Плюшевая Борода

Или можно сделать двухсторонку. Вообще топчик. И стерве чтоб можно было два раза подряд, не лишайте человека простых человеческих радостей.

Стерва блочит активную способность цели текущей ночью, насильник глушит обсуждение и голос цели следующей. Затыкает ей рот.  Насильник. ЗАТЫКАЕТ РОТ. Если вы понимаете, о чём я.

At last. Стерва. Не прошло и трёх лет.

Прежде, чем Гилу довелось взобраться по ведущим на поверхность земляным ступеням, за ним увязалась жаба — он не звал её, она сама последовала за ним. Обнаружив это, он остановился у подножия и пристально изучил земноводное.   — Хмм. — сказал он, поглаживая жабу.   Влажная и бугристая, заключил данмер, а яркий -- даже чрезмерно яркий -- окрас призван либо отпугивать хищников, иерархически надстоящих над жабой, либо служит сигналом для тех, кто тем или иным образом изъявит желание спариться с жабой и тем самым произвести на свет потомство в виде икринок. Гил погладил животное пальцем между выпученных белков. Жаба издала гортанный, рокочущий звук. Вне всяких сомнений, это была самка. Данмер поспешно убрал палец, но было уже поздно — жабе палец приглянулся, и та, издав непонятный клокочущий звук, прыгнула Гилу прямо в руки. Он оглянулся на саксхлил и виновато пожал плечами, мол, сам не знаю, как это меня угораздило, но та лишь с улыбкой кивнула и отвернулась.   Жаба издала протяжное и немного тревожное кваа.   — Не бойся. — улыбнулся данмер.    Жаба закрыла глаза. Гилввулу стало легко и беззаботно: он словно бы вернулся в детство, в котором каждому маленькому мальчику положено было иметь домашнего питомца — за исключением тех маленьких мальчиков, кто был болезенно слаб, астеничен, хромоног и, в целом, не приспособлен к жизни. Прижав к себе жабу покрепче, данмер выбрался наружу: крохотное сердечко билось внутри надутого шаром тельца так трепетно и так пылко, что и его собственное сжалось.   Трижды.   — Знакомься. Это Альма. — сказал брат сестре, после чего прибавил. — И встань. Дитяти пепельных пустошей не пристало мараться в грязи.   Альмалексия -- яркая, ядовито-оранжевая и, вне всяких сомнений, голодная -- издала скрипучее квааа, в котором Гилввулу явственно послышались нотки неодобрения.   — Думаю, это означает «чужеземец, что позволяешь ты себе в священной обители сей и где моя еда». Кстати сказать.   Договорить он не успел — Нарью бросилась на него и сомкнула ладони у него на шее, тычась щекой ему в лицо. Из глаз хлынули горячие слёзы.

Минуют одинаковые дни, минуют одинаковые ночи. Шагают маршем, апатичной серой чередой, рокочут беззвучными гимнами хандры, колотят в барабаны забвения, втаптывая его всё глубже в этот кошмар. Он бредёт, без цели, без смысла, давно сбившись с пути и утратив надежду: как мечту, как возможность вспомнить, как обжалованный приговор. Лёгкие переполняет смрадная жижа, рвотные позывы сжимают глотку удавкой зеленовато-бурых миазмов тлена; тело тяжелеет и идёт ко дну, мучительно погибая. Надсадный раздирающий стон рождённого в мир безупречной агонии из раза в раз неизменно знаменует собой ещё один оборот, ещё один круг, ещё одно путешествие. Въедливый напор гибельной влаги душит беспомощное горло, прелый от гнили воздух вползает под кожу, тяжёлый и густой пот разъедает глаза. Безвыходная тишина рвётся вздохом, разбитое тело роняет плечи вниз. Он делает шаг.   Тростниковый затон за вытянутым узким мысом, врезанным в топкую трясину, по-прежнему манит его основательностью своей твердыни и по-прежнему недосягаем. Ноги вязнут в зыбине, погрязают всё глубже и глубже, и вот уже не остаётся сил сопротивляться, но зачем-то он сопротивляется, зачем-то делает вдох, значит, во имя чего-то. Чего? Редкая чахлая поросль на том берегу, которого ещё ни разу не касалась его нога, слабо колышется от немощного ветра — редкого гостя здешних мест. Небывалая прохлада ласкает изнурённое тело, приятной свежестью холодит кожу, и он встаёт, хотя и не должен был. Шаг за шагом зыбучая пасть, надувая и лопая охряные пузыри, норовит схватить его покрепче и утянуть за собой, на дно, чтобы сожрать и снова выплюнуть, исторгнув на поверхность затянутый в мерзкую приставучую жижу кокон, и всё же последний свой шаг он делает на твёрдую почву, подворачивает лодыжку, без звука падает на спину. Ложе ему — река, что несёт его прочь, бурным потоком стремясь выпрыгнуть в море. "Гил, Гил, Гиииил". — взволнованно и беспокойно, шелестяще и певуче шепчет ему она. Течёт сквозь туман и снег, сквозь ледяной буран и пепельную бурю, сквозь лощины и поймы, сквозь тёплые пески и изледеневшие пустыни, и сквозь него самого.       В святилище   Гиллвул встал резко, рывком. Кругом царила кромешная тьма, повсюду, и пахло сыростью, болотным вереском и древесной корой, но мало-помалу свет развеял мрак, и дрожь в пальцах сошла на нет. Память не сохранила для него момент, когда он пришёл в себя и снова ощутил себя собой, а под собой — твёрдый земляной пол; не было ни плавного перехода, ни путеводного света в темноте, ничего, а потом стало всё, всё и сразу. Саксхлил обнаружилась рядом взирающей на него с лёгким беспокойством — так, по крайней мере, показалось Гилу. Он не успел додумать эту мысль, когда сквозь алеющую пелену проступила оскаленная пасть и послышался сдавленный, нутряной рык. Внутри сжался холодный комок ужаса, отчаяния, тщетности жертвенной возни. «Назад» — в приступе паники, едва не рыдая, мысленно выкрикнул он, и зверь, как множество раз прежде, бросился навстречу законной добыче. Гилввул зажмурился, напряжённо замер, на лбу выступила холодная испарина.   Множество гулких ударов сердца спустя он всё так же сидел с закрытыми глазами под сенью священного Хиста. Разжав веки, Гил потёр пальцами виски и неуверенно улыбнулся. В памяти забрезжила мысль, неявная, но лелеющая в себе воспоминание.   — Я желаю купаться в озере. — сказал он с улыбкой.   Всё складывалось как нельзя лучше.   А ещё он нашёл жабу.

