Плюшевая Борода

Липкими от мандаринов пальцами наряжаем ёлку.

Новый год, мандарин мне в рот.

"Do you rage against the machine?" "I'm a mighty thesaurus! Rawr!" "I will invade this orifice." Дата начала: ?.01.2018 Время начала: ? Ведущий: я Сеттинг: Vampire: The Masquerade (20th Anniversary) + Bloodlines (VG) Описание: <вставьте сюда наиболее подходящее на ваш взгляд описание встречи малкавиана и тираннозавтра> Список участников: Beaver Laion R¡ddler Драйго Gonchar Хахахах

Вопрос.

What are you, genius? 

Эх я.

Пословиц и поговорок вам в ленту Я бью женщин и гиен, потому что я одмен. РЗ и Лосяша - правда наша. Выдали тапки - скажи спасибо. Спасибо, что не белые. Докопался? Не разобрался? Скажи спасибо. Спасибо, что живой (остался). Не та женщина бедная, которую травят, а та, которую даже могила уже не исправит. Лось гиене не товарищ. Терпи, вьетнамка, тапком будешь. P.S. На Логово Дракона не кроши батона, придёт злобный Шен, постреляет гиен. P.P.S. И стихи. Крошка-лось к РЗ пришёл, И сказала кроха: "Быть гиеной хорошо?" Зайке стало плохо.

Я бью женщин и детей, потому что я Сергей.

Дискорд Скудные остатки пива из подрастерявшего блестящий лоск бокала, отмеченного мутноватой дактиллоскопической мозаикой, переселяются внутрь и тут же просятся наружу. Не успев отвлечься от назойливого диуретического зуда мыслью о том, что последний глоток вянет во рту букетом из прокисшей арбузной корки и вполне сносного чернослива, Вольк различает хорошо знакомые тональность и тембр. — Не стоит. — отзывается Вольк сухо, отгораживаясь от ее взгляда поддельной задумчивостью. Ни выплюнуть, ни проглотить, вспоминает он — она слишком прочно сидит у него внутри, слишком застарело болит. В горле, в сердце, в мыслях. Они знакомы три года и с самой первой секунды, когда Вольк обнаружил себя неспособным отвести взгляда от Мэй, она не даёт ему покоя. Не плачет, не оставляет следов губной помады на подушке поутру, не закатывает ему истерик. Назад. — Кровавую Мэри. — споймав на себе ещё один задумчивый взгляд бородача, просит Вольк. Склонившись к Мэй и почти касаясь своими губами её щеки, он тихо, безуспешно пытаясь подавить в голосе дрожь, произносит. — Я люблю тебя. Вначале в бокал по ножу тонкой струйкой втекает слёзно-прозрачная водка. Словно тончайшая эфемерная материя того, что эзотерики зовут душой, а мозгоправы-шарлатаны, выдающие себя за учёных — подсознанием, она стремится первой заполнить собой предоставленный в её распоряжение сосуд. Следом настаёт черёд томатного сока, более плотного по структуре, своей однородной флегматичностью отгораживающего токсичную разрушительность желаний, навязываемых глубинными первобытными инстинктами — так сознание осуществляет себя посредством созвучного себе знания. Об усвоенных этических нормах и директивах, о том, что такое хорошо и что такое очень хорошо. Последним в игру вступает яичный желток — тяжёлая вязкая мокрота заволакивает средний слой сплошной жёлтой массой. Если доведётся распробовать её на вкус, выяснится, что она сильно вяжет и немного горчит. Это эго или сверхсознание, гнетущей тяжестью склоняющее волю к низменной морали, к желанию обладать, к горячечному бреду умалишенной влюблённости. Назад. «Стефани от любящего брата». Вольк вспоминает, где видел это лицо — с немного приплюснутым носом и усталыми глазами с приспущенными веками, до болотистого ила зелёными, но ещё без серебристых прорех седины в гуще огненно-рыжих волос. Семейное фото в рамке на полочке, любовно приколоченной руками Брайана над камином. — Смотри, как могу. — подмигивает Вольк Мэй и в ребяческом порыве щёлкает пальцами. Чрево музыкального автомата разрешается мелодичным бременем. Возвращая утраченное.

