Плюшевая Борода

(2) Но если будет литературно. Как у Толстого. Без феминисток.

:laugh: А ещё цветом с тапка можно выделять.

Тапнуть вниз и нажать полную версию. Выбрать тёмную тему. Это несложно и совсем недолго, если ты не аутист или сжв-варриор. Вы там в своих питерах и москвах реально зажрались уже. А у нас тут 2ж временами. На суперсовременных гаджетах с 8 андроидом не за две тыщи.

Лагерь Джон, безусловно, знал, что у смерти нет лап, как нет рта или глаз — и всё же костлявая сжимала его в своих объятиях крепко, как не способна была иная возлюбленная, мать или жена; она оглушительно визжала, а от взгляда её внутри разливался жгучий холодный мрак. Инородный, первобытный, глухой — как звук голоса, на который Джон неустанно шёл и на который Джон вышел. Сознание вернулось к Джону всё сразу и резкий свет полоснул по глазам. Путеводный глас исчез, растворился, боль же, напротив, расцвела подо лбом подобно бутону розы, чьи тлетворные лепестки, безудержно распускаясь, стремительно заполняли собой черепную коробку. Припрятав стон за сиплым кашлем, Джон с лёгким привкусом сожаления во рту, отдающим ненавистной рудой, подумал, что, в конце концов, недорого рассчитался со старухой. Вокруг было... зелено. Джон попытался встать. Но не тут-то было.