Сверх мер — это меретическое совершенство, заключённое в мужески неотразимую оболочку, амбиционную и саркастичную? Übermere?

В святилище (до перевода)   Гилввул последовал за провожатой. В лучах догорающего заката чешуйки её переливчато поблёскивали сотней разных оттенков, среди которых был и лиловый, цветом в клубень пепельного батата, и пурпурный, как мантия величайшего мага всего Морровинда, и красный краснее, чем кровь, и белый, в который красят серое небо над заснеженным Скайримом вершины недосягаемых гор, и рыжевато-золотой, солнечный, каким блестит монета только что из чеканки.   Саксхлил, стерегущие вход, обнажили клинки, предостерегая того, другого, чьи речи были пропитаны ядом идеализма. «Никто не свободен и никто не живёт без страха, потому что без страха не может быть отваги, а без цепей цена свободы ничтожна. Никто и никогда не свободен настолько, мертвец разве что» — подумалось данмеру. Мысли ползли вяло, будто навьюченные гуары под усеянную рыхлым густым пеплом гору. Разминувшись со стражниками, Гил спустился по земляной лестнице вниз. Рана на руке назойливо напоминала о себе саднящим болезненным отголоском, но он не придавал этому особого значения.   — Привет. — поздоровался он с жабой.   Жаба была забавной и милой ровно в той мере, чтобы не производить отталкивающего впечатления. Старательно гоня прочь мысли о том, что недавно сьел её соплеменницу, данмер внимательно огляделся по сторонам. Жаба тем временем, освоившись в обществе нового посетителя, издала звук, весьма напоминающий тот, что издавали лягушки: у амфибий было много общего, насколько мог судить из своих не слишком обширных зоологических познаний данмер, однако у жаб были очень слабые задние лапы, зато они могли существовать и в сухом климате, и даже в пустыне. Гилввул вспомнил, как судьба свела его с одним парнем, обзавёдшимся одной из таких занятных квакушек в качестве домашнего питомца: его, как и одного из нечаянных спутников Гила по экспедиции, тоже звали Бегущим, он охотился за беглыми рабами, а в один прекрасный день понял, что не может больше этим заниматься. Это был день, когда он поднялся в гору и не обнаружил там ничего, за что следовало бы сражаться. Ничего, кроме угодившего ему в бедро камня, содравшего ткань вместе с кожей. А потом он нашёл жабу и вернулся домой к жене, где проспал остаток вечера и всю ночь.    — Ты Хист? - осведомился данмер у жабы.   Жаба квакнула снова, на этот раз более пронзительно и, как показалось Гилу, неодобрительно. Данмер улыбнулся.   — Я пришёл с миром. — сказал он, враз посерьёзнев.   Тело обмякло, ноги и руки вначале стали ватными, а затем — будто бы полыми и при этом заполненными бесконечным множеством воздушных пузырьков, и он уже почти без удивления, с неиспытанной доселе восторженностью детства, обошедшего его стороной, окрылённый взлетел — не будучи при этом снабжен крыльями, не используя магию или зелья, он воспарил под самый купол из сплетённых воедино ветвей. Он посмотрел вниз, туда, где склонённая над его же собственным телом саксхлил пыталась привести его в чувство, а лягушка всё квакала и квакала — то ли восторженно, то ли негодующе, он так и не сумел понять. Ему захотелось спросить, мол, как же так, я ведь даже не успел соприкоснуться со священным корнем или вкусить его животворящий нектар, но в этот момент пространство его сознания заполнили образы, такие яркие и пугающе достоверные и в то же время ирреальные и причудливые, что он попытался вскрикнуть, но не смог издать ни звука.   Он шёл вдоль берега реки. Без устали, не питая сомнений, но за каждым бурным порогом его поджидали лишь беснующиеся клочья белой пены и свистящий гвалт шквального ветра. Он продолжал идти, падая и сбивая в кровь колени, руки, лицо. Неспособный вспомнить этот ржавеющий на губах привкус, неспособный идти от пламенеющих болью язв, сочащихся гнойным ихором сквозь лоскутья почерневших струпьев, он полз — вначале как животное, на четвереньках, а потом как змея, на животе. Он забрался на вершину горы. В него полетели камни. У него не осталось сил укрыть лицо ладонью и один из острогранных крепышей больно рассёк ему скулу. По щеке сбежало что-то тёплое и липкое, потекло в рот и он вспомнил, этот вкус давно был ему знаком.   — Hadik yagla en talje gher Resdaynia ald, ot muhrhag dayn. — приветствие на идеальном данмерисе, не омрачённом пошлым акцентом, вынудило его стиснуть ноющие от боли зубы.   — Я представлял тебя иначе. Не таким... похожим. Не настолько. — раздался голос в сумрачной тишине.   С вытянутого, осунувшегося лица на него смотрели белые, цветом в морозное утро глаза — их он не узнать не смог. Он заплакал. Это абсурд, вранье: череп, скелет, коса. Смерть придет, у неё будут твои глаза.   — А чего ты ждал? Широко разинутой пасти в обмылках розовой пены, обезумевшей от яростных ужимок и гримас морды и схватки, в которой победит сильнейший? Это не дешёвая театральная постановка на задворках постоялого двора, где запах блевотины смешивается с блудом и похотью, друг мой. Это гораздо, гораздо хуже.   — Я умру здесь, правда? - спросил он.   Тень безразлично пожала плечами.   — По крайней мере, один из нас должен.    Заунывно воющий ветер запел свою тоскливую песню. Натянутая тетива сорвалась истошным воплем, -- не человеческим, но и не звериным, где-то между -- и он, словно пущенная стрела, отправился в горизонтальный полёт; две тени столкнулись, слились в единое целое и кубарем полетели в пыльный серый грунт.   Тело, тюком осевшее на земляной пол святилища, дёрнулось и застыло; из уголка рта вытекла густая капля слюны и нитью белого жемчуга упала на подбородок.   