Дискорд — Ага. По уши в событиях. — отстранённо бормочет Вольк, пригубляя дискордское нефильтрованное. Солодовое послевкусие вяло горчит на языке. Откинувшись на спинку комфортабельного барного кресла, Вольк лелеет в ладони пивной бокал, пропуская сквозь хрупкое стекло вереницы янтарных отблесков и почти восхищаясь их игривым танцем. Он редкими глотками опустошает содержимое, совсем не наслаждаясь вкусом. Вкус пива, если честно, не слишком отличается от запаха рвоты.  — Повтори. Барабаня пальцами по стойке, Вольк ловит себя на том, что лицо мужчины за стойкой кажется ему смутно знакомым.

Timewebbed 09.04.7071: 0825 Детальное изучение носков старых стоптанных кед, не увенчавшись ни желанным отрешением от груза тягостных мыслей, ни розыском хотя бы единственного незнакомого взгляду пятнышка, изживает себя льнущей в объятия Мэй. Некоторые вещи, с хирургической точностью режущие память скальпелем воспоминаний, остаются неизменным даже спустя годы. Мягкое, очерченное плавно плечо вгрызается в него мучительной, но нежной тоской. Выдернуть её из мрака десятилетий, оттолкнув от себя, и со щемящей под сердцем болью провожать взглядом её меркнущий силуэт. Нам пора, да. Тебе пора. Тени крадут её у него, и Вольк остаётся один. Как приходит зло? Порой медленно и мучительно, распирая утробу и обнажая на свет кровотачащий, раздираемый воплем комок. Проникая в каждую клетку, прорастая в мысли и чувства семенем лживых обещаний, лживых улыбок, лживой любви; унавоживая несмелые ростки cном без сновидений, от кромешной пустоты которого не хочется просыпаться, ожесточающим цинизмом и комфортом равнодушного наблюдения, надеждами, обречёнными на несбыточность. Порой — внезапно, распахивая дверь ногой, с косой ухмылкой, ножом за спиной и улыбчивым ядом на лице. Вспыхивающим светом карнавальных огней, выгоняющем на свет скрипучие петли качель и пустое сиденье. Вспышкой, под ослепительным куполом которой развоплощаются до молекул любимые ненавистные лица. Но чаще всего зло приходит, ручкаясь с добрым намерением. Славные парни достают крупный калибр и дырявят насквозь других парней. Возможно, куда более славных, чем даже они сами. Или заявляются к ним на порог, пачкают придверные коврики перепачканным грязью подошвами старых стоптанных кед, просят воды. В аду ведь нет квоты на места для славных парней. Тонкая струйка часов замирает. За массивной дверью шквально завывает совсем не бессильный ветер. Oh, Lord, Discord Предоставив участникам экспедиции обмениваться острыми и ёмкими репликами с саркастичным подтекстом, сравнивать воображаемые размеры воображаемых детородных органов (что якобы вызывает позитивный половой отклик у детей младшего дошкольного возраста), заниматься опросом и другим захватывающим мероприятиям (вроде должного и очень скрупулёзного ознакомления с т.н. «флаффом»), агент внутреннего департамента ОССО Вольк ван Дер Меер переступает порог единственного приличного заведения в этой дыре (а также через должностные инструкции агента внутреннего департамента ОССО согласно какому-то там параграфу какого-то там пункта). Устроившись в барном кресле и облокотившись на стойку, он просит ему налить. Нет, не воды. — Пива. Светлого. — говорит он ровным, лишённым оттенков эмоций голосом.

