Плюшевая Борода

урдалак токмо плечами пожал да губы поджал: мол, дело-то житейское.   — Ано не порешили же. — возразил он. — Стало быть, и кручиниться нечего.   Самолично Вышату добры молодцы, кои долбестью да прытью молодецкой блискали всяко ярче, чем умом, тоже многократно извести пытались, да вот только разве подступишься к такому, кой сердца в клети рёберной не имеет? Колом не проткнёшь — измажешься только. Разве что башку отсечь да в длани, на груди скрещённые, вложить и в ночь, луной полную, до рассвета обождать.   — А что, хозяйка, кметы-то окрест водятся? — яко бы невзначай полюбопытствал Чернобог.   Не пивать же гощенье красное из Василисы или дочурки ейной, в самом деле. 

овершился день и нисполз на землю вечер, опустилась к меньшаку тьма — живая, благодатная, густая, а Вышате только того и надобно было: и сподручно, и утешно, и очам благоприятно. Без устали одолевали тропку глезны, в тяжелые сапоги обутые, без воспрета одолевали головушку мысли, одна другой неукротимей. На Велеса надейся, а сам не плошай, примыслил Вышата, когда пред взором замок Кощеев возник: и всё бы ничего, коли б украшен был не так… замысловато чертог сей, повсеместно усеянный чудной красьбой. Будто к празднику.   Почуяв неладное, у самых врат претворился Вышата нетопырём, воскрылился и принялся кружить вколо замка, с полночи на восход и с восхода на полночь — ни дать ни взять стень ночная. Глядел вурдалак взерцательно да пристально: сквозь Луфаревы очи за вратами бдел, а нетопырьими местину навыкал, да любовался богинею небесной, юной да боязливой; парил вурдалак меж облацей, всё глядел и глядел долу, да так ничего и не выглядел. Окромя тропки жёлтой. Оземлился Вышата да, врата миновав, в замок вошёл за остальными следом.   ***   леть за клетью исхаживал Вышата покои замковые, по-скоморошьему убранные, в самый раз домовладыке под стать, Кощею небезызвестному, башкою, видать, малясь опраздневшему да ряженому в не пойми что. Долго ли, коротко — очутился упырь в усыпальнице аль, как промежду людьми заведено было покои сии речь, опочивальне. Походил, побродил, изучающим взором утварь окидывая, да намеревался уже вскоре изыти, яко неначаянно заприметил блещание навколо столика причиндального-прикроватного. Вот те на, мысленно подивился Вышата, за цацкой наклоняясь. Поднял, пытливо изучил взором проницательным да пальцами хладными длинными ощупал сей предмет — а был то ключик. Сховал находу под полою кафтана, возвернулся в покои головные яко ни в чём не бывало да воззрился на баб да на Кощея.   — Тако что, кого мне тут надобно порешить смертушкою немилосердною, дабы угощания восполучити? И запить. — выдавил на морде лыбу хитропакостную Чернобог и руки в бока упёр.   Доброжелательно так, с видом дружелюбным.

Ложница опочивальная

ороводило солнце ясное с денницами, да с брезгою небошествовало, да рядило стропы горние в кафтан розовый. Пригожее выдалось утро, румяное, что каравай, да тёплое, что молока корчажка — радуйся, душенька, не хочу, да всё одно болюче на крес глядеть. Не плутал Вышата, сосенкам да берёзкам счёт не вел, а туманом тенистым обернулся, в сеновной чащобе в земельку схоронился до поры да и лежал бы до самого вечора в хладной усыпальне, ежели б не заголосил кто-то недалече яко заведённый аль на голову нездравый — ауу-ауу. Ауу-ауу. Вспорхнул вурдалак выспрь, крыла нетопыриные развёл широко да к небосводу ринулся, ано обожгли его лучи яркие и пал он долу, в человеческий облик из нетопыриного переметнувшись в окомгновение да аккурат промежду волхвицей чернобровой да топтыгой-берендеем оземлившись: одна разнотравьем пахла, вершками да корешками там всякими, а другой влоной медвежьей. Обовёл Вышата вече взором да молвил с миною мрачной. — Волка зубы кормят, зайца ноги носят, лису хвост бережёт, а я спокон веку сам себе и зубы, и ноги, и хвост. Сам кормлюсь, сам ношусь и сам берегусь. Стрелец аль кузнец, бирюк аль медведчук, курица крылатая аль водяница патлатая — мне всё едино. Молвил яко отрезал.

