Плюшевая Борода

Я голосую за путина иду в логичку

FINITA LA COMEDIA VOL.2 В сгущенном до предела воздухе вокруг Марка Генри восторженно свистят пули. Их век короток, и оттого они так бессердечны. — Я вас тут всех к ***м положу! — не успевает воскликнуть Марк Генри. У Марка Генри находится дельце поважнее: из простреленного брюха Марка Генри свисает пара неаппетитного вида кишок — вот ведь кто бы мог подумать, что пушка, выплюнувшая в него смертельную дозу, будет заряжена разрывными. Марк Генри сопит, обреченно втягивая в носовые пазухи горячий воздух. Марк Генри готов поклясться, что воздух похож на наждачную бумагу, так ему больно: боль пахнет крупинками абразива. Марку Генри невдомек, особенно сейчас, но запах есть у всего, всего, что его окружает. К примеру, сам Марк Генри пахнет застоялым потом, ржавой кровью и солеными слезами — словом, всем тем, без чего не обходится ни одна приличная потасовка. У смерти запах формалина и хромистой стали для холодной штамповки. Теперь Марку Генри это известно, как известно и то, что небо у него над головой никогда не было голубым — только не в этом городе, насквозь пропитанном свинцом. Марк Генри также знает и то, что очень скоро костлявая приляжет с ним рядышком и приобнимет его по-свойски, словно старого кореша. Марк Генри начинает рыдать. По черным грязным щекам, пропитывая асфальт, течет безысходность, присоединяясь на сером равнодушном камне к запаху мочи. Да ты обделался, чувак, с каким-то мрачным спокойствием думает Эну, глядя на бурдюк у него под ногами, некогда бывший чем-то очень похожим на человека, похожим почти неуловимо и оттого непохожим совсем. Конечно, размышляет Эну, будь Гиена каким-нибудь педиком с золотыми волосиками из сказки про принцев и принцесс, где нет анального секса, передоза и где леса не вырубают, чтобы начинить их плотью купюры национальных банков, у него, глядишь, был бы шанс. Но Марк Генри — натурал из занюханной третьесортной байки, никому давно не интересной, а потому шансов у него нет. Эну выдыхает облачко дыма и приходит к выводу, что сказки, которые нравятся детям, всегда лучше тех, которые им не нравятся. Солнце подмигивает Эну юрким лучом, выдавливая щепотку соли из слезника. Утро обещает день, полный тревог и разочарований, решает Эну. Он широко улыбается и вышвыривает недокуренную сигару в мусорную урну. https://youtube.com/watch?v=0SZbJpbVRzo

Что отличает героя от подонка? Своевременность — герои вечно опаздывают. Подонки другое дело. Ты можешь бежать как кроган из мафии по сороковнику гепард, прыгать как легкоатлет, быть ловким и смелым, умелым и все такое, но если тебя вечно не доищешься — то на*** ты вообще нужен, герой?   Марк Генри — вовсе не герой. Из всего героического на нем только семейные трусы с героической надписью Hero, которые он героически не снимает вот уже третий день. Марк Генри, обладай он интеллектом и даром смотреть на себя со стороны, отнес бы себя к другому типу — вынужденному злу, и был бы прав.   Марк Генри не успевает сосчитать, сколько из семи цельнометаллических патронов осталось в гребаном магазине, который не заржавеет даже когда ты давно уже будешь гнить в холодной земле с рифленой рукоятью в пальцах. В сущности, даже если бы Марк Генри умел считать и обладал безупречной эйдетической памятью, то счет — последнее, что он сейчас стал бы вести.   Нет, все, что стремится сосчитать сейчас Марк Генри — количество трупов, которые ему придется оставить в этой заварушке лежащими на полу, чтобы выбраться из нее живым. Метя в девку, Марк Генри давит на спуск.