Timewebbed. Многомерно ранее описываемых ниже событий 09.04.7071: 0820 Чернея гуще чёрного, бездонная и беспредельная тьма зёвом антрацитовой пасти проглатывает сереющее небо — прежде, чем переступить порог дома, Вольк оглядывается через плечо назад и успевает ужаснуться тому, что наделал и тому, что не в силах этого прекратить. Каждый следующий шаг, проделываемый им по темнеющему коридору, даётся труднее, чем предыдущий. Внутри Волька борются два желания: бежать без оглядки, сграбастав Мэй в охапку, пока ещё не слишком поздно, и остаться здесь, остаться и позволить ей прикоснуться к прошлому, которого у неё нет, но которым она так жаждет обладать. В оконные стекла скребётся тьма. Тень испуга пробегает по лицу Стефани и Брайан невольно прижимает её к себе чуть крепче. Будто он способен заслонить её собой от всего грядущего зла. Будто он способен её спасти. Где-то в дальнем конце дома слышится приглушённый удар и скрип петель. — Нам, похоже, пора. Спасибо за гостеприимство. — так и не произносит вслух Вольк, не найдя в себе для этого сил. Ещё секунду. Пускай она будет счастлива ещё хотя бы секунду. Точка зрения внедорожника X-1125. Несколько ранее описываемых ниже событий Мое предназначение — быть нужным. Быть полезным. Быть, просто быть. Я не стремлюсь к тому, чтобы постичь суть и смысл существования, беспредметно трепыхаясь в паутине ложного знания или плетя её узор. Моя истина продиктована целесообразностью, она проста и абсолютна — есть цель, есть топливо и есть дорожное полотно. Иногда — бездорожье, поросшее спутанным бурьяном, усеянное камнями и щедро сдобренное песком или слякотью. Говоря более прозаично, я счастлив таким, какой я есть. Вернее, таким, каким создан. Такой у меня уклад. Итак, цель. Как и всё, что составляет мой мир, она до смешного примитивна — доставить мешки с мясом в точку конечной дислокации. Топлива во мне достаточно для реализации задуманного. Покрытие, по которому размеренно шуршат мои шипованные покрышки на цельнолитых двадцатиоднодюймовых хромированных дисках производства Devolter Rybovoz, устойчиво и отличается повышенным комфортом сцепления. Я глотаю белую ленту разметки, точно зная момент, когда полоса прервётся. Всё идёт своим чередом. До того рокового момента, когда мой оптимизированный жизненный цикл оказывается прерван беспрецедентным вмешательством извне. Агент ван Дер Меер, мой привычный спутник, грубо нарушает возложенные на него в подобных случаях предписания по предотвращению внештатных ситуаций, не предприняв ровным счётом никаких действий. Мой уклад катится мне же под брюхо — многотонное, армированное семислойным кевларом производства Devolter VernalNYC днище не выдерживает натиска разрывного снаряда с микроядерным зарядом «Суприм Оверлорд Поцык Блоуджоб Мастер Оливье» и я взмываю вверх, несколько раз неравномерно обращаюсь вокруг своей оси (взрывная волна придаёт мне ускорения в соответствии со вторым законом Ньютона), но неудержимо влекомый вниз силой притяжения Земли, с ушераздирающим металлическим лязгом обрушиваюсь в сухостой. Я беспомощно трепыхаюсь, словно дохлая рыбина, выброшенная на берег. Жалостливо поскуливая вращающимися покрышками, я вижу, как по пронзительной синей глади небесного океана лениво текут облачные гребни волн. Я не испытываю ни сожаления, ни скорби, моя участь предрешена. Мои изувеченные останки занесёт белым пеплом. Мясные пакеты называют его песком. Какая хрен разница. Время умирать. Точка зрения Волька. Сейчас Выбравшись из-под перекорёженного контура того, что ещё несколько минут назад являло собой вершину инженерного гения выдающихся умов отдела ОБКПССТС (очень безопасных комфортных пуле- и снарядоустойчивых сука транспортных средств), Вольк, настигнутый мыслью о том, что в этой выжженной зноем пустыне, где даже самый чахлый росток стремится забиться поглубже и пить жалкие крохи из голодного грунта, они оказались не в последнюю очередь из-за его преступной халатности, первым делом проверяет, в порядке ли Мэй. Он протягивает ей руку, помогает встать и удостоверяется, что жизнь и здоровье агента Флауэр находятся вне зоны опасного риска. Встроенный в запястный браслет медиинский сканер коротко мигает голубым стробирующим светом, проводя диагностику состояния и выводя на голо-экран полученные результаты. Все системы стабильны, доводит до сведения Волька безошибочно отлаженный механизм. Вольк позволяет себе один облегчённый вздох и озирается вокруг, с долей отрешенности наблюдая за тем, как прочие участники экспедиции — лучшие из лучших, соль, плоть и кровь Кадингирры — бурно, сообща и в едином порыве справляются с трудностями. Звенящий шум в ушах сходит на нет.