У святилища (до перевода) Саксхлил приблизилась и застыла чуть поодаль, однако ещё прежде, чем увидеть, Гил почуял её — запах от неё исходил торфяной, илистый, сухой, с оттенками страха и любопытства, решимости и чего-то ещё, чем пахли только такие как она. Незнакомый нюанс. Хищно раздутые ноздри жадно втянули порцию воздуха, не успевшего остыть и сырого, осязаемого до саднящей горло хрипоты. — Я слушшаю тебя, гладкокоший и мои гласа открыты. И пусть Хисст услышит тебя, если ты пришел с чисстым сердцем. Данмер закатал рукав тонкой туники бордового, с кровавым отливом шёлка, обнажив взгляду светло-пепельную кожу предплечья, почти до самого запястья покрытую густой светлой шерстью. — Санис Люпинус. — пояснил он, извлекая из поясных ножен миниатюрный кинжал. — Канис Хистерия. Ликантропия. Много названий, но суть одна. Ты раньше никогда не встречала таких, как я, верно ведь? Не ожидая и не дожидаясь ответа, он поднёс лезвие к коже и сделал глубокий надрез вдоль, сверху вниз. По бледной полупрозрачной коже лениво и тягуче потекли струйки чёрной венозной крови, каплями срываясь вниз и стекая в землю; ногти вытянулись, заострились и потемнели, потемнела и шерсть. Стала гуще, а в глазах, уже не ледяных, зажигались и гасли рубиновые искры. — Поначалу я считал, будто хистовая живица представляет собой всего лишь вещество, оказывающее, наряду с галлюциногенным, также седативный и возбуждающий эффект. Размягчать сознание, уподоблять его вязкой глине, сохраняя способность её лепить, придавать ей нужную форму — могла ли отыскаться более подходящая для моих целей субстанция? Мне необходимо было изгнать эту тварь, а потом убить. Я загорелся идеей. Троим ведомо, какими правдами и неправдами я пытался раздобыть немного сока. Я сулил золотые горы, я угрожал, но всё было тщетно, и я опустил руки, пока вдруг в один прекрасный день искомое не угодило мне в руки практически само и практически случайно, волей удачного совпадения обстоятельств. О, как я был воодушевлён. Настолько, что позабыв обо всём на свете, тут же решил испытать живицу на себе. Не вдаваясь в чрезмерные подробности — всю ночь меня терзали видения. Не было ни неба, ни земли, ни света, ни тьмы, только пустое бесконечное ничто. Потом сквозь эту бесцветную пелену проступили всевозможные пятна, — будто перед взглядом протянули льняное полотно и пошёл дождь, намочив ткань — и будь я проклят, если я их видел. Нет, я их… чуял. Как почуял тебя. Я ощущал их запах и вкус. Чёрный -- густой, без слащавого глянца, но земной и рыхлый, поскрипывающий песчинками соли на зубах и плесневеющий во рту сухой чёрствой булкой -- всадник теснил белого -- не такого белого, как сёстры Дрелан восемьсот девятнадцатого, а такого белого, как, скажем, Нитэле семьсот девяносто девятого, то есть почти красного, сопровождённого кусочком выдержанного козьего сыра с равнинной части Хирстаанга; а между ними, поджав под себя согнутые в коленях ноги, сидела женщина — кажется, она была слепа и не пахла ничем, кроме очень горького перчёного шоколада. Хотя не исключено, что это мог быть сладкий рулет. Она поманила меня пальцем, а когда я приблизился, засмеялась и откусила мне кончик носа. Окровавленными смеющимися губами она произнесла: «Они снятся Белому в каждой кальпе, потому что вечны и знают ответ». Многие ночи я, не смыкая глаз, корпел над свитками в зале записей башни Велоти, пока на меня не снизошло озарение. Не знание, нет. Но просветлённое невежество. Рукоять кинжала выскользнула из разжатых пальцев и оружие упало на землю. — Я безоружен. — сказал он им. — Теперь я могу войти?