FINITA LA COMEDIA VOL.1   Бродвейские дивы сгрызли бы локти в кровавую пену, доведись им узнать, что в стенах вшивой закусочной Фейбл-сраного-тауна развернулся столь самозабвенный спектакль. Размышляя об этом по обыкновению вскользь, Эну неспешно извлекает торпеду, откусывает кончик с нужной стороны — аккуратно, чтобы случайно не развернуть покровный листик, затем поджигает его. Над столом повисает тишина и облако сизого дыма. Настает его очередь.   — Держи. — Эну протягивает Зайке бумажник. — Там пять баксов, не трать все сразу.    Эну делает глоток остывшего кофе, смачивая пересохшее горло. Ничто не предвещает беды, когда вдруг секунду или две спустя дверь закусочной шумно распахивается, впуская в зал порыв ветерка и перемазанного засохшей кровью нигера, придерживающего левый бок и пушку. Покрытое черной запекшейся коркой (и оттого еще более черное, чем обычно) лицо искажает гримаса неподдельного огорчения — интеллектуальные потуги так же мучительны для Марка Генри, как и непривычны. Большие блестящие рыцари, *****тые на всю свою железную голову, черные австралийские лебеди пантеры, доморощенные грабители: новый день, следуя примеру минувшего, продолжает преподносить неприятные сюрпризы — и это не то чтобы радует Марка Генри слишком сильно.   — Стволы на пол, твари! — орет он грабителям не своим голосом и нацеливает дуло на девку.

SWAG VOL.2   Говорят, что грабителям нельзя демонстрировать три вещи: платежеспособность, страх и несвоевременно возникшую эрекцию — все это в одинаковой степени притягивает падальщиков. Трупную вонь сложно не заприметить, даже если не внюхиваться. Эну поднимает чашку и слегка втягивает ароматный дым ноздрями, краем глаза оценивая обстановку. Оставаться на своих местах — значит, просто оставаться на своих местах. Не «руки на стол, чтобы я их видел», не «даже не думай вытащить ствол, нигер, иначе богом клянусь, я вышибу тебе мозги прямо здесь и сейчас», не что-то еще. Просто — «всем оставаться на своих местах».    Путь праведника труден, ибо препятствуют ему себялюбивые и тираны из злых людей. Блажен тот пастырь, кто во имя милосердия и доброты ведёт слабых за собой сквозь долину тьмы. Ибо именно он и есть тот, кто воистину печётся о ближнем своём и возвращает детей заблудших. И совершу над ними великое мщение наказаниями яростными, над теми, кто замыслит отравить и повредить братьям моим. И узнаешь ты, что имя моё — Господь, когда мщение моё падёт на тебя. Примерно так он мог бы сказать это говно, если бы дело происходило в каком-нибудь сраном фильме.   Ход мыслей Эну плавно течет вперед. Грабить закусочную ранним утром, когда в кассе слишком мало налички, а в зале — посетителей, отважится либо придурок, либо два придурка, один из которых, возможно, без пяти минут труп: когда сюда понаедут копы и зал закусочной Вулко потонет в вое сирен и, возможно, крови, будет уже слишком поздно, но говорят, что у придурков своя, неподвластная здравому смыслу логика.   Эну делает глоток кофе и лезет рукой во внутренний карман пиджака.   Чуть ранее в сериале   — Ты че, сука, ты че. — гримасничая совсем уже по-гиеньи, негодует Марк Генри, когда перед ним будто по мановению волшебной палки обычный мужик превращается в громадную груду железа, а чернокожая леди — в большую черную кошку.   Навидавшийся всякого дерьма за всю свою жизнь Марк Генри вовсе не удивлен, нет, однако крайне огорчен тем обстоятельством, что добыча, казавшаяся такой близкой и легкодоступной, в буквальном смысле начинает ускользать из его пухлых пальцев — вместе с магнумом, отдача которого при стрельбе и правда великовата, виной чему высокая пробивная способность пули с цельнометаллической оболочкой.   Пули, способной прошить полный латный доспех насквозь пару раз и еще на кошечку хватит. Палец почти рефлекторно сжимает спусковой крючок магнума и дуло изрыгает огонь. 