    «Today is the oldest you’ve ever been, and the youngest you’ll ever be again.» ― Eleanor Roosevelt   Вольк натягивает старые кеды и распахивает дверь. Яркое полуденное солнце встречает его на пороге, выжигая на сетчатке узорную сетку калейдоскопа. Вольк почти ничего не видит от рождения и оптический обман, рождаемый вместе с обжигающей болью жёлтого цвета и слезами без цвета вовсе, текущими по щекам, — то немногое, что осталось нервно пульсирующим нейронам в его голове. Не обогнув ни одной встреченной на пути лужи и промочив насквозь ноги, Вольк медленно брёдет к самой огромной из них, разлёгшейся посреди деревни неровно очерченным зеркалом. В кедах и носу раздаётся угрожающее всхлипывание. Вольку восемь. Взгляд его глаз не выражает ничего, кроме любопытства. — У тебя такие страшные клыки, Вольк! — сквозь смех кричат ему сёстры. Розалинда и Адель, различает Вольк тональность и тембр и безразлично пожимает плечами. Даже сумей он как следует рассмотреть своё отражение в зеркале, сумей различить хрупкие, по-детски заострённые черты худого и бледного лица, на второй трети разрезанного упрямой линий бескровных губ, большие, чёрные, вечно влажные в уголках глаза и два ряда неровных зубов с сильно выдающимися клыками — всё, чего он никогда толком не видел, как и многого другого, вряд ли Вольк поразился бы увиденному. В лицо Вольку плещет влага. Грязные серые капли, перемешанные с промозглой слякотью, топнувшая ногой прямо в лужу Розалинда (или Адель), этот отталкивающий, ужасно противный смех, отдающийся в ушах треснувшим хрусталём, с отрешённой прохладой камня думает Вольк. Ярость его, хотя и горит между рёбер огнём, столь же холодна. Как вода у него на лице. Перед мысленным взглядом Волька проносятся образы, с пугающей достоверностью демонстрирующие, как Адель хватается за горло — вдруг, ни с того, ни с сего, как Розалинда делает то же самое секунду спустя, как в выпученных глазах застывают мольба и агония, как губы наливаются стылой смертельной синевой. — Урод. Вольку страшно не вернуться, но ещё страшнее — возвратиться. Возвратиться и увидеть на полу среди осколков битой посуды веер её растрёпанных волос, капли крови на белых острых краях, таких же белых, как её лицо, с которого на него посмотрит смерть. Она застынет в навечно погасших глазах, словно дожидаясь его. И в тех, других, налитых кровью, мутнеющих медленнее рассудка она будет тоже. Ждать. Его ладонь и сердце Волька сожмутся почти одновременно. — Когда ты родился, шёл дождь. Вжавшись головой в её плечо, мягкое, очерченное плавно, обезображенное расплывшимся синяком, Вольк заплачет — тихо, почти беззвучно. Невозможно сойти с пути, на который ты не ступил. Это простая истина, но Вольку ближе другая — невозможно сойти с пути, которому ты предназначен. Даже если этот путь пролегает по кругу. Даже если этот круг из раза в раз всегда один и тот же. Даже если это круг ада. Вольк натягивает старые кеды и распахивает дверь. Яркое полуденное солнце встречает его на пороге, выжигая на сетчатке узорную сетку калейдоскопа. Вольк почти ничего не видит от рождения и оптический обман, рождаемый вместе с обжигающей болью жёлтого цвета и слезами без цвета вовсе, текущими по щекам, — то немногое, что осталось нервно пульсирующим нейронам в его голове. Не обогнув ни одной встреченной на пути лужи и промочив насквозь ноги, Вольк медленно брёдет к самой огромной из них, разлёгшейся посреди деревни неровно очерченным зеркалом. В кедах и носу раздаётся угрожающее всхлипывание. Вольку восемь. Взгляд его глаз не выражает ничего, кроме любопытства. — У тебя такие страшные клыки, Вольк! — сквозь смех кричат ему сёстры. Розалинда и Адель, различает Вольк тональность и тембр и безразлично пожимает плечами. Даже сумей он как следует рассмотреть своё отражение в зеркале, сумей различить хрупкие, по-детски заострённые черты худого и бледного лица, на второй трети разрезанного упрямой линий бескровных губ, большие, чёрные, вечно влажные в уголках глаза и два ряда неровных зубов с сильно выдающимися клыками — всё, чего он никогда толком не видел, как и многого другого, вряд ли Вольк поразился бы увиденному. В лицо Вольку плещет влага. Грязные серые капли, перемешанные с промозглой слякотью, топнувшая ногой прямо в лужу Розалинда (или Адель), этот отталкивающий, ужасно противный смех, отдающийся в ушах треснувшим хрусталём, с отрешённой прохладой камня думает Вольк. Ярость его, хотя и горит между рёбер огнём, столь же холодна. Как вода у него на лице. Адель хватается за горло — вдруг, ни с того, ни с сего, Розалинда делает то же самое секунду спустя, в выпученных глазах застывают мольба и агония, губы наливаются стылой смертельной синевой. Вокруг ни души — лишь Вольк и две мёртвые девочки с лицами кукольной белизны, перепачканными грязью. Ужас проникает в ноздри вместе с металлическим запахом озона. С удушливым комком в горле Вольк неуверенно идёт к дому. Его сердце сожмётся гораздо раньше, чем Вольк, запнувшись, переступит порог и увидит на полу среди осколков битой посуды веер её растрёпанных волос, капли крови на белых острых краях, таких же белых, как её лицо, с которого на него будет смотреть смерть. Круг разомкнётся в ослепительном взрыве, которым Вольк испепелит себя дотла. Себя, маму, отца, дом, Розалинду и Адель, пучеглазо вылупившихся на пасмурное небо и даже само это небо. Из динамиков, оголтело рвясь пронзительными хрипами помех, звучит старая-старая песня. Because you’re all I have, my boy. You are my life, my pride, my joy. And if I stay, I stay because of you, my boy. Перед тем, как ступить в разверзающуюся пропасть, Вольк успевает вздрогнуть от неожиданности.       «Черная дыра — физический объект, результат теоретических изысканий.» «Взять дыру с массой 10 в семнадцатой степени грамм и диаметром в 10 в минус четырнадцатой степени дюймов. В неё бы вошло всего несколько атомов.» «Высвободив всю энергию из одного только атома, этой энергией достаточно уничтожить планету Земля несколько раз.» ― приписывается А. Эйнштейну     — Ты чудом уцелел, парень. Чудом. Множественные переломы, разрывы внутренних органов, кровоизлияния почти во все полости тела, ожоги. И это не считая пяти вывихов и сломанной шеи. Ты, можно сказать, счастливчик. Не двигайся, даже не пытайся. Хуже будет. Лежи смирно. Мы отвезём тебя в Кадингирру. Там тебе смогут помочь. Вольку больно, но за болью кроется надежда, в надежде — ложь, а во лжи — спасение. Невыкрикнутая боль остаётся гнить внутри, распирая виски гулкими ударами кровяного молота. Из динамиков, оголтело рвясь пронзительными хрипами помех, звучит старая-старая песня. Because you’re all I have, my boy. You are my life, my pride, my joy. And if I stay, I stay because of you, my boy. Песня не нравится Вольку. От неё несёт чем-то пошлым, почти вульгарным, заискивающим, безвозвратно утраченным, забытым, похороненным, ужасающе знакомым. Где-то, едва различимо струясь, шумит песок — так струится и течёт время. Подхватив Волька, этот поток несёт его вспять, но всякий раз, когда сквозь дымчатую пелену проступают очертания бревенчатого дома и песчаная мгла рассеивается, отступая, Вольк обнаруживает себя прикованным к больничной койке. Источник звука остаётся там, куда самому Вольку путь заказан. В помещении воцаряется абсолютная тишина. Вольку двадцать семь. Теперь у него есть имлант, многократно усиливающий световую чувствительность, что позволяет ему видеть одинаково хорошо как ночью, так и днём. Песок времени в часах вечности подвластен движению его воли и всем желаниям, кроме одного — единственного, которое Вольку хочется исполнить. БольшАя часть органов в теле Волька синтетически реплицирована (включая кожные покровы) либо заменена кибернетическими прототипами (сердце, лёгкие), являющимися собственностью корпорации Devolter Digital. По мнению корпоративных воротил, неотъемлемой. Сам же Вольк является объектом пристального лабораторного изучения и анализа (по сию пору не увенчавшихся успехом, однако лучшие корпоративные умы отдела ОПСМ («очень перспективных сука мутаций»), т.н. «гении», бъющиеся над решением головоломки под названием Вольк ван Дер Меер, по собственному утверждению, «близки к разгадке, как никогда прежде»), и, по совместительству, регулярным полевым агентом отдела ОССО («очень специальных сука операций»).     