Ну а почему бы и нет.

У святилища (до перевода)   — Хорошшо… Я расрешу тебе войти. Но ты расскашешь, почему ты думаешь, что Хисст тебе помошет и какие исследования ты ведешь.   — Я видел обращение одного из них своими глазами, и кровь моя застыла в жилах. Так ошеломлён я был этим гротескным зрелищем, что ему удалось прыгнуть на меня. Будьте осторожны, если ваш противник ещё не превратился в зверя. — безо всякого выражения продекламировал данмер, неотрывно глядя перед собой; глаза его, налитые кровью, не выражали ничего. — Подойди ближе. Я покажу тебе. Пока луны юны, у нас есть ещё время

У святилища   — Гладкокошший снает, что Хисст опасен для тех, кто не к детям Хисста? Ты чушой. Мы не мошем пустить тебя в святилище.   — С тех пор, как я издал свой первый вопль, я стал чужим этому миру, и этим лунам, и этому солнцу, и они отплатили мне за это сполна, но Трое мне судьи, если я этого желал. — не оборачиваясь, бесцветно произнес данмер. — Я не отступлю. — твердо заверил он.

У озера и подле святилища   — Здесь мы расстанемся. — не без сожаления произнёс он. — Я вернусь, когда отгородит свет солнца мускпунж.   То, что его ожидало, он должен был встретить один: как рождение, как смерть. Вздёрнув её подбородок пальцами, он заглянул ей в глаза.   — Я непременно вернусь. — повторил он.   Убеждая прежде себя, чем её. Удары сердца в его груди стихли, безмерной тишиной помещая между ними пропасть, в которую он жаждал спрыгнуть, не требуя того же от неё.   — Однажды мне явилось видение. Черепаха, медленно переставляя короткие лапы, ползла по пустынному песку. Солнце палило нещадно, и панцирь её пропитался жаром. Однако черепаха продожала ползти. Ей неоткуда было взять влагу, дабы унять жажду. Редкие растения, встреченные ей на пути, удовлетворяли её дневной голод, ночами же её преследовали пустынные гиены, хищники тьмы, бесчестные и зловонные. День ото дня черепаха спрашивала себя — зачем я ползу? Что движет мной? Ради чего всё это? И однажды, когда она уже готова была пасть в тенета уныния, ей явился прекрасный оазис. Черепаха проползла его насквозь, до самого озера, поющего желанной прохладой. Знаешь, что случилось потом?   Нарью покачала головой.   — Она так хотела пить, что позабыла обо всём на свете и утонула. Обезумевшая от жажды, черепаха стала жадна и разучилась видеть дальше собственного носа. — засмеялся он и поцеловал её.   Резко развернувшись на пятках и не оглядываясь назад, он пошёл прочь — туда, где в ветвях хиста пела тревожная, шалая песня. Воздух, напоённый душным зловонием торфяных болот, был почти так же сладок, как плоть. К горлу подкатил комок едкой, омерзительно едкой рвоты.   — Я желал бы войти. — произнёс он спокойно, глядя вовсе на пару ящеров, а на зиящую между ними черноту входа.