R O A D U N B L O X 35–50 Каждая секунда, проведённая вами в этом разгорячённом свистом пуль и пламенеющем заревом взрывов, раскалённом горячкой смерти и отчаянно безутешном аду, приближает вас к минуте роковой разгадки. Какого, блджад, хера? Что случилось? Что пошло не так? Почему вы, отборные и выдающиеся, оказались вынуждены глотать коктейль из пыли и унижения, ползать и пресмыкаться, вы все? Почему именно вас в самое нежное место раскочергарил этот неумолимый стержень рокового предназначения? Вы смотрите вверх на что-то там вдалеке, вопрошая, но не находя ответа. В этот момент, момент пикового сосредоточения резервов вашей выдержки, воли и целеустремлённости, откуда-то сверху стремительно падает он. Гипнотически вращая ягодичными мышцами, он приковывает к себе ваши восхищённые взгляды. Тесное трико, плотно облегающее округлости мужеского и амбиционно неотразимого тела, скрипит идеально выверенными складками. Движения его лаконично точны и каждый взмах отточенного клинка, со свистом рассекающего воздух, умаляет ряды противника. Время покорно замирает и вот уже повсюду, куда хватает взгляда, вы видите усыпанную телами ваших нерадивых и неудачливых соперников почву. Стоило рыть носом эту землю, думаете вы, эту безблагодатную пересохшую срань, только для того, чтобы уткнуться в неё лицом и хлебнуть лиха со вкусом подсохшего того, о вкусе чего вы имеет лишь очень отдалённое представление? Риторический вопрос остаётся без ответа. Вы быстро приходите в себя и встаёте. Утвердившись горзонтально, вы обнаруживаете, что: — Внедорожники находятся в непригодном для вождения состоянии. — Джалейла и Стрелок в порядке. — Дэн Лазарски на грани. — Козински держалась молодцом. Или держался. В общем, держится. — Внешние признаки жизни Дивиза внешне ничем не отличаются от внешних признаков жизни внешне нерадивых и неудачливых соперников. Неподалёку маячат очертания чего-то, по виду напоминающего купол или шатёр. Возможно, это одна из заброшенных исследовательских станций, встречающихся здесь не так уж и редко. Вам стоит это проверить. Ну, наверное.

Timewebbed 09.04.7071: 0816 Обомлеть от липкого ужаса, одёрнуть себя напоминанием о том, чем грозит промедление, переставить непослушную ногу на полметра вперёд, нагнать, спотыкаясь, копну рыжих волос, обнажённую ветром, сорвавшим с головы капюшон, и солнечным ореолом обрамляющую заплаканное лицо. Ничто в этом мире не стоит её слёз, не такова должна быть цена, но это решать не ему и в бессильном порыве Вольку хочется разорвать себе горло воплем, хочется выть волчьим рёвом. В воздухе повисает напряжённая тишина. Стефани, глядя на Мэй со странной смесью заворожённости и испуга, невольно ощущает близость той, что исторгнута на свет её чревом. Будет исторгнута — месяц спустя, в мае семьдесят первого на акушерском ложе местного родильного дома, где в её дрожащие руки передадут тугой свёрток, из крохотного выреза которого на неё посмотрят необычайно ясные глаза зелёного цвета. Глаза над своевольно вздёрнутым кончиком носа. — Воды. Если вас не затруднит. Моей… моя супруга неважно себя чувствует. Приобняв Мэй за плечи, Вольк смотрит попеременно то на Стефани, то на Брайана и изо всех своих скромных сил пытается изобразить во взгляде дружелюбие, чаще задерживаясь взглядом на мужчине. Они с ним такие разные и вместе с тем неуловимо схожи — каждый из них обречён. Каждому из них двадцать семь. — Да. Конечно. — обеспокоенно глядя на Мэй, произносит Брайан. — Пойдёмте. Здесь недалеко. Над головами четырёх сгущается чёрная тьма.