SWAG (Secretly we are giant) VOL.1 Время. То оно тянется неспешно, как слабый ручей, то бурно несется взволнованной рекой, сметая преграды разума, то замирает вместе с ударом сердца, размышляет Эну, входя в закусочную Вулко, где, как ему известно, подают отменные вафли в брусничном соусе. Вафли, в представлении Эну, непременно сопровождает неплохой черный кофе. Черный - это фигура речи, ведь кофе не бывает черным: ничто не может быть черным. Даже черный не может быть абсолютно черным, ведь это значило бы, что в мире, наполненном неидеальностью, может существовать невинная чистота совершенства. С этой мыслью Эну делает заказ. Утро не задалось, посещает его следующая: в одно из таких ты просыпаешься разбитым, хотя и спал десять часов кряду. Все дело во времени, заключает подсознание Эну и перепоручает эту мысль сознанию, подсовывая тому пищу для размышлений в ожидании пищи более приземленной. Погруженный в вялую трясину мыслей, бурундучок окидывает ленивым взглядом зал, чтобы в итоге уткнуться им в окно. В этот момент у Эну происходит непроизвольная эрекция, побуждая движение мыслей изменить свой бег. Эну думает о том, что так и не обналичил чек той киски, однако эта мысль почему-то усугубляет сложившуюся ситуацию. Тогда Эну переключается на вид за окном: уличный рабочий метет и без того чистый тротуар, по проезжей части снуют машины, подставляя утреннему солнцу намытые бока, где-то орет собака. Зудящий трепет продолжает жечь промежность.

WANKSTA WACK VOL.2   По мнению Марка Генри белый слишком много себя позволяет: это расстраивает Марка Генри ровно в той степени, чтобы сделать его счастливым — иным уличным псам не нужно большей радости, чем кость, брошенная в верном направлении. Марк Генри выдавливает кривую ухмылку, демонстриуя при этом не менее кривые зубы, часть из которых, к тщеславной мещанской радости Марка Генри, изготовлена из золота пятьсот восемьдесят пятой пробы. Его толстые губы расплываются по лицу плотоядной медузой, пока взгляд обшаривает лицо улыбашки, а в крохотном мозгу с необычайной по меркам владельца скоростью сменяются слайды: на одном Марк Генри смачно бьёт наглого челика в рожу кулаком до тех пор, пока та не превращается к кровавое месиво; на другом вписывает ему быка лбом в переносицу и та ломается, сочно хрустнув, после чего поверженный получает по шарам с ноги; на третьем разряжает обойму прямо челику в лицо. Мечтательность завладевает Марком Генри, почти погружая его в транс.   Шумно сопя, Марк Генри кое-как справляется с охватившим его возбуждением, и, обильно потея грузным телом и лицом, вытаскивает из-за пояса верный магнум, не раз выручавший его от героиновой ломки. Банальности? Дуло кровожадно ощеривается в лицо борзому простачку, будто бы спрашивая у него: это достаточно, мать твою, оригинально, чтобы завладеть твоим вниманием, ******ый выпендрежник?   По низкому, с неровными буграми-«рожками» лбу, исполосованному напряженными складками, течёт несколько липких капель.   — Слышь, ты. Выворачивай карманы, нигер. 

WANKSTA WACK VOL.1   Спокойствие — это иллюзия. Пустота — комфорт. Сладкой парочке, вырвавшейся из цепких объятий душного города, не по карману ни первое, ни второе. Им еще невдомек, но Марк Генри, одутловатое лицо которое преисполнено радостного предвкушения (совсем как в канун сочельника, когда всякому точно известно, что он не останется без подарочка), знает то, чего не знают они. Марк Генри осведомлен о том, что в однорядном магазине его полностью заряженного магнума 357 калибра из нержавеющей стали семь патронов. Семь — это счастливое число, потому что по многочисленным карманам Марка Генри распихана еще пара таких магазинов. Марк Генри знает наверняка: гиеньи резцы способны рассечь бедренную кость жирафа. Сила их сравнима с акульими, и превосходит человеческие в восемь раз.   — Здарова, как дела? — участливо интересуется у парочки Марк Генри по прозвищу Гиена.   Благожелательность написана на его честном, открытом лице: прежде, чем он достанет из-за пояса очень низко сидящих штанов свободного кроя ствол, наведет его на белозадого п******а, спустит курок и Центральный Парк огласится твоими скорбными воплями, он широко тебе улыбнётся, хоуми.

А зря.

:() Пофиксил тогда.