У озера   — Что ты хочешшь иссменить в себе? — Эл-Лураша строго посмотрела прямо в белые глаза данмера. Она помнила странный припадок, случившийся с ним в таверне и собиралась посоветоваться по поводу него с Ам-Алази.   Гил надолго замолчал. Лицо его приобрело выражение задумчивое и немного печальное — вполне, впрочем, привычное для тех, кто знал его чуть дольше пары дней. Прошло довольно много времени, прежде чем хриплый негромкий голос нарушил сдавленную тишину, нависшую над саксхлил и данмером.   — Я не хочу изменить себя. — сказал он. — Я хочу изменить себе.   Стать тем, кем я был когда-то, когда-то давно, очень давно, прибавил он мысленно. Оглянувшись на сестру, он тепло улыбнулся. Так же она стояла перед ним тогда, шестнадцать лет назад, кутаясь в подбитую куцым серовато-бурым мехом накидку и зябко вздрагивая, только смотрела иначе — с ненавистью, такой неистовой и такой всеопаляющей, на какую способны лишь дети и обиженные женщины. Он протянул ей куклу, тряпичный свёрток, давно утративший первоначальную форму и выцветший до тусклой желтизны, и впервые в жизни улыбка — робкая, неуверенная — коснулась его губ. А она швырнула её оземь и назвала его уродом.   — Потому что я урод. — склонившись к самому уху деревенской старосты, шепнул Гилввул, и прибавил уже громче. — Нам пора. Да оттенят твой путь благосклонные ветви.   Данмер внезапно ощутил, как к лицу прилила кровь, но испугаться не успел — осознание того, что горячечный бег крови вызван уколом стыда, а не очередным приступом кровавого бешенства, пришло раньше страха. Он обвил пальцами запястье сестры и увлёк её к берегу, где, смочив водой платок тончайшего (но не тоньше дыхания Азуры) паучьего шёлка, тщательно смыл с утомлённого лица Нарью приставшую грязь и пот и нежно поцеловал её в щёку.

У озера   — Я подаю пример, как мошшно свои ссилы исспольсовать мирно. — возразила аргонианка. — Ессли ты не видел, то я только сащищала себя, не нападая. Сачем ты хочешь попассть в наше святилищще?   — Хист. — без обиняков заявил данмер, не напуская на себя лживую благожелательность, голос его звучал тихо. — По слухам, кора священного дерева мироточит смолянистым секретом, способным видоизменять живые организмы до полной неузнаваемости, трансформируя их в нечто совершенно иное. Я хочу прикоснуться к наследию твоих предков. А также раздобыть немного живицы впрок, этого требуют затеянные мной исследования. Имеющие целью исключительно научный интерес, смею уверить. 

В таверне и у озера   — Ты уверен, что это действительно хорошая идея? — с лёгким сомнением и куда более явной усталостью — её безмерно тяжёлые нынче веки, если честно, лишь чудом, почему-то всё ещё повинуясь воле своей хозяйки, не слипались — в голосе спросила Нарью и внимательно просмотрела на Гила, медленно делая ещё один глоток кроваво-красного напитка.   — Нет. — безыскусно признался Гил и, последовав примеру сестры, пригубил кровавого аргонианского, после чего по обыкновению тут же перепрыгнул на совершенно отвлеченную тему. — Напомни, рассказывал я тебе о мистическом плане Обливиона, цветущем и живописном мире, полном разумных деревьев? Нет? Легенды гласят, что мир этот, где среди вековечных спороносных Хистов кружились в красочном танце гирлянды светящихся эфемер виспериллов, пал, и пал, надо заметить, дважды: вначале — жертвой непримиримой бойни Эльнофей, пронесшейся сквозь умиротворённую тишь разрушительным ураганом, а затем — в глубины моря. Уцелела лишь малая часть, крохотный уголок, позже получивший название Чёрных Топей, остальное же сгинуло под толщей воды. И ныне, сообщаясь сознанием со своими уцелевшими братьями на поверхности, павшие в бездну — полные бесконечной мудрости кладези знаний, о которых и помыслить нельзя — находят в этом отдохновение и утешение. Единственные из возможных. Так или иначе, я проголодался. Снова.   Уплетая за обе щеки жабу и щедро сдабривая её порциями супа, данмер почувствовал, как горло сдавила неявная и беспричинная тоска: ощущение было таким, будто его лишили любимой игрушки, а после забыли вернуть, но распробовать его как следует данмер не сподобился — его рот был занят едой. Протолкнув в глотку остатки карамелизованных фиг парой добрых глотков вина, данмер чинно откашлялся и встал.   — Пойдём. — он протянул сестре руку.   Они вышли наружу и почти одновременно сощурились — Магнус, укатываясь за горизонт, одарил их напоследок метким лучом. Из слезника выползла крохотная капля влаги. «Чем возня со сталью влечёт всех этих существ?» — задался риторическим вопросом Гилввул, смахнув слезинку. «Почему вместо того, чтобы направить своё усердие в русло созидания и гносиса, они упражняются с кусками холодной смерти, сравнивая мастерство отнимать жизнь и калечить?» — спрашивал себя данмер, но не находил ответа. «Поистине, страсть к разрушению заложена в нас изначально и присуща каждому в той же мере, сколь и стремление творить» — заключил он. Чёрное и белое, тьма и свет, смерть и жизнь, сон и явь, любовь и ненависть, мужчина и женщина, знание и невежество — этот дуализм извечен и неизбежен, как утро, приходящее вслед за ночью, но в действительности существует и третий фактор. Черное и белое, смешиваясь, рождают серое, на стыке тьмы и света пролегает сумрачный шов, между знанием и неведением — рефлекторная глубина интуиции, а от любви до ненависти один шаг, шаг сквозь безразличие. И только жизнь со смертью всегда идут парой, ведь третий — лишний.   Третий всегда лишний. Уж кому, как не Гилввулу, было это знать лучше многих прочих?   Тень усмешки легла на красивые губы, враз сделав их отвратительными в этой своей горьковатой правдивости.   — Мир жесток. Но лишь глупец способен уверить себя в том, что жестокость можно укротить сталью. И лишь глупец способен уверить себя в том, что нельзя. Вот что я думаю. — заявил Гил, отрешённо наблюдая за схваткой саксхлил и бретонки. — Вы подаёте дурной пример. — сказал он укоризненно, проходя мимо дуэлянтов. — Вам должно быть стыдно. Кстати сказать.   Поравнявшись с саксхлил, данмер застыл, будто бы погруженный в размышления.   — Позднее вечером я намереваюсь посетить святилище, устроенное вашим народом внутри огромного дерева. Смею надеяться, что приставленная ко входу охрана не станет препятствовать мне в этом, но если вдруг такому суждено будет случиться, то я не стану чинить вашим людям неприятностей или как-то ещё выражать своё неудовольствие.