На дне Ночь выдалась тревожной, липкой, лихорадочной. В бреду до Джона доносился приглушённый, будто плывущий сквозь толщу воды звук голоса. Вначале голос принадлежал Уиллу. С трудом размежив веки - горячие, как и сам Джон, и тяжёлые, как бремя неотплаканных слёз, так и норовящие сомкнуться и слипнуться, казалось, навечно, навсегда - Джон припомнил, как рухнул на пол этой их с Уиллом клетки, пытаясь извлечь из-за голенища припрятанный там кинжал. Воспоминание было туманным, словно возвращалось из далёкого прошлого, однако умом Джон понимал, что с того самого момента не могло миновать больше пары часов. Со всех сторон Джона обступили тени; кружа вокруг хоровод, немые чёрные соглядатаи то шептали, то вопили, то свистели, то рыдали. Они негодовали и смеялись, пели и умоляли. Умоляли сдаться, закрыть глаза, уснуть. Слезы потекли по щекам Джона. Чьи-то горячие, пропахшие сталью и углем руки ощупали лицо и смахнули влагу. Пальцы, до боли знакомые пальцы взмахнули над взглядом двумя белыми крыльями. Джон захрипел, выхаркивая из горла кровь вперемешку с наваждением, трудно и сипло вдохнул и закашлялся. Джона трясло. Руки похолодели вмиг и по лбу, по спине, по шее потёк ледяной пот. Внезапно раздался другой голос. Мерзкий, хриплый, прокуренный. Отталкивающе самоуверенный, насмешливый до рвоты. Джон подумал, что, кажется, умирает. Джон ослабил хватку собственной воли. В этот самый момент на лицо Джону опустился платок. Джону почудилось, что это смерть укрывает его своим саваном. Ноги Джона налились инеем. Чуткие ноздри раздулись, ловя смутно знакомый запах. Дрожа всем телом, Джон улыбнулся.

Обитаемый остров На дне каменного колодца ветер совсем не играл с волосами Джона. Густой, затхлый запах смерти витал здесь в губительной неподвижности спёртого воздуха. — Джон, слышал? Похоже мы для этих ребят просто страховка. Гарантия того, что когда Эмма получит то, что ей нужно-наши их просто тупо не перебьют. Вот только для нас это не очень хорошо. Даже если эти ребята получат то, что им нужно, то скорее всего избавятся от нас. Уилл был искренен. Джон это признавал — и вместе с тем Джон всем своим существом противился этому. Уилла, сказал себе Джон, ждали и любили. У Уилла не было права умереть. Зато такое право было у Джона. Джон улыбнулся. — Будь у Эммы то, что ищут эти парни, Эмма, нашая славная рыжая Эмма крайне поразилась бы. — нарочито громко заявил Джон. — Потому что, если хочешь знать, Уилли, она понятия не имеет о Рогах Дьявола. И о том, где их искать. Джон засмеялся. Джону это далось нелегко. Джон, между тем, прекрасно знал — лишь то, что даётся с трудом, по-настоящему важно. Джон смеялся и плакал. Внутри. Нащупывая припрятанный за голенищем кинжал, Джон опасался лишь одного. Джон боялся, что Уилл не побежит.

Ноги Джона медленно леденели. В небе пылало солнце. Слепящая дорожка блуждала по зеркальному простору. Танцуя. В глазах защипало. — Помоги мне встать, Уилли. Щурясь от яркого (болезненно яркого) света и крепко (насколько способен был) держась за плечо Уилла, Джон кое-как утвердился на ногах. — Сабля. — попросил Джон. Дважды. Джон попросил дважды. Нутро пылало ярче песочно-рыжего круга. Шаги тонули в рыхлом песке. В груди, вопя вразнобой, теснилась боль. На тысячу разных голосов. Но Уилл должен был вернуться домой. И Джон шёл.  Высекая из себя шаг за шагом, Джон ковылял вперёд. Джону тоже хотелось вернуться. Туда, куда Джон вернуться не мог. Куда у Джона не было права возвращаться. Никогда. Наши надежды живут дольше зноя и несбыточных снов, дольше памяти, дольше неба, но не дольше смерти. Наши надежды — это мы сами. И пока