TRICKS THE OLD DOGS KNOW VOL.3   Поглаживая округлый посеребрённый бочок, Эну некоторое время вальяжно слоняется по соборной площади, избегая лучей дьвольски жгучего — как чесночный соус — солнца, но взамен позволяя слабеющему ветерку остудить пыл ночного бдения, плёнкой пота налипший на лоб и щёки. Возвышающаяся от земли на десятки футов громада храма несёт прохладу: камень выдыхает её Эну в лицо. Размякшее сознание, плывущее по зыбким жарким волнам, сьёживается и пружинистым прыжком бьёт бурундука прямо в лоб, приводя его в состояние натянутой тетивы взамен того, которое напоминает растаявший пудинг.   Святой Николай, припоминает Эну. Покровитель кающихся воров, заёмщиков, торговцев, брокеров, стрелков, студентов и детей, большой любитель дарить подарки и будущий Санта Клаус, адаптированный большинством конгрегаций и конфессий — как ограниченное издание какого-нибудь сраного комикса, выпущенное впоследствии тиражом в сто тысяч экземпляров и переизданное не меньше дюжины раз.   — Доброго утречка. — щуря левый глаз, приветствует он стайку рабочих.   Прошвырнуться до главного входа видится бурундуку не такой уж плохой идеей, ведь внутри, рассуждает он, должно быть гораздо прохладней, но из двух зол — тащиться по залитому солнцем асфальту и стоять на залитом солнцем асфальте — он выбирает меньшее. К тому же, пара Сказаний уже шныряет в тех краях, а значит, там и без него все сказочно.

TRICKS THE OLD DOGS KNOW VOL.2.5 Благополучие рождается из бремени слёз. В горниле страдания плавится руда сердец. С кухни доносятся чарующие ароматы haute cousine. Ход времени почти недвижим в стенах заведения, название которого олицетворяет собой редкую гостью в этих краях — широкую натуру. Однажды путник, придя в город, просит накормить его, но жители, будто не видя его страданий и осунувшегося от голода лица, закрывают перед ним двери, и тогда он идёт к реке. Он достает из котомки кастрюльку, кладёт в неё камни, *****ую кучу камней, заливает речной водой, и ставит на огонь. Бредущий мимо берега реки житель удивленно интересуется у путника: что это, мол, такое ты тут готовишь? На что получает ответ — это суп, способный накормить всех. Жаль, капусточки не хватает, без капусточки не то пальто. Усмехнувшись — вот ведь мелочь, капусточка — заинтересованный житель великодушно делится с путником парой капустных листьев. А следом за ним мимо реки проходит и второй житель, и третий, и четвёртый, и в конце этой истории, задуманной проиллюстрировать, что делиться — это хорошо, задуманной Простаками, путник действительно утоляет аппетиты всех жителей каменным супом. Правда куда более прозаична — никто не поделится с тобой даже куском черствого хлеба за просто так: тебя либо поимеют, либо используют, чтобы поиметь кого-то еще. Алиска-Колючая-Киска, Роза-Моя-Любимая-Поза, Гастон-Холостой-Пистон и все-все-все — кровь, плоть и прочие физиологические жидкости Фейблтауна причащаются к высокой кухне торопливо, вычурно, громко. Эну отмечает это мысленно и походя — как солёный факт на первой колонке. — Скурвилось местечко. Теперь сюда даже барыг пускают. — в хрипловатом голосе при должной внимательности можно различить нотки иронии. На глазах у Эну разворачивается драма из дешёвого фильма категории B+, наблюдать за вялым развитием сюжета которой интересно лишь в состоянии сильного наркотического опьянения — такого же сильного, как приверженность Сказаний к вере в собственную исключительность. Проживая всю свою жизнь в сраном гетто и мня себя чем-то или кем-то, мы всё же не более чем рабы — и это в немалой степени предопределяет нашу удивительную схожесть с людьми, заключенными в кандалы своих жалких судеб. — Что? — с нарочитой запоздалостью реагирует он на вопрос Кошки и тут же отвечает на него. — А. К этому моменту арсенал элитистов и господ с дамами позначительнее существенно редеет. Неподалеку от Святого Николая случился какой-то переполох, припоминает Эну — и это воспоминание будит в нём другое, об азарте в крови, которого ему порой так не достает в унылой череде дней. — Развеемся, киска? — широко улыбается Эну. Парень с самым большим членом встаёт. Если поспешить, то можно поймать такси с тем самым индусом, музыка в салоне у которого так хорошо подстёгивает рвотный рефлекс. На руках у тружеников — мозоли, но лишь благодаря им, заскорузлым и жёстким, эти руки способны не выронить краюху хлеба. В горниле страдания плавится руда сердец. Благополучие рождается из бремени слёз. !Ося, квест (if not too late) :3