Когда ты Плюшевый и тебе хелпит Сильвер, чтобы ты не хапнул дизморальку

Добре, дева бурнастая, Алисой рекомая, в таковом разе злоумыслять да негодовать супротив тебя не буду. Да и ты сама не серчай, не всё лису язвина. Будь здрава, боярыня.

олго ли, коротко — оказался Вышата у облога деревенского. По одну сторону ворот грах просыпан, по другую — просо расточено, умно и прозорливо, оберёг от упыриной напасти. Убелился вурдалак с обличия пуще прежнего, хошь не хошь, а перечесть придётся, токмо попервоначалу выбрать надобно, с какого враха счёт начать. — Но, пшёл! — стегнул Вышата Луфаря в круп. Вороной заржал и намётом бросился в ворота, едва не сметнув оземь девку с коромыслом. Та взвизгнула, обаче на ногах удержалась, на Вышату многопытно уставилась. — Гой еси, путник. Ты чьего роду-племени? Пошто предвратие не заступаешь? — захлопала веждами дивчина, розовощёкая да дородная. — А ты повабь — я и заступлю. — сладколюбительно да вкрадчиво молвил Вышата, очи воловьи девкины будто капканом неволя. Исполошилась девка, всё враз уразумела, да только не ко времени — колдовство упырье в силу вступило и взгляда отвести уже не сдюжила. — Ну, входи, коль пришёл. Гостем будь. — радостно заулыбалась, вежды пол-смежила благостно. Разлыбился Вышата и сам, разулыбался, лицом посветлел. — Благодарю. — изрёк да поклон ударил с лыбой витой да лукавой. Худа той девке Вышата не чинил — расцеловал в ланиты медовые яко сестрицу родную да отпустил с миром на все четыре сторонки, а апосля стопы устремил к межине, где кузнеца-лиходея честной деревенский люд зазревал уже вовсю. Вурдалак ажно умилился действу маленько, ано лыбу не давил больше. Напрость стоял и глядел раздумчиво, клыки языком оглаживая. 

околе бежишь, не оглядывайся. А коли оглянулся, пеняй на себя. Сказка — ложь, да в ней намёк. — Такому, как я, приглашение надобно. — засмеялся Вышата. Луфарь же беспокойно копытами бил, речи чернявой слушая. Будет тебе наука, мыслил Вышата, ухмыляясь. Отвёл комоня к дереву дальнему, размежил путы да сызнову привязал. Смеркалось, чернело небо, катилась по-за туч луна. Углубился Вышата в лес да нетопырём обратился — только его и видели. До вёси ближней летел — ни житель света, ни призрак мёртвый, ни в этом мире, ни в том. Кровушки откушал солодкой (юной, девичьей да молодецкой, от кажного помалясь) и обратно возвернулся, уста вехтью припасённой протерев. Луфарь ажно соскучиться не успел. Ежели б вообще скучал.

Сила — 5 Магия — 4 Ловкость — 3 Хитрость — 2 Социальные — 1

Не поспевает ещё витязь выпростать из ножен, золотом да парчой расшитых, верного кладенца, как впиваются в могучую шею богатырскую клыки те нечеловечьи. Впиваются да вмиг доблести убавляют в покорном теперь уже теле, оседает витязь на бревенчатый пол, хладом да брагой устланный да кровью залитый. Бежит кровь красным ручьем, стелется низко туман белобокий, а Вышата воет смертным воем, да в глазах у него черно. В глазах черно, да в душе ещё чернее. Темна ночь за околицей да стучится ветер в окно — и плачет, плачет навзрыд. Бъётся соколиком Вышата.   окамест баяла бровастая, обшагивал её Вышата окрест — что-то знакомое, привычное чудилось упырищу смрадному в девке этой, коя норовом Луфаря сквернее была, а гласом — грубее ветреца полночного, в ставни скребущего. Почернели очи вурдалаковы, густым ночным бременем налились, а ноздри раздулись жадно и зычно, будто крылья вразлёт. Места тут в изобилии. Землица жирная, чёрная, что твои космы. Чает, взывает, ждёт — кого бы объяти да к себе прижати да в ланиты красные расцеловати. В ресниц мановение поверстался Вышата близ девки, да втянул неуёмно поветрие от волос смоляных — мёд то был, коль горше полыни мёд мог бы быть, молоко сгущённое да горячий удушливый зной. — А не то что? — воспрошает он. А самому блазнится, будто клыки шею протыкают, в горячую сладкую плоть впиваются, алое гощенье пьют. И ведомо, где оказаться бы желал. Где кровь — сладко яблочко. Вот она, возьми.   Возьми.

окуда Луфарь стебелёк за стебельком траву-мураву с полынка щипал с видом на диво благопристойным, Вышата, еже скуку зелёную скрасить да возжидание преминути, принялся камешки полистые в водицу швырять. Убывали камешки, один за одним упрыгивая яко лягушата резвые по глади водной, да ни один боле полпята раз долища не коснулся. Воздохнул Вышата да потянулся дланью за ближним кругляшом, нашарил уже, как паче чаяния окрик услыхал: кляла чернобровая комоня, мол, «окуня сваво убери!», да глазищами зыркала. Неведомо чернобурке было, что Луфарь воронушкой непростым был и морковку с яблоками наливными — яко всякий добрый комонь — хошь и лупил, допрежь прожорливости своей чуял сокрытое, колдовское, ибо прискакал оттудова, откудова мало кто всповаживался прискакать — из Нави самой прямиком, и был ни жив, ни мёртв, а посерёду. Сяковый был сей комонь необычайный, оттого и норов у него был дурной и жестокий. На ноги повершившись, Вышата неторопко и чинно направился к месту, у коего Луфарь стреножен был. — Чего орёшь? — кратко воспросил он у чернобурки с миной хмурой и мрачной. По уму следовало красту выхватить да отсечь башку лохматую, от плечей острым лезьём отделив чин-почину, вот токмо от ума горя приключалось не меньше, чем от юродства. Вышатины бровы аккуратно воздвинулись горе, ко лбу высокому да бледому. 

Главная интрига грядущей игры

Вообще-то не о тебе речь была.

Не удивлюсь, если следующим сообщением от Леонида станет "Я провёл игру, всем спасибо, было классно!"

епокоило солнце лютое и Вышату: крес в самом разгаре повис посередь свода небесного, яко геена ненасытная разверзнув хайлище рыжее да припекая нещадно в отверстую вурдалачью рожу. Луфарь, ведьмово семя, плёлся под уздой еле-еле — Вышата по обыкновению пешешествовал. Како выяснилось чуть погодя — вкруговую бурьян топча заодно с бирюком, косолапым, двумя скаженными белобрысыми бабами, одной окаянной чернявой лахудрою, домовёнком, мужиками и фениксом мифическим тоже навроде бабы. Видать, заведено так было у добрых молодцев в краях этих и Вышата слова супротив худого не сказал. Ну, пщевает девка о кончине лютой без покаяния, ну, вызвались добры молодцы ей в подмогу, ну, бывает, мнил вурдалак, коего вся эта волокита даже забавляла немножко, устраиваясь на бережку поблиз волка. До ночи недалече, а там и кровушкой лезно побаловаться, и в нетопыря обернуться, разведать местину. А покеда нехай языками чешут, авось причешут. — Справная ты девка. Жалко, что дура. — лено травинку жуя да на лакти опёршись, хриповато изрёк Вышата баламошке водяной спиною, без оборота, да волос сребряную гриву растряхнул. На бережку тихо было и покойно, всюду, куда не взгляни — вода стоячая, ряскою заполонённая. Любо-дорого глядеть. 

Драга без возврату посля баяли, что нелюдь энтот с юга пришел, со страны Вдовьего Дола. Шёл он, а комоня вороного в поводу вёл. Близился вечор, и лавки скорняков да овчинников уже заключены были на запоны дверные, а стогна опразднела. Топло было, опаче на путнике плащ был чёрный, на плечи накинутый. Призирал он к себе внятие праздного люда. *** — Шевелись, Луфарь. Глас у шественника был неприемный. Вороной повел мордою, фыркнул да застыл, яко в земельку врытый. — Тварь невдячная. Пеклом печным вспыхнули комоневы очи, запылали, заалели огня ярче. Блеснули клыки. Стогну оголосило дурное ржание. Скрипнули ставни, затворяясь туже. Полова луны выкатилась из-за бусого облака да свернулась на чёрном подоле желтою куной. На земляничном поле звонко стрекотнул сверчок, живые трели Вышате в уши проливая, за версту по полночи бултыхнулась в пруд неуклюжая толстая жаба. Обитец сплюнул и смахнул на плечи скрай плаща. Длинные, сребряной белизны космы падучиной сбежали по плечам. Хата местного старосты — с богатой домовой резьбой, высоченная, проложенная мхом — стояла аккурат посерёд веси. Вышата втянул носом сладковатую земляничную миризму и поверстался, толкнул калитку и вошёл во двор, а со двора в сени переступить не сподобился — обычай воспрещал. Не мог Вышата не позванным войти, без приглашения. На счастье дверь наружная отворена была. — Вечер добр. — поздоровался он со двора. — Добр да не добр, а коли добр, так тебя не добрее. Кто таков будешь? — прищурив зело очи, воспросил Иерей, в рубахе ночевательной стоя посерёдь горницы со свечою в руке. Вышата ухмыльнулся. Нехорошо ухмыльнулся, кособоко, с прищуром злым. Иерею сделалось дурновато — слюна в рот да в горле тесно. Скуд стал видом, с лица белее белого. Гость же красту по-за спины сдёрнул да давай лезье пальцем гладити с лыбой мерзопакостной. — Вышата из Ховала. — молвил обитец послежде. — Что ж ты, градодержец, гостя в хату не зовёшь? Аль обидеть хочешь? Законы странствия превредити? Пятки у Иерея похолодели. Все силился мерзавца получше разглядеть да так и не смудрился. — Оброк уплочен, подати собраны, тягло воздано. Почто приехал? — Иерей вознамерился было наполнить мёдом чарку, но дрогнули перста и староста замест того упер руки в бока, войти не приглашая. — Дело у меня к тебе, градодержец. Важное дело. Кавника разыскиваю зломрачного. Бают, укрылся он в разлое близ града, да крамолу чинит. — изрёк гость незваный. Здоровенный, да весь как есть — с главы до пят — взору противный. Иерей спонизу горе взор устремил, что есть мочи зубы сжимая и вид себе придавая неволненный. — Навь на тебя! Ты что плетёшь? Какой ещё кавник? — буркнул Иерей, в уме привидуя, поспеет ли подмогу кликнуть в разе худом. — Такой. Оберёги на оплотах у хат пошто развешаны? — насмешливо испросил белоглавец. Иерей насупился, нахохлился тетеревчонком. — Не тваво умища дело. Прочь ступай. Дружину кликну — костей не соберёшь. — Будь по-твоему. — сунул Вышата красту за спину да прибавил. — Утром уеду. До травника загляну и поминай как звали. — Сыщешь аль подмогнуть? — Сыщу. Бывай, градодержец. Скрылся уж Вышата из виду, а Иерей стоял всё да глазел в ночь тёмную. Жгло его смятение, беспокойство обуревало — мутьное, неясное. Кликнул староста хоромного да велел ему двери в хату плотно затворить на все запоны, да уверить раз-поразу. *** — Кого там лихо принесло ночи посерёдь?! Седой с волос да с лица бледый старец просунул в дверной проём кудлатую башку с брадою козьею. Голос его был солобый да скрипучий яко прохиревший да несмазанный запон. — С чем пожаловал? — воспросил он, апосля чего закашлялся. — Сума моя прохудилась. Мне бы вахты водной сбор да гОрчицы, кроения да раны врачевать. Вспоможешь чем сможешь? — оратовал Вышата. — Обитцу грех отрещи. Заодно отвару с мёдом да войницей да курчавицей испробуешь — только-только сварил. Входи, будь ласков. Вышата кивнул: мол, твоя правда, мол, весь как есть повыдохся-запылился. Переступил порог обиталища, глядь, а повсель в хате травы развешаны связками, да изобильно развешаны, аж свербит в ноздрях от