R O A D B L O X Царящую в салонах размеренную безмятежность, прерываемую разве что незначительными перепалками и разного рода интеллектуальным соперничеством, внезапно нарушают выскочившие наперерез корпоративным внедорожникам другие внедорожники крайне причудливого и устрашающего вида: армированные шипованными бронепластинами и оснащённые пулемётами, гвоздомётами, говномётами и прочими различными мётами, визжа шинами и вздымая клубы пыли от разгорячённого солнцем дорожного покрытия, неравномерно усеянного препятствиями различного рода (мужского, женского и неустановленного) и размера (ржавыми остовами других внедорожников, которым повезло меньше, выбеленными временем и суровым климатом пустошей костями неопознанных форм жизни, подозрительно напоминающих человеческую, и т. д.). Время, отведённое для милых бесед, очень стремительно подходит к концу. Бросок (1D10) куммулятивный, групповой. Для тех, кто не умеет загадывать и разгадывать сложные мафиозные подсказки — используется общее финальное значение бросков всех участников мероприятия (учитываются первые 7 бросков). 0–11: Выхватываете в щи. Пи***лей получил — внедорожник освободил. Такой принцип. 12–21: Успев лихо выбить дверь ногой, выкатываетесь на землю и глотаете пыльный воздух. Кашляете, ругаетесь матом (либо куртуазно поясняете, что ни в коем случае не желали вступать в конфронтацию подобного рода, однако вынуждены предпринять самые решительные и серьёзные меры, дабы противодействовать злу и «чем больше сила, тем веселее»), скрипите зубами, отстреливаетесь. Пара парней в грязных косухах, стрелявших в вас, издают обречённое няф и отправляются пить мацу с гуриями. Оставшиеся в живых приближаются с угрожающими воплями, проделывая в вас пару новых дырок. 22–35: Всё, как в предыдущем пункте, но вместо пыли глотаете транквилизаторы/стимуляторы/слюну, невозбранно содержащую мужской половой гормон тестостерон. Топ-страта: дичайше рыча (или мрачно и угрожающе молча), встать на ноги и открыть огонь, кося суппостатов как траву, при этом не обнаружив в себе ни единой лишней дырки. Все старые, хорошо знакомые, пахнущие физиологическими жидкостями. 35–50: Откуда-то выскакивает парень в чёрно-красном прикольном комбезе в облипон с двумя катанами за спиной и толстым стволом и начинает поливать суппостатов грязью и отборным свинцом. Шутки-прибаутки, мы встретились в маршрутке, ты была нежной, я был небрежным, целовал тебя в губы, и в другие места тоже. В общем, вам даже делать ничего не пришлось. Можете сдуть несуществующую пылинку с плеча. Специальный агент неустановленного гендера исчезает так же внезапно, как появился.