TRICKS THE OLD DOGS KNOW VOL.2   Наматывая на стекло крикливые отблески витрин, такси оголтело несётся в ночь. В салоне громко играет музыка: терзая слух, рваный плаксивый ритм аккомпанирует то ли дудке, то ли свирели, и в какой-то момент — между бигбордами Кока-Колы и Дженерал Моторс — Эну посещает мысль, что, возможно, в его персональной версии Ада самым мучительным опытом станет повторяющаяся из раза в раз песня, льющаяся сквозь него паточно-вязким сиропом.   Ощущение тянется почти бесконечно долго, и когда резкий и немного скрежещущий звук захлопываемой двери возвещает о долгожданном прибытии, легкие почти без усилия набирают воздуха полновесными горстями. Ноздри раздуваются, вбирая свитые в плотное веретено запахи — тонкие нити haute cousine несут на себе тяжелый отпечаток гниющего мусора и сточных вод, минета в подворотне за четвертак и небрежно вытертых губ, страха потери, расплаты и одиночества. Вышвырнув недокуренную сигару в мусорный бак, Эну следом за спутницей входит в фешенебельный вестибюль. Минует его с секундной задержкой, потраченной на лучезарную улыбку для хостесс, и присоединяется к Кошке. Заказанный стейк слабой прожарки он просит сопроводить острым соусом, а также черным кофе без сахара и парой грубых ломтей деревенского хлеба, густо усыпанных кунжутными семечками.    Нарастающая над столом пауза настойчиво теребит нёбо.

TRICKS THE OLD DOGS KNOW VOL.1   Помимо желания обладателя правая бровь Эну взмывает дугой — сумма, положенная ему по чеку, превосходит самые смелые ожидания потрёпанного простаковскими (и не очень) заботами бурундука. Сощурив левый глаз, он смотрит на чек, потом снова на Кошку, потом снова на чек. Нацепить на лицо еще одну широкую улыбку несложно, она греет губы почти искренней теплотой: в какой-то мере именно ей, это расфуфыренной бестии с острыми коготками, он обязан ещё парой месяцев вольной жизни. Жизни вдали от ****ой Фермы.   Смахнув с лица улыбку, Эну утвердительно кивает и парой спорых глотков доканчивает остатки виски. Напиток обжигает горло и горячит кровь ровно в той степени, чтобы напомнить ему, что иногда он курит сигары — одна из таких, по счастливому и совершенно случайному стечению обстоятельств, припрятана в кармане его пиджака. Прежде, чем вальяжно сползти с барного кресла, он извлекает наружу детище кубинского солнца и низкооплачиваемого труда в условиях, близких к антисанитарным, принюхивается, и, придирчиво изучив сигару взглядом, откусывает кончик. Дело за малым — поджечь ароматные листья так, чтобы это выглядело одновременно круто и неброско, и в этом деле немалое подспорье Эну оказывает парень за барной стойкой, весьма кстати чиркающий поднесённым зиппером.   В воздухе повисает тонкий букет, сочетающий в себе оттенки жжёного бензина, озона и автомобильных ковриков, а также едкого сигарного дыма. С ощущением самозабвенного восторга Эну втягивает порцию дыма в лёгкие, стараясь протолкнуть его поглубже, ведь как сказал однажды один мудрец — чем глубже, тем лучше. В голове бродит обволакивающий туман, грудь приятно свербит лёгкий зудящий шёпот, на губах горчит сыроватый табачный лист — на эти ощущения Эну подсел давно и прочно, и именно поэтому так ими дорожит, не позволяя себе прикасаться к сигарам чаще раза в неделю.   Всё это одна сплошная ложь и на*****во, тем не менее убеждает себя зачем-то Эну. Чем сильнее доза, тем крепче приход, чем крепче приход, тем дольше отпускает, а чем дольше отпускает, тем сильнее доза. Всё это — одна сплошная ложь и на*****во, а значит, лучше сидеть на чем-то, что не угробит тебя сразу или хотя бы слишком быстро. Табак, спиртное, быстрая езда, стремление привлечь к себе внимание своим о*****о богатым внутренним миром, жирные бургеры с двойной картошкой и колой — если нельзя, но очень хочется, то можно. Волоки сюда свою жопу, крошка. Невсерьёз размышляя о том, стоит ли озвучивать приглашение именно в таком ключе, Эну косо ухмыляется Кошке через плечо и скрывается за дверью, ведущей наружу.   Такси, яростно прошипев тормозными колодками, притормаживает у обочины минуту или две спустя. Эну устраивается на заднем сиденье слева и велит таксисту ждать, взгляд его и даже весь его вид как бы сулит индусу щедрые чаевые за беспокойство, но это ложь.    Всё это — одна сплошная ложь и на*****во.

