу, — на ее лице будто что-то треснуло, и сжав губы, она опустила лицо. — Это убийство невинной души, и не ради Империи, не ради семьи — ради кровожадного чудовища, пришедшего в наш мир, и глядящего на нас, как на насекомых. Я не хочу быть пешкой в чужих руках, и не хочу, чтобы мой сын был ягненком на заклание.
— Создатель... — услышав слова Присциллы, Тано смертельно побледнел. Нет, он не обольщался по поводу древних Богов, и был уверен, что для Разикаль человечество — просто муравьи, суетящиеся под ногами, но... Но... Жертвоприношение ребенка?! И Верховный Жрец это поддерживает?! Готов убить собственного сына ради... кровожадной твари?!
На скулах Тано заходили желваки.
— Конечно, госпожа. Я все подготовлю. В любой момент, как вы скажете.
Парень подумал о том, что подготовку к побегу нажно начинать немедленно.
Она медленно кивнула, а затем прижала ладони к лицу, однако заплакать так и не смогла. Просто сидела, глядя в темноту, в которую превратили солнечный день ее собственные ладони, и чувствовала эту черную змею, обвившую сердце. Но Присцилла была еще не мертва. Выдохнув, она снова покачала головой.
— Невозможно. Теперь он будет следить за нами еще пуще прежнего, мы даже до границы не доберемся. Нет… мы должны ждать, ждать подходящего момента. Помнишь письмо? Господин К. в нем писал, что дает нам полгода. Возможно, через полгода произойдет что-то, что заставит нас — и Крауфорда тоже — бросить все силы на то, чтобы остановить его. И тогда нам, может быть, и выпадет шанс. Или… — девушка содрогнулась. — Нет, нет, это слишком ужасно. Наверное, я плохая жена, плохая альтус и плохая правительница, но я все еще верю в то, что можно оставаться человеком даже в таких условиях. А ты, Тано… ты веришь?
— Верю. Вам... не очень повезло в жизни, госпожа, — покачал он головой. — Но несмотря на испытания столь высоким положением, вы сохранили в себе тот свет и чистоту, которую я, признаюсь, не видел (и не ожидаю увидеть) в столице. Вы приняли правильное, единственно верное, решение в такой сложной ситуации. И теперь нам предстоит только воплотить его в жизнь. — Тано тяжело вздохнул. — Быть может, когда мессир К. проявит себя, он отвлечет внимание Верховного Жреца и его людей, и нам под шумок удастся ускользнуть. К тому времени, я изучу и подготовлю самые безопасные и тайные пути побега с Тевинтера. Мы могли бы скрыться в Ферелдене, или глубинке Антивы, или уехать в Лломерин…
Магесса не ответила. Она и сама думала об этом, но осознавала со всей ясностью, что ни Крауфорд, ни Разикаль никогда не оставят их в покое. Все возвращалось к одной, простой цели, которая вела Сопротивление изначально: поиск оружия против богини, того, что отправит ее обратно в Тень, откуда она пришла, или уничтожит. Последнее выглядело слишком оптимистично, но если Ужасного Волка удалось отправить в вечный сон, то почему это не может сработать против Дракона Тайн? Вот только никто не мог сказать, сколько времени еще займет этот поиск. Возможно, пройдут годы, прежде чем кто-то найдет зацепку. А до этого момента ей нужно было подумать о том, как обезопасить сына — в том числе и от поиска через Тень.
— Еще кое-что, — сказал чей-то чужой голос, который леди Авгур совершенно не узнавала. — Найди храмовника, который знает и умеет проводить Ритуал Усмирения. Или хотя бы слухи о таком. Я знаю, что в Империи теперь храмовники незаконны и расформированы, но они не могли все исчезнуть. Наверняка где-то остались те, кто ушел в подполье. Сможешь?
— Храмовника? — Тано задумался. — Не уверен, что они остались в Тевинтере, но попытаюсь разузнать хоть какие-то наводки. Учитывая шпионов Крауфорда, Сопротивлению об этом лучше не знать. Но у меня есть и другие... кхм... связи. — Парень подумал о том, зачем госпоже Присцилле понадобился храмовник? Как он сможет защитить ребенка от кровожадной ящерицы?
— Спасибо, — кивнула она. — Я… постараюсь сделать так, чтобы Крауфорд не догадывался об этом и не ждал побега. Так будет лучше всего. Боги, — простонала девушка, прижимая руки к вискам. — Я никогда не была хороша в том, что должны уметь альтусы. В интригах, притворствах, лжи. Но я должна научиться прямо сейчас, если хочу спасти сына. Иронично, не правда ли?