Timewebbed 17.07.7070: 1617 От её объятий по телу распространяется тепло: глупое и неловкое, оно густой патокой льётся в горло, сладким пленом течёт по венам, тончайшим светом струится сквозь пальцы, напоминая Вольку о чём-то далеком, мимолётном и прекрасном, но стоит ей отстраниться, как он вздыхает почти с облегчением. Они и правда счастливы. Не стоит благодарности. Я сделал это не ради тебя, а ради себя. Тебе не за что извиняться. Что-то из этого он просто обязан произнести, но губы никак не желают складываться в улыбку, а связки — исторгать речь. Танцевальная площадка заполняется людьми, несуразно двигающимися в такт странно звучащей музыке. — Нам пора. — Вольк почти выдёргивает Мэй из-за стола. Угол столешницы больно тычет его в бедро, напоминая о том, что он здесь чужой. Несущаяся навстречу официантка выливает на него полбокала ржаного пива. Отряхиваясь, Вольк сталкивается с одним из посетителей, угрожающего вида громилой в вычурной и безвкусной рубашке, из-под короткого рукава которой ползёт змея. При мысли о том, что он может случайно выпустить её ладонь, по щеке сбегает капля холодного пота. Ему — во всех смыслах — страшно её потерять. Входная дверь отвешивает ему пощёчину. 09.04.7071: 0813 Стефани улыбается и гладит себя по округлившемуся животу, Брайан гладит Стефани. Вольк невольно ловит себя на мысли, что здесь, в этой ждущей сонной тишине, среди мирно пасущегося за изгородью скота неизвестного Вольку вида и бревенчатых коробок домов, тонущих в молочно-белой дымке тёплого туманного утра и кажущихся миниатюрными после громад небоскрёбов, он ещё более чужой, но по телу снова льётся тепло. Мэй стоит рядом, Вольк сжимает её ладонь и слезливо жмурится от меткого солнечного луча, угодившего прямо в глаз — этот мир его не любит. Чахлая зелень у него под ногами колышется от налетевшего ветра и ветка старой ивы с набухшими почками, довершая начатое входной дверью причудливого заведения с диванами синего цвета, бъёт его по лицу.

— В порядке. — врёт Вольк. — Дай руку. Он протягивает ей ладонь, ещё недавно выстукивавшую пальцами по спинке сиденья небрежный ритм, а теперь зависшую в пустоте и ждущую подаяния. Этот порывистый, почти нечаянный жест нельзя расценить иначе, как излишне вольное и совершенно неуместное нарушение корпоративной этики. Вольк знает это, Мэй это известно тоже, и всё же она ответно вручает ему свою ладонь, затянутую в тонкую ткань перчатки, одёргиваемой и поправляемой так тщательно и так нервно. Кончики их пальцев успевают соприкоснуться прежде, чем взгляд его непроницаемо-чёрных глаз мутнеет за серой пеленой. Прежде, чем в душном салоне корпоративного транспорта отмерит свой срок одиннадцатьтысячпятьсотсемьдесятчетвёртая доля микросекунды. Откуда-то из глубины метафизического омута, наречённого душой, рвутся, звеня цепями и роняя пастьми ошмётки кромешной тьмы, Вольковы демоны. Оскалив клыкастые пасти, они воют по-чёрному и стенания их глоток безутешны, они горьки. В них — его боль. Эссенция алого оттенка расходится кругами и сквозь рябь проступают рубленые очертания морд. Неприрученные и злые, звери перебирают и сучат лапами, исступлённо стремясь вырваться из опостылевшего капкана. В них — его ярость. Холодная ярость камня, горячая ярость пламени. Четыре коня, четыре демона, четыре имени, выжженные в его памяти навечно, навсегда. В них — его сила. Хватка звеньев слабеет, а потом сдавливает чёрные вытянутые шеи, запечатывая в них вопль. Всадник лишь один и он не приручает своих демонов. Он спускает их с цепи. Песчаная река увлекает их за собой, несёт между порогами дюн, бережно выпускает и оставляет на искрящемся мельчайшей солнечной пылью берегу. Крохотная доля растянется для них на часы, но их исчезновения так никто и не успеет заметить. 17.07.7070: 1543 Распахнутое над Кадингиррой небо вяло выпроваживает блеклую дневную лазурь. День медленно умирает. — Что бы ни случилось — не выпускай мою руку. — предупреждает Вольк Мэй и оглядывается по сторонам. Всё, что их окружает, враждебно по отношению к ним: бетонные стопы сводчатой многоступенчатой эстакады, витой рампой взлетающей ввысь и угрожающей тенью нависающей над головами беззаботно снующих вокруг граждан Кадингирры; зеркальные глазницы медиафасадов, то тут, то там вспыхивающие неоновыми зрачками дисплеев, рекламирующих новейшие достижения Devolter Digital на поприще генной маркировки мышей; корпоративные триокулярные ищейки-трансформеры серии «GORYNYCH» со встроенным сканером идентификационного чипа, патрулирующие улицы, вымощенные спесивой гордыней — всё это, пребывая в суперпозиции, одновременно существует и не существует и потому представляет для них прямую и очень серъёзную опасность, но Вольк ни словом об этом не упоминает. Мир, изменить который тебе почти не по силам и который тебе не рад, потому что знает, что тебе в нём не место — не лучшее место для первого свидания. Небо хмуро темнеет. — Смотри. — кивает Вольк в сторону, прогоняя прочь тревожные мысли. Мимо, совсем поблизости от него и Мэй, обняв себя за плечи и устремив взгляд себе под ноги, идёт девушка. Ветер легко треплет локоны рыжих волос, разбрасывает золотистые пряди по высокому бледному лбу и совсем не нарушает печати грустной задумчивости на красивом лице с чувственными губами и своенравно вздёрнутым кончиком носа. Они так похожи — мать и дочь. Почти одно лицо. Навстречу девушке уверенной походкой быстро шагает парень, с головы до ног затянутый в чёрное. Девушка поднимает голову. Их взгляды встречаются и тут же разбегаются. Внутри у Волька становится холодно, как от мятного леденца. В горле кислит рвотный позыв. Резко почерневшее небо режет фиолетовая вспышка — так стихия, негодуя, грозит чужакам расправой. Задрав голову и застыв, парень удивлённо глазеет ввысь и в этот момент в его плечо врезается она. Волька душит ветер. Он понимает всё в ту же секунду — что встреча Стефани и Брайана была предопределена его появлением здесь. Что он и только он — причина их встречи, причина их гибели, причина, по которой на свет появилась Мэй. И что он никогда не найдёт в себе сил признаться ей в этом, Вольк понимает тоже. Кровавая пасть омута разверзается, впуская пару новых жильцов. Но всадник всегда лишь один и он не приручает своих демонов. Он спускает их с цепи.