…в полном даэдрическом доспехе. Тем злополучным вечером я брёл одинокой безвольной тенью, пряча взгляд у себя под ногами словно какая-нибудь блудливая потаскуха, зачатая под стакан дешёвого флина. Мне не исполнилось ещё и семнадцати, я плёлся, не выбирая куда, не выбирая зачем. Тряпичная кукла, скроенная из лоскутов прошлого, лишённая искры смысла, но пламенеющая негасимой яростью, болью, злобой — вот кем я был, вот кем мне суждено было стать. Сверкая великолепными огнями, передо мной простирался Вивек, но я не замечал ни его ослепительного сияния, ни сдержанного совершенства величественных крыш, ни улыбок на счастливых лицах, толкующих и воркующих, целующихся и смеющихся. Их радость, их счастье, их приветливые улыбки резали меня так, как не разрезал бы ни один нож: рассекая вдоль рёберной клети снизу вверх, вынуждая сердце обильно обливаться кровью. Ноги сами несли меня туда, где за высоким парапетом певуче и легко шелестела водная рябь. Я посмотрел в небо — оттуда, с недосягаемой высоты расписанного созведиями небесного витража мне улыбалась тысяча небесных тел. Холодные, негасимые улыбки. Я не забуду этот вкус никогда. Сладковатый, с пряной горчинкой и мягким сливочным послевкусием — должно быть, всё дело было в лунном сахаре. Смежив веки, я погрузился в предвкушение: прохладные воды сошлись над моей головой, пресная вода спокойно, но уверенно хлынула в лёгкие.   Она окликнула меня. Схватила — не в объятия, нет, но в тиски. Сжала, что было сил. Я и подумать не мог, что внутри её хрупкой девчоночьей грации может скрываться такая сила — безудержная, упрямая, непокорная. Она плакала и прижимала меня к себе, она звала меня, она меня умоляла. Тогда, именно тогда я снова ощутил ту неизбывную горечь, ту ледяную печаль, тот ужас из детских кошмаров, — словно мне снова стукнуло двенадцать и я, мучимый страхом не увидеть рассвет или быть брошенным матерью с отцом, страшился сомкнуть веки — которые впоследствии окружили меня стеной. И из раза в раз она всегда обрушивала эту стену к моим ногам горячим огнём своих слёз. Бархатистой мягкостью кожи. Рубиновым соком. И из раза в раз я воскресал. Снова. И снова.   И снова.   В таверне   Судорожно шевеля непослушными губами, Гил кое-как проглотил содержимое филактерия.   — Всё хорошо, — тихо пробормотала охотница ему на ушко на Данмерисе, нежно прижимая его голову к своей груди и ласково поглаживая его по белым волосам. — Всё хорошо, — повторила она и, быстро откупорив флакончик зубами, поднесла его горлышко к устам Гила.   — На мой вкус, эти топи слишком удушливы. — произнёс ровным, почти без дрожи голосом данмер, оторвав голову от сестринской груди. Во рту ржавела кровь, железновато и солоно, но до тех пор, пока это была его, Гилввула, собственная кровь, поводов к преждевременной панике было меньше одного. Щелчок пальцев вернул желанную прохладу вместе с едва подвластной взгляду прозрачной инеистой марью.   Посетители то и дело поглядывали на пару данмеров: некоторые вскользь и косо, тогда как другие — открыто, не слишком тая своего любопытства. Гилввул улыбнулся, устало и слабо, с ироничной снисходительностью — в конце концов, он был Телванни, ему по статусу положено было быть не от мира и притягивать к себе порицающее или испытующее око (а ещё лучше и то, и другое сразу). Необычайно длинные даже по мерским меркам уши, больше напоминающие волчьи, чутко встрепенулись. Прояснившийся взгляд пробежался по убранству таверны, задержался на той, которая разглядывала данмера чуть пристальнее и внимательнее всех прочих и застыл на лице напротив.   — Я желаю купаться этой ночью в водах озера. — сообщил он сестре безо всякого выражения.   https://www.youtube.com/watch?v=rxuodY-c0yU

Идеальное преступление.