SPLASH CRASH AND LOADS OF CASH VOL.3 Если нигеру и стоит кого опасаться больше пронырливых котов, то это пронырливые киски, ведь всему миру давно известно, что хуже бабы зверя нет. Вот она смотрит на тебя невинно, почти восторженно, хлопая накладными ресницами над глазами, взгляд которых сулит горячие барханы и влажные оазисы всяческих удовольствий, и умело скрывает торжество; вот сжимает твое запястье свой ладонью, бархатисто щекочущей кожу, вынуждая твоё тело отзываться сладостной полу-спазматической дрожью; вот смеётся в ответ на твою скабрезную шутейку, по степени дерьмовости способную посоперничать только с запахом у тебя изо рта. Словно нанизанный на верёвку жемчуг множатся секунды. Время идёт и близится финальный аккорд торжествующей симфонии: триумфальное шествие по твоим яйцам в самом разгаре, и ты этому рад, ты несказанно этому счастлив — до момента, когда она выпьет из тебя все соки и оставит догнивать до следующего каблука, под который ты заползёшь с готовностью кролика, пройдет не так уж много времени, но тебе, ***, хватит его с лихвой. Эну терпеть не может кроликов и накладные ресницы, но очень ценит суверенную целостность своих бурундучьих мохнатых шариков. Он широко улыбается и заказывает выпить: себе и малышке сбоку, а взгляд его карих глаз как бы доводит до сведения, что прежде, чем его поиметь, ей необходимо будет выложить кругленькую сумму. Прямо сюда, на грёбаную стойку. Получив желаемое — виски с чесночным соусом по особому рецепту — Эну ловким движением пальцев приводит стакан в состояние волчка. Нижняя грань описывает несколько эквилибрически безукоризненных движений по морёному дубу, оставляя за собой влажную колею. Дно стакана (на котором, как водится, нет правды, но есть немного хорошего виски, отливающего янтарём) начинает осаждать густой желтоватый туман. На дне порхают мелкие крупинки чеснока. Выглядит дерьмово, пахнет дерьмово, а на вкус дерьмовей вдвойне двух предыдущих пунктов — то, что нужно под занавес дерьмового дня. Пригубив, мужчина вертит головой, обводя взглядом зал и его посетителей с лениво-заинтересованным видом: люди любят жесты, которые им привычны — даже если в них нет никакого смысла. Даже если они вовсе не люди. — Тебе это понравится. — как бы между делом хрипло сообщает он собеседнице, салютуя пузатым стаканом и пропуская ту часть, в которой принято обмениваться ничего не значащими репликами, и следом протягивая Кошке канцелярскую папку из толстого картона. Кому, как не такой, как она, извлекать из этого выгоду? Индекс Доу-Джонса медленно, но неуклонно, подобно сыну божьему, взбирающемуся на Голгофу, ползёт вверх. Экономика стоит на пороге бума. Фондовые биржи Австралии, Канады, Гонконга и Великобритании приумножают своё богатство, крах и рецессия видятся незначительными и маловероятными. В сердах и душах дельцов разного калибра по всему миру расцветают бутоны уверенности в завтрашнем дне, а на банковских счетах прибавляется нолей. Всё это способствует буржуазному благополучию, а оно, в свою очередь, заглушает инстинкт: ни одно животное не подвержено влиянию беспечной сытости в той же степени, сколь подвержен человек — или нечто человекподобное. Утраченная бдительность оборачивается провалом для одних и триумфом для других, и всё возвращается на круги своя: бутоны набухают, крупнея от свежей крови, упиваясь ей без остатка, банковские счета обзаводятся еще парой нолей. Вид Эну обманчиво прост, олицетворяя собой безмятежность.