ароматов диковинных. Токмо оберёгов нема. Нахмурился Вышата, но виду не подал, в хату входя. — Благодарю, мил-человек. — молвил он. — Гостомысл. — назвался травник и наполнил чарку объёмистую отваром пахучим. — Благодарю, Гостомысл. — Вышата принял чарку из рук сухих да жилистых, пергаментною кожей обтянутых да располосованных чёрных старческих вен арканом. Добрый глоток сделал, смакуя напой на вкус, тажде другой, третий. Глядь — а чарка-то опустела, вся как есть. — Не мед это, не войница, не курчавица даже. — заулыбался Вышата. Такую лыбу на морде пакостную выдавил, будто не сон-травы только что злокручинной испил, а нежнейшей браги с персей пригожей бабы слизнул. — Как прознал, шельма? — стариковские очи покруглели лупоглазо. Губы бледые хищной дугою изогнулись, отворяя клыков пару: острых, что тот кинжал, лебяжьей шеи тоньше. — Прознал. — прохрипел Вышата и вытащил копьё аршинное. Не было сил боле, алкало тело кровушки. До боли сдавил вурдалак ратовище красты — та повытянулась маленько, отвечая на призыв мысленный. Травник пискнул и грохнулся в утрап, впрямо под ноги. — А, холера…   ***   Гостомысловы проказы, по Вышатиному разумению, даже пустой чарки не стоили: заманивал он девок в разлой, спаивал их отваром сонным, апосля чего пользовался превзытием сим корыстно и разнообразно, на годы да седину невзираючи, ибо пыл его чреслоугодий не угас. Испив кровушки прелюбодейца (и таким чином прознав о сокровенном) и выломав тому пару рёбер, протащил его вурдалак по веси за лохмы белые аж до старостиной хаты, апосля чего повелел ему челом в ноги Иереевы бить да правдушку речь. А Гостомысл отказать был не в силах — под действием чар вурдалачьих на всё был готов. Не успели ещё зорьки хоровод сплясать в дланях небесно-чёрных, как Вышата, не шукаючи благодарностей и за луку седла схватившись, впрыгнул на Луфаря и прибашмачил скотину норовистую. Горчила неудача губы. Весь за весью, село за селом, прогалина за прогалиной, тракт за трактом нёсся Вышата во весь опор. И единощи отыскал, что шукал. Клич, что царица юностная, кручинясь да мучаясь долей лихой по всем землям бросила — мол, так и так, пал мой супруженек бездыханным, света белого не вижу, приди, спаси, помоги и так далее. Вышата же ежели что и ненавидел пуще смерти, так это колдунов да колдуний. На все готов был, чтобы со свету их сжить. А там где недуг какой странноявленный, там и чары, а где чары — там ветьство. А добрый потворник — в навь спроваженный. Навечно. Навсегда. Это всем ведомо. Так уж повелось. Значит, так тому и быть.  Вдарил Вышата пятками в бока Луфаревы да пустил того в намёт. Три дня и три ночи без продыху скакал конь. Три дня, в туман обертываясь да в лощине ховаясь, утренневался Вышата. Три ночи не солодила кровь губ хладных. А на четвертый, петухов наиперше, проскакал в ворота обитец — весь в черное ряжённый, аж глаз не видно. Детвора окрестная вроссыпь бросилась кто куда, а у всех коров присельных молоко скисло вчистую. И не чинил никто ему препону до самого резного крыльца. И на крыльце не чинил, зато поклон ударили. Речи завели, а Вышата, не будь дурак, вслушался — авось расповедут что полезное? Умных людей слушать всегда приемно, а неумных — забавительно. Худа всяко не будет. https://www.youtube.com/watch?v=BKWtwJ38EjE

Так для этого есть компромисс, а когда все встают в позу   ничего хорошего не происходит.

Мастер просто решил(с). Кек. Мастер на то и мастер, что вправе решать, кого и какая участь постигнет в его игре. А мафия на то и мафия, что в ней (внезапно) умирают. Такова неотъемлемая механика данной игры. PS.Бобрик еще очень мягко с вами обошлась, предоставив возможность выбирать. Ну или чем вы там читаете мастер-посты.

С наступающим! В новом году желаю вам неразрушимой атмосферы, неповторимой аутентичности, разрешимой этимологии, необъятного выбора романтических интересов, сказочного контента и чтобы не возникало желания упи... йти в туман! Крепкого вам здоровья (как в 6+, максимум в 10+, но не в 60+)! С Новым Годом:3

*Утаскивает Бобра* https://youtube.com/watch?v=I0r-jesuQ0c