В таверне   — Тебе обязательно есть это? — с нескрываемыми отвращением и обеспокоенностью, глядя на него расширившимися от ужаса глазами, поинтересовалась утомлённая и измученная ночными событиями данмери, произнеся последнее слово так, будто говорила о каком-то раскалённом докрасна металлическом пруте, которым её собирались истязать, и способах его применения к ней, а не о шедевре местной кухни — по-видимому, потому что наблюдение за тем, как Гилввул заигрывает со смертью, казалось ей чем-то сродни наихудшей из возможных пыток, — и обречённо вздохнула.   — Беспокоиться не о чем. — уверил он беззаботно.   Гил намеревался было произнести что-то ещё. «До тех пор, покуда они не приправляют соус аконитом или беладонной, мне опасаться нечего» — хотел сказать данмер шутливо, но вместо этого лишь поджал похолодевшие губы. Будь это возможно физиологически, глаза его сейчас налились бы двумя кровавыми рубинами — такими же, как у сестры, но куда более смертоносными в своем яростном безумии. Зудящее чувство пустоты разлилось под рёбрами, сердце будто сдавила мощная волчья лапа. От женщины, сидящей напротив него женщины, чьи черты уже казались ему лишь смутно знакомыми, ускользая из памяти черной змеёй забывания, его отделяла только залитая густым ярким светом столешница, расколотая надвое тенью. Он мог бы сомкнуть лапы у неё на шеё и впиться зубами в эту зовущую шею, такую тонкую, такую беззащитную, укрытую лишь обрезом накидки цветом в аргонианское небо.   — К тому же м… — прохрипел он, но на полуслове осёкся.   Звуки, очертания, запахи — всё это необратимо приобретало оттенок безумия, то выцветая, то взрываясь ослепительной яркостью, остротой, пряным и отравленным дымом. В этот самый момент лицо его должно было — невзирая на им же устроенную прохладу — покрыться густой, липкой испариной, сделавшись смертельно бледным — настолько, что на коже, как на маске причудливого уродца, проступил бы чёрный узор вен, колотящихся порченой кровью. Трясущейся рукой он извлёк, чуть было не уронив на пол, крохотный пузырёк — декокт, содержащийся внутри филактерии, призван был облегчить симптомы и унять течение бурной реки. Реки из крови.   — Я совсем не хочу есть. — досказал он хрипло, с трудом выцеживая слова через сито звериной остервенелости.   По вискам катились солёные ручьи. Гил — вернее, его тень, подобие, инфернальный двойник — до хрустящей боли сжал ладонь сестры и стиснул зубы так, что желваки едва не спрыгнули у него со скул прямо в супницу.   — Прости. — прорычал он сдавленно. — Прости меня.   Тандем из двух блюд, ни одно из которых не способно было его убить, медленно остывал на столе, забытый и заброшенный.   Пузырёк выпал из пальцев и, приглушённо звякнув, покатился по дощатому полу.

В таверне тихо плачет саксхлил   Едва на горизонте забрезжила розоватая предрассветная дымка и луны, тонко и растерянно побледнев, уступили честь высшему светилу, как в поселение вошли двое: один шёл приземисто, ссутулив плечи и слегка прихрамывая, а другая — обвив рукой спину спутника и позволив ему опереться на своё плечо. Они приблизились к озёрной кромке, и мужчина, издав тяжёлый полувздох-полустон, медленно опустился на колени, наскоро умыл лицо пригоршней воды, после чего взял женщину под руку и повёл её в таверну.   ***   Обустроившись за одним из столов примерно в середине зала, Гил сделал заказ: жаба Аоджии на подложке из карамелизованных фиг, умащённая корицей, и холодный хош — тёмный до черноты и вязкий как смола.   — Должен предостеречь. — сообщил он своей спутнице. — Каждое из заказанных мной блюд в отдельности представляет собой сильнейший и, вне всяких сомнений, смертельный яд; в то же самое время каждое из них — противоядие для другого. Вкушать их следует неторопливо, чередуя приблизительно равными долями. Переборщишь с жабой и вскоре тебя скрутит приступ сильнейшего кашля, затем настанет черёд сильных порывистых судорог, а под занавес мучительного финала ртом пойдёт густая белая пена. Излишнее же увлечение хошем привёдет к жгучей кишечной боли, сопровождаемой рвотой. В действительности, это даже не два яства, а одно. Саксхлилы зовут его Аоджии-Сакка. Готов поспорить — заправила местной кухни сейчас явится сюда и попытается убедить нас передумать.   Однако, вопреки озвученному Гилом предположению, к столику, приютившему двух данмеров, никто с воплями и челобитными не спешил.   — Кулинарные приключения Ральома Лемондса, том четвёртый, издан после кончины автора. — пояснил Гил, отвечая на невысказанный и вместе с тем красноречивый вопрос, и, не убавляя серьёзности тона, прибавил. — Слишком много жабы, слишком мало супа.   В ожидании заказа Гил распорядился подать вина — начать с день пары бокалов кровавого аргонианского показалось ему неплохой идеей. Он щёлкнул пальцами. Густые ресницы Нарью, и без того белоснежные, покрылись инеем, а стекающая по её щеке тягучая капля почти моментально высохла. Во враз посвежевшем воздухе почти солтсхеймского утра не хватало теперь лишь низко нависших над головой грязно-серых, порой до черноты туч и скрипучих снежных трелей под ногами. Поднеся ладонь к её щеке, он бережно смахнул у неё со щеки следы ночного бдения: разводы грязи и пота.