— Замёрзла? Вольк улыбается, обнажая два ряда неровных зубов с сильно выпирающими клыками. Ещё секунда и она отведёт взгляд. В её глазах мелькнет разочарование, густо замешанное на брезгливости. Или даже страх. Она сделает это не сразу, а чуть погодя, будто бы не желая задеть его своей торопливой небрежностью. Это будет очень по-светски, очень изящно. Вот только теплее ей от этого не станет. Нет. Назад. В водовороте чувств и мыслей мечется тонущий огонек. Не больше пламени свечи, он разгорается всё ярче и ярче, пока сияние его не становится яростным, невыносимым, безжалостным. У Волька кружится голова. Он открывает глаза три секунды назад. — Ты в порядке? Участие. Участие смягчает людей. В одной из книг, которыми то взапой, то нехотя зачитывался от скуки и из любопытства распятый на больничном ложе мальчик девяти лет, утверждалось, что люди ценят заботу и беспокойство о них. Что неравнодушие будто бы отсрочивает в медлительно катящемся под откос сознании мысль о неизбежности смерти, неизбежности одиночества. Вольк не знает, из таких ли Мэй людей, боится ли смерти прежде жизни и терзается ли одиночеством. Всё, что ему ведомо — что она не в порядке. Не в порядке. Назад. В водовороте чувств и мыслей мечется тонущий огонек. Не больше пламени свечи, он разгорается всё ярче и ярче, пока сияние его не становится яростным, невыносимым, безжалостным. Содержимое желудка просится наружу. Совсем скоро у него не останется права на просчёт. Вольк открывает глаза три секунды назад. — Они гордились бы тобой. Тем, кем ты стала. При всей внешней безмятежности слова даются Вольку с трудом. Тугой комок, удушающая едкость которого хорошо знакома Вольку, встаёт посреди горла — такой ни выплюнуть, ни проглотить. Ровная линия губ, ни намёка на улыбку, но внутри горячо: хочется гореть, гореть неустанно, но в аду, который ему отведён между спинками сидений, не горит огонь — лишь тусклый холодный свет, пропитавший насквозь толстое бронеусиленное стекло, чередует веки слабыми взблесками. Вольк и правда читал её досье, но Вольк просчитался, а сил совсем не осталось. Не отводя взгляда, он продолжает смотреть в её зелёные глаза. Коль скоро он делает выпад, то и ответный принять должен. Как меч. Об этом тоже было в книгах. Про то, как затекает при этом шея, там не было ни слова.   * (Вольк-Мэй)