А теперь, дети, давайте все дружно позовём: ФЕРСТ! ЗВЕЗДОЧЁТ!

SPLASH CRASH AND LOADS OF CASH VOL.2   Один мудрец однажды сказал: хочешь скатиться на жопе в рай — смажь её вазелином. Покопавшись в кармане просторного пиджака, чернокожий мужчина с ухоженной недлинной бородой достает из внутреннего кармана небольшой оранжевый тюбик — перечный соус чипотле, гласит этикетка — и заказывает чёрный кофе. Спустя минуту или около чашка возвещает о своём присутствии настырным «дзинь» о блюдце, а то, в свою очередь, передаёт эстафету тёмно-коричневой столешнице барной стойки, отзывающейся глуховатым «тук». Проходит еще секунда и Эну оборачивается на звук: стороннему наблюдателю, не наделённому излишней проницательностью, его манера двигаться и реагировать может показаться вальяжной и немного нерасторопной. Откупоренный тюбик — в состав смеси, помимо самого соуса, входят кедровые орешки, желуди, плоды маньчжурской липы и дикорастущие травы, которые так высоко почитает любой порядочный бурундук, не брезгующий набить защёчные мешочки вкусняхой — проделывает в воздухе кульбит, точно повторяющий движение секундной стрелки на часах за спиной у Эну (но куда более стремительный), и содержимое присоединяется к ароматной кофейной гуще.    Выражение неземного блаженства воцаряется на красивом нубийском лице с первым же глотком. Веки соприкасаются — сансара их встреч неумолима, как неумолим бег часовой спицы по колесу циферблата, отмеряющий собой неизбежность. С этой мыслью, не лишённой философской глубины, Эну делает второй глоток, но в этот раз его глаза остаются открытыми — в них по-прежнему сквозит стеклянная отрешённость, грозящая перерасти в очередное заблуждение какого-ниубдь сказочного дол****а, но мысли, блуждающие в курчавой голове, заточены остро. Эну слышит шаги — сбивчивый цокот (нет, не копыт, а кое-чего похуже — пары туфель на нев****нно остром каблуке) отдаётся в его сознании почти монотонным набатом, тонкий узор которого ему всё же знаком. Они видятся редко и сугубо по делу, ведь каждая их встреча сулит Эну немалый куш, и сегодняшний он намерен потратить с умом: сраные ведьмы не отличаются излишней щедростью и не устраивают званых благотворительных вечеров.   Один мудрец однажды сказал: если бурундук начинает посвистывать утром, то погода изменится к вечеру. Эну делает отсторожный глоток, третий по счёту, и припоминает, что сегодня утром, выходя из своей квартиры, обставленной неброско и в то же время со вкусом, и снабжённой всеми мыслимыми удобствами, насвистывал что-то.   Что-то, что врезалось ему в память.

SPLASH, CRASH AND LOADS OF CASH — Благословите меня, святой отец, ибо я грешен. Вечер сползает с неподвижных крыш маркой чернильной кляксой. Несуразная глыба резкого фонарного света падает на уродливое, измаранное пылью лицо мостовой и с нелепой искусственной грацией сворачивается на его резких чертах слепящим глаза жёлтым клубком. Пыль прочно вбита; вколочена тысячью ног, ежеминутно попирающих тушу серого камня, устланную многоцветной вуалью порочного благоденствия: здесь, среди безжизненных рукотворных скал, распоровших лик неба, бурным потоком струятся реки, звенящие скорбными нотами фальши, грехопадения и раздора — и топят себя в себе, и нет им конца, нет им начала, нет прощения и нет спасения. За спиной раздаётся визгливый всплеск — так лает животное, напуганное животное, взращённое на берегах этой реки. Эну, не оглядываясь, идёт прочь. Вечереющее небо темнеет, как лицо темнеет от гнева, и выдыхает долгожданную прохладу, отзывающуюся в лёгких мятным освежителем за четвертак. Завернув за угол, мужчина поднимает взгляд и несколько секунд просто стоит, запрокинув голову вверх. Выражение его лица сложно назвать мечтательным или задумчивым — он просто смотрит куда-то или на что-то там вверху, и, в сущности, не думает вообще ни о чем. Назойливая мягкотелось, потная и мускусная, спадает с него плащом и остается лежать за плечами ненужным ворохом грязного тряпья, избавление от которого сулит лишь облегчение. — Никто не довольствуется малым, никто и никогда. Так устроен мир. Ты это знаешь, твой друг или подруга это знают, все знают это и всем насрать. На мир, на жадность его обитателей, на неминуемый пи**ец, но только не на хрустящие банкноты с портретами тех, кого ты в глаза живым не видел, но очень любишь — примерно как дальних родственников, не показывающихся у тебя на пороге лет десять, но больше, гораздо больше. Привычным ударом плеча — не резким и размашистым, а выверенным толчком — Эну пинает дверь в дощатое брюхо. Заунывно вскрипнув, та отворяется внутрь, как сотню раз прежде. Мужчина входит в бар (наверное, это Брансток) и садится за стойку. Кожа сиденья пахнет вельветом автосалона, жжёной резиной и женскими духами с ароматом фиалок и навозной кучи. — Мы убеждены в том, что сказки заканчиваются хорошо. Если честно, то хороших сказок вообще не бывает. Бывают правдивые и дерьмовые. Сказка о городе и о возвращении в него — одна из последних. Герой возвращается в сияющем парадном доспехе, не отмеченном ни единой царапиной, воздрузив на статные мужеские плечи туши самолично убиенных им монстров, один страшнее другого, и благодарные жители чествуют избавителя празднествами, возлияниями и женской благосклонностью. "Если давать — то только лучшим" — таков основной жизненный принцип сказочных и не очень красоток и не очень. Они обильно текут, и очень скоро вокруг героя выстраивается целая череда молочных холмов, между вершинами которых плещется живительный нектар благоденствия и любви (грозящий утопить героя в себе, если он не будет достаточно прозорлив и ловок), завершая сказку грандиозным финалом. Всё, что случается после, не принято рассказывать детям. — Всё, что случается с нами. Молочные холмы уступают другим цветам и вкусам: кровь наполняет живое тело, но течет из него с тем же рвением, как и в нём, а блудливые дети подворотен, таящих вкус этой крови, не желают других оков кроме тех, в которые сами себя заковали. Эти звенья вяло сдавят им веки и в итоге раздавят на***, в лепешку, в комок, в кровавый фарш, и поделом, ибо нет хуже рабства, чем добровольное. Эну терпеть не может всю эту шваль — всех этих педиков, сующих в себя иглы, члены и несбыточные мечты. Но больше всего ненависти достается копам. У этих ребят за душой нет ничего святого, зато за поясом — вычищенный до блеска табельный. Они пристрелят тебя, не моргнув глазом и не сходя с места точно за ветровым "краун-виктории", и последнее, что ты увидишь перед смертью, будет твоё перемазанное кровью ***ло с выражением застывшей агонии на зеркальных стеклах их очков. Потом они отправятся в "Факинг Донатс" за порцией омерзительно сладких пончиков, способных вызвать ожирение одним своим видом, а ты уже никуда не отправишься — разве что в Ад. Ведь туда тебе и дорога. Но по пути неплохо бы исповедаться. — Благословите меня, святой отец, ибо я согрешу. Эну зажмуривается и опрокидывает стопку прямо в горло. Обжигающая свобода течет по горлу, рвётся к венам, словно стремясь испепелить его изнутри. Но вот жар стихает и приходит лёгкость — невыносимая лёгкость бытия должна ощущаться именно так, решает про себя Эну. Любое живое существо стремится к продлению себя и своего вида, такова суть основного инстинкта — поиметь того, кто хочет поиметь тебя, чтобы вас обоих поимел кто-то ещё в попытке поиметь вечность. Так или иначе, кто-нибудь кого-нибудь вы***т. OST

Собаки лучше.

И меня возьмите. @Makhtubah

Это же так трудно - предоставить игроку возможность решать самому, с каким видом ему играть, наряду с соотв. опцией. В эрпоге. В 2018. Ну, зато лутбоксов не будет.

Придуманная локация, существующая (по описанию, данному автором) в реальном мире. Разница с придуманной локацией, существующей в придуманном мире, есть? Але.

Back in 1987

Добавил NPC, чтобы в теме записи появилось что-нибудь большое и красивое. Прошу любить и жаловать.