— Достаточно просто не вызывать подозрений, — сказал парень. — Сделайте вид, что смирились с судьбой, что переживаете... Усыпить бдительность Верховного Жреца будет крайне нелегко, но на кону теперь стоит жизнь вашего сына. Придется сделать невозможное…
— Я сделаю все, что нужно, — спокойным, уже почти не дрожащим голосом согласилась с ним Присцилла. — Но если вдруг случится так, что я погибну, защити Тенебрия, прошу. Не дай принести его в жертву Разикаль. Ты — моя последняя надежда, — прошептала магесса, склонив голову, и прижавшись лбом к плечу антиванца. — Другой у меня нет.
— Я не допущу, что бы ему причинили вред, — тихо сказал Тано. — Даю слово.
Он не мог поверить, что Верховный Жрец готов принести в жертву собственного сына. Да как так можно, демоны Тени? Это же безумие! Неужели нельзя было найти какой-то выход... Как-то обмануть Разикаль? Спрятать жену и ребенка? Под ним вся Империя, огромные возможности и... Он просто согласился убить ребенка? Все происходящее казалось Тано кошмарным сном.
Они посидели в саду еще несколько минут, растянувшихся в вечность. Присцилла даже задавалась вопросом, а не сошла ли она с ума, но Тано, похоже, понимал ее чувства. Долг перед домом не должен быть оплачен кровью членов этого дома, и хотя альтусы часто интриговали друг против друга, мало кто из них опускался до убийства своих детей — и тогда, если это выплывало на публику, подвергался остракизму и презрению, потому что род для них был священен. Присцилла помнила это, и знала цену крови, как знала и то, что Разикаль, скорее всего, нет никакого дела до их родов и поколений. Она использовала Крауфорда, использовала Присциллу, чтобы получить себе новый сосуд, и это все, что имело значение для жестокого бога. В конце концов, они ушли в комнаты, когда на сад опустился вечер, но леди Авгур уже знала, что делать. Она должна была стать змеей, затаившейся на деревне и недвижимой, как ветвь или лист, и ждать. Ждать подходящего момента для броска, ждать терпеливо, не мигая, подавив в себе все то, что сейчас бурлило подобно дикому потоку.
Ждать и надеяться. Это все, что оставалось делать.
Прошло чуть меньше двух недель с того самого разговора, который состоялся в библиотеке между Присциллой и Крауфордом. Все это время она почти не разговаривала ни с кем, кроме Тано, да и с тем лишь роняла общие фразы или отдавала приказы, памятуя о том, что ему приходилось на публике играть роль раба. От дел Сопротивления она окончательно отстранилась, передав дела антиванцу, и перестала переводить свои финансы на нужды организации, благо теперь они могли не беспокоиться о содержании оравы агентов, которых увела с собой Сорока. С Верховным Жрецом она также не говорила и не встречалась, а ужинать предпочитала в своей комнате, демонстративно заперев двери. Впрочем, наступил тот вечер, когда магесса наконец приняла решение и отправилась искать супруга в тех местах, где он обычно проводил время перед сном. Найдя его в гостиной, у камина, в котором уже потрескивал магический огонь, она остановилась у порога, задумчиво качая в руках бокал с вином; похоже, ее пристрастие никуда не исчезло, хоть и не усугубилось слишком сильно, но винные погреба стали местом, куда магесса частенько посылала своего раба. Молчаливо отхлебнув глоток вина, Присцилла переступила порог.
Обычно Крауфорд проводил время за чтением книг, но сейчас он просто сидел напротив огня, погружённый в мысли. На столике рядом лежал том, посвящённый каким-то исследованиям магии, но он был закрыт. Телохранители, сидевшие по углам большой комнаты (да, не так давно по их привычным местам расставили стулья), встали сразу же, как только открылась дверь. Авгур же не пошевелился. Едва заметно, не двигая головой, он глянул в сторону двери и, заметив знакомый силуэт, снова направил взгляд в камин.
Сев в кресло и не дожидаясь разрешения, леди Авгур положила ногу на ногу и снова пригубила вино. Оно было лучшим в городе, хотя множество знатных домов, владеющих винокурнями, поставляли во Дворец образцы, надеясь на хорошую рекламу, так что и платить за бутылки приходилось нечасто. Взгляд магессы устремился в огонь, на который смотрел Жрец.
— О чем вы так глубоко задумались, Крауфорд? — спросила девушка, однако ее голос прозвучал неожиданно громко, возможно, из-за эха в тихом помещении гостиной.
Ответ последовал не сразу. Жрец словно завершал мысленные цепочки, прежде чем наконец отвлёкся на разговор.
— О планах и о том, что предстоит сделать, — Авгур наоборот звучал тихо. — Я стараюсь обдумывать свои действия наперёд.
— Могу я спросить, что же предстоит сделать? — склонив голову набок, произнесла магесса. Ее волосы были идеально уложены под серебряной тиарой, однако непослушные черные локоны все равно выбивались из прически, что она, впрочем, прекрасно знала. Присцилла выглядела так, словно она провела достаточно долго времени в купальне, возможно, также обдумывая все произошедшее. — Я, признаться честно, также провела немало времени, думая о том, что вы сказали. И вы правы: мое поведение было продиктовано эмоциями, а не логикой. Я думала о том, что важно для меня, а не для дома. За это я прошу прощения. — Закусив губу, она подождала несколько секунд, а затем спросила: — И все же, если есть какой-то способ спасти нас всех, я хотела бы знать о нем.
— Думаешь, я стал бы скрывать от тебя такой способ? Или не воспользовался бы им сам? — Крауфорд не отводил взгляд от огня. — Мне хочется ни обрекать тебя на безумие и смерть, ни жертвовать сыном, если есть возможность этого избежать. Из того, что знаю я, есть лишь два пути, и оба я тебе уже назвал.
— Так значит, кто-то из нас обречен, — прикусив губу, магесса задумчиво перевела глаза на жреца. — Я хочу, чтобы вы посмотрели мне в глаза и сказали, что смерть Тенебрия действительно лучший выход. Это то немногое, о чем я вас прошу.
Этот ответ уже не заставил себя ждать. Авгур отвернулся от огня и заглянул в фиолетовые глаза своей супруги.
— Из двух зол я считаю это меньшим. Боюсь, что "лучшего" выхода тут нет, есть только "менее плохой". Я не стал бы избирать заведомо худший вариант.
— Я хочу попытаться понять, хоть это и тяжело, но вам, наверное, еще тяжелее было решиться на подобный выбор. Я всегда была за дом Авгур, и всегда буду, — сказала Присцилла после недолгой паузы, словно бы ища чего-то во взгляде, направленном на нее. — Мне больно сознавать, что я оказалась недостойна такого имени. И все же, я хочу помочь. Если есть, чем помогать.
Крауфорд поймал себя на мысли, что он не уверен, говорит ли его супруга правду или же пытается что-то скрыть за этими словами. Скажи она подобное до затмения, он бы поверил, но сейчас... сейчас он невольно начинал искать подвох, как обычно было с большинством из тех, с кем ему приходилось общаться. С одной стороны это нездоровые симптомы, а с другой мог ли он что-то сделать, чтобы до такого не доходило? Интересный вопрос.
— Я всегда делюсь с тобой важными вещами. Сейчас я думаю над тем, что делать с Тенебрием, как должно пройти его... детство, — всё ещё говоря тише обычного, Авгур на секунду отвёл взгляд. — Я не хотел бы, чтобы годы его жизни до пробуждения были полны несчастий и страданий. Он заслуживает хотя этого небольшого срока, чтобы прожить без лишений и боли. Но привязываться к нему будет опасно. Чем сильнее будет связь, тем болезненней будет её в итоге разрывать. Если у тебя есть какие-то мысли, я бы хотел их выслушать.
— Я хотела бы уделить свое время поиску иного выхода. Я не могу сидеть, сложна руки, и ждать, пока наступит неизбежное. Возможно, есть иной способ сохранить мне жизнь — и при этом не отдавать моего сына на ритуал, — сказала девушка ровным голосом, однако в нем чувствовалась решимость. Наконец, поколебавшись, она добавила, уже негромко: — Вам никогда не приходило в голову, что наша богиня может… не говорить всей правды? — магесса осознавала, что только что произнесенные ей слова тянули на обвинение в ереси, но это была ее последняя попытка определить, кто же сидит перед ней: человек, который был когда-то никем и стал правителем, или уже безвозвратно порабощенный жрец Древнего Бога. — Что мое состояние можно излечить другими способами?
— Я мастер нескольких школ, Присцилла. Я с трудом сосчитаю, сколько разных книг по магии я изучил за свою жизнь, в том числе и книг о магии духа, некромантии и прочих эзотерических областях чародейства, — Авгур взял в руки том, лежавший неподалёку, и показал его супруге. "Долговременное влияние Энтропии на разум жертв. Август Сервилий" — красовалась надпись на обложке, сделанная на тевине. — Но нигде я не видел магии, способной рвать и исцелять души смертных.
Крауфорд бросил взгляд в сторону одного из телохранителей.
— Оставьте нас, — громко сказал он, и преторианцы покинули гостиную. Жрец вновь вернул внимание на жену. — Если бы не Разикаль, то нам не удалось бы даже понять, в чём причина твоего нынешнего состояния. Я могу допустить, что часть её слов может быть направлена на то, чтобы подтолкнуть меня к принятию определённых решений, однако ни я, ни ты не находимся в том положении, чтобы пытаться опровергнуть или подтвердить то, что она говорит. Эти знания либо затеряны во времени, либо смертные и вовсе до них не добирались.
— Так значит, никакой надежды нет? Я должна просто... смириться? — эхом отозвалась леди Авгур, слепо глядя куда-то сквозь Крауфорда, куда-то в пламя. Она надеялась — отчаянно, как утопающий, хватающийся за соломинку, что найдется другой способ, что найдется путь, и что Крауфорд поможет ей в этом. Но даже эту крохотную надежду сейчас беспощадно растаптывали на ее глазах. Тот, кто пытался заботиться о ней, обрекал ее на участь мучительнее смерти, на то, чтобы бессильно наблюдать, как ее сына губит жестокая тварь из Тени.
Крауфорд, промолчав, вновь вернул взгляд на пламя и задумался. Пожалуй, здесь и впрямь стоило смириться. Помимо богов, о тайном и запретном могли знать лишь те, кто просил взамен высокую цену. Да и сама попытка обратиться к созданиям Тени в обход Разикаль могла сойти за брошенный вызов. Это было бы крайне рискованное мероприятие.
— Кроме Разикаль хоть что-то о подобных манипуляциях могут что-то ведать лишь духи или демоны. Вероятнее всего вторые. Это единственное, за что можно в принципе зацепиться, больше вариантов нет: брождение по всяким далёким неисследованным руинам и перебирание книг ни к чему не приведут. Я мог бы... немного пообщаться с могущественными созданиями с той стороны мира, но зная, что взамен они могут потребовать от меня то, что я не смогу им дать в силу многих причин, успех гарантировать невозможно.
— Если вы боитесь вызвать этим гнев богини, — медленно произнесла магесса, словно бы догадавшись о том, что именно заставляло Крауфорда сомневаться. — Я могу сделать это сама. Без вашей помощи. Знаю, вы считаете, что я слаба... что мои познания не так глубоки, как ваши, и что моя душа и так подвержена опасности, чтобы рисковать ею, но если это единственный способ, я хочу попытаться. Лучше так, чем потом до конца дней винить себя в том, что ничего не сделала, когда могла. Пожалуйста, — добавила она почти неслышно.
— Делай, — тут же раздался ответ Крауфорда. — Но если ты дойдёшь до того, что тебе назовут цену, не принимай её сразу ни за что; я хотел бы знать, что ты обязана будешь отдать взамен. Игры с порождениями Тени за такие знания могут быть куда опасней, чем то, с чем обычно сталкиваются типичные желающие заключить опасную сделку.
В глазах Присциллы промелькнула надежда, затем уступившая место мрачной решимости. Так вот, до чего дошла ее жизнь в этом замке. Лучше бы мать удавила ее в детстве, лучше бы выдала замуж за какого-нибудь идиота вроде Лария, лучше бы случилось все, что угодно, что не привело бы к печальному финалу. Но теперь у нее было два выбора: план Тано с побегом, который мог обернуться катастрофой на любом этапе, либо план с поисками тайн, спрятанных так глубоко и надежно, что даже Крауфорду не под силу было их отыскать. А может быть, он просто не там искал? Так или иначе, Авгур не могла быть уверена ни в чем, но решила попытаться. Если она провалится, если все поиски будут тщетны, у нее все еще был шанс сбежать и спасти сына страшной ценой: ей придется отыскать человека, чтобы тот сделал его Усмиренным, а затем положить остатки отпущенных ей лет на то, чтобы убить Разикаль. А если она умрет раньше, то оставалось лишь верить в Тано и надеяться, что он закончит начатое и вернет ее сыну жизнь.
Кивнув Жрецу, она молчаливо вышла из гостиной, забыв оставленный на столике полупустой бокал вина.
Последующие полгода для тех, кто раньше звал себя Сопротивлением, а теперь оказался париями в организации, что несколько лет назад столь радушно приняла их в свои ряды, прошли относительно спокойно. Даже удивительно, но набеги радикалов и кунари прекратились почти полностью, и стало казаться, что в Минратосе наконец-то наступили спокойные времена, однако наши герои знали, что это лишь иллюзия. Усыпление бдительности, чтобы народ расслабился и забыл о проблемах, забыл о неудачной попытке взрыва площади и о многочисленных несчастьях, постигших город в центре Империи. Новая база, предоставленная Лавинием, оказалась куда лучше старой, в порту, и теперь именно в ней собирались герои этой истории, чтобы обсудить прогресс и просто поболтать о личных делах.
Убежище представляло собой кузницу, одну из множества в ремесленном квартале, которую выкупил дом Максиан в связи с планами на расширение. Видимо, состояние здания и его оформление чем-то не устраивали новых владельцев, поскольку оно тут же украсилось признаками надвигающегося капитального ремонта: снятой старой вывеской, закрытыми ставнями окнами, разобранным горном, который предстояло пересобрать заново, уже с учетом новых достижений в кузнечной науке и другими мелкими деталями, по которым сразу было понятно, что сменился хозяин и попытается вдохнуть в кузницу новую жизнь.
Неподалеку от кузницы располагалась шумная таверна, где отдыхали после трудов праведных работяги и мастера. Что примечательно, как и все таверны такого толка, она имела выход на задний двор, с которого, смешавшись с другими вышедшими подышать воздухом или отлить посетителями, переулками можно было пробраться к служебному входу в кузню — именно от этой двери и были ключи.
Внутреннее убранство, однако, резко контрастировало с тем, что любой мог ожидать увидеть, оценив внешний вид здания. Суровые каменные стены были задрапированы бархатными темно-зелеными занавесками, манекены и витрины, обычно рассредоточенные по главному залу, были отодвинуты к стенам, освободив немаленькое пространство. Мягкие кресла и диванчики, обитые кожей снуффлера, стоящие там и сям, пара журнальных столиков, один большой письменный стол и пара шкафов с отделениями разных размеров, вешалка для плащей, стилизированная под сложенные черепа и кости. Прилавок превратился в подобие барной стойки: на полках под ним громоздились батареи различных напитков, а у стены за прилавком был шкафчик с посудой и письменными принадлежностями. Все это освещала магическая рожковая люстра, загоравшаяся и угасающая от касания к начертанным на ней глифам. Таким же образом активировалась бездымная жаровня, поставленная сюда не то для того, чтобы согреться, не то для сожжения ненужных бумаг.
К главному помещению примыкали две боковых комнаты: кладовая, в которой сопротивленцы обнаружили запас продуктов вроде солений, вяленного мяса, рыбы, колбас, хлеба и прочего, и небольшое помещение с умывальником и чистым отхожим местом. Похоже, кто-то очень постарался, чтобы превратить эту кузню в уютное гнездышко, имеющее максимально невзрачный фасад.
Анхель появлялся здесь чаще остальных, чуть ли поселившись в штабе и проводя основное свое время в таверне неподалеку. Присциллу же почти перестали видеть в обществе, даже Тано с ней редко разговаривал; девушка проводила каждую свободную минутку либо в аркануме, либо в библиотеке, и с каждым прошедшим месяцем она выглядела все более странной и замкнутой, иногда рабу даже казалось, что в ее глазах горит безумный огонек, но она лишь успокаивала его, говоря, что ее работа не терпит отлагательств и от нее может зависеть жизнь не одного, но двух людей сразу.
Первого зимохода 68-го года от Века Дракона, к Присцилле явился человек, увидеть которого она уже почти не ожидала. Цербер, улыбаясь, стоял у врат дворца, и увидев бывшую госпожу, заграбастал ее в медвежьи объятия. На несколько часов леди Авгур наконец выпала из своего бесконечного бега, общаясь с бывшим телохранителем и узнавая, что Цербер так и не нашел своего места ни среди стражи, ни в Легионе, ни даже в наемничьих бандах. В конце концов он решил вернуться к госпоже и попросить ее принять обратно непутевого воина. Узнав о том, что случилось за последние несколько лет, он предложил помогать остаткам Сопротивления в лице Совета и выполнять мелкие поручения самой Присциллы, у которой был явный недостаток свободных рук для того, чтобы заниматься чем-то, кроме своих исследований. Девушка, недолго думая, согласилась, и вскоре Цербер прибыл в новое убежище Сопротивления в качестве посланца от магессы. Новостей от Сороки поступало немного, но судя по ее сообщениям, активность радикалов и кунари действительно упала во всех концах Тевинтера почти до нуля, и люди потихоньку начали возвращаться к привычному ритму жизни, но она держала ушки на макушке, подбрасывая иногда новости о том, о сем нашим героям. Шесть месяцев пролетели почти незаметно, но через две недели после того, как вернулся Цербер, произошло кое-что крайне подозрительное...