У озера   В небе, уплывая к самому горизонту, теснились чистые белые облака. В воздухе пахло рыбой, мокрым песком и чем-то ещё, смутно напоминающим зловоние разлагающейся плоти, но куда менее смрадным. Выскочивший из озера ящер, фыркая и сопя, отряхнулся и умчался прочь, ознаменовав отбытие любопытным взглядом немигающих круглых глаз. В завладевшем данмером ребяческом порыве тот вскинул ладонь и помахал саксхлилу на прощание.   — Вот, попей, пожалуйста.   Начисто позабывший о точно такой же бутыли с водой, притороченной к собственному поясу, Гил запрокинул голову и жадно приложился к горлышку: временами он бывал рассеян и страдал чрезмерной забывчивостью, а временами нет, но первые времена случались чаще вторых. Вложив ёмкость в руку сестры, он благодарным жестом сжал её пальцы. Кожа её ладони была грубоватой и шершавой, но прикосновение к ней дарило ему ощущение уверенности, ощущение незыблемого покоя. Она укрыла бы его собой от стрелы и от яда, от клинка и от смерти, будь она властна над смертью — но она не была, и это устраивало Гилввула вполне. Он не любил давать ей лишних поводов жертвовать собой — с этим она прекрасно справлялась и без его помощи.   — Идём. — сказал он. — Нужно перекинуться парой слов со старостой этого гостеприимного поселения, от щедрот которого нам отломилась хлебосольная краюха домашнего тепла и уюта. — пряча усмешку в уголках не по-мужски полных и чувственных губ, Гил обхватил пальцами локоть сестры, переходя с данмериса на общий и с плавной мягкостью, -- так свойственной ему и несвойственной ей -- увлекая её за собой. — И, Нарью. — данмер склонился к самому уху сестры, при этом почти не сбавляя темпа ходьбы. — Мне известно, как быстро переполняется чаша твоего терпения, когда речь заходит о представителях, скажем так, не вполне меретических форм жизни, поэтому говорить буду я.   Не выпуская руки сестры, Гил привёл её туда, где всего пару минут назад царил оживлённый гвалт.   — Я выпускаю когти благожелательности. — на аргонианский манер поприветствовал собравшихся маг сухим и бесцветным голосом и обратился к старосте. — Радушный приём, оказанный путникам в час нужды, достоин всяческой похвалы. Я с благодарностью принимаю этот дар и хочу отплатить вам тем же. Станцевать на воде. Кажется, так у вас здесь принято говорить. 

У озера   — Как думаешь, в этом озере водятся крокодилы? — не отрывая задумчивого взгляда от поверхности озера, отнюдь не безмятежно разбрызгиваемой купающимися телами и разбегающейся в стороны кольцами крупной ряби, поинтересовался мнением спутницы Гил и тут же резко сменил тему. — Взгляни на них. Так беззаботны, так оживлены. Увлечены немудрёным, но оттого не менее желанным досугом. Плавают, ныряют, счищая о мелкие камешки налипшую на чешуйки грязь и остатки пищи. Воистину: малые знания — малые печали.   Слабая, почти незаметная тень улыбки легла на светло-пепельное лицо, надломив маску безжизненной отрешённости. По небу, ярясь полуденным зноем, катился Магнус; будто норовя вынырнуть навстречу наречённому брату, по озерной глади плыл его двойник, зыбкий и эфемерный, но оттого не менее ослепительный — отблески именно его пламени зажгли лёд в избела-серых глазах.    — В горле пересохло. — на выдохе в горле засаднило, и последнее слово хрипло надломилось.   ! Бивка :3

Био в био.

You cannot fast-travel, gameplay uslovnosti are nearby. А вот был бы членом...