— Я ознакомился с вашим делом, агент Флауэр. — негромко, но отчётливо произносит Вольк, затылком ощущая взгляд, но не оборачиваясь ему навстречу. Укрытый неприступной бронёй холодного равнодушия, Вольк задумчиво изучает ландшафт. Проносящиеся мимо отражения почти неподвластны взгляду. С сиденья позади не доносится ни звука и грудную клетку слева направо пронзает тончайший, почти неосязаемый укол. Он что-то сделал не так. Назад. Разрозненные мысли, образы, отголоски воспоминаний и фантомы грёз слипаются в тугой, напряжённый шар. Покидая пределы черепа, сознание Волька движется со скоростью света и по гравитационному лучу ныряет в воронку пространства-времени. С неудержимой болью под плотно сжатыми веками пылает огонь. Вольк открывает глаза три секунды назад. — Чудесный день, не правда ли? — громче обычного, но всё ещё не слишком громко интересуется Вольк, затылком ощущая взгляд и полуоборачиваясь ему навстречу. Лёгкая улыбка на тонких губах надламывает лёд, но не сокрушает камня. Того холодного камня, который не кровоточит. Проносящиеся мимо отражения почти неподвластны взгляду. Вольк мог бы замедлить ход времени на несколько метров вокруг себя, сделать его вязким, подчинить его размеренный бег своей воле. Вглядеться в её лицо, почти жадно поглощая глазами мягкие очертания полных чувственных губ и задержавшись на них чуть дольше положенного. Чудесный день, не правда ли? Назад. Разрозненные мысли, образы, отголоски воспоминаний и фантомы грёз слипаются в тугой, напряжённый шар. Покидая пределы черепа, сознание Волька движется со скоростью света и по гравитационному лучу ныряет в воронку пространства-времени. С напряжённым гулом шар входит точно между теменной и височной и по левому виску на щёку скатывается градина пота, вынуждая Волька вздрогнуть. Вольк открывает глаза три секунды назад. — Привет, Мэй. — не громко и не тихо произносит Вольк, обернувшись за мгновение до того, как она переводит на него взгляд. Встречая зелёную топь чёрной бездной. В конце концов, если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя. А Мэй смотрит на него уже одиннадцатьтысячпятьсотсемьдесятчетвертую долю микросекунды. По меркам Волька, это очень-очень долго. Это, если честно, целая вечность.   * (Вольк-Мэй)

Всякий раз, когда Джон пытался встать, попытки его венчало фиаско. В этом было, по мнению Джона, нечто унизительное. Однако Джон слышал. — Мгм. — сдавленно мычал Джон, принимая флягу с водой. Джон принял бы и флягу с ромом, но самонадеянность Джона ещё не успела перешагнуть порог его же отчаяния. — Рад видеть тебя в добром здравии, Билл. — произнёс Джон, невидяще глядя перед собой, и приложился губами к горлышку. Не зря рисковал брюхом, подумалось Джону, но в тот же миг прохладная, почти ледяная влага потекла внутрь, упраздняя любые мысли.

Поручик, вы пугаете меня. Ваш сундук со сказками украден?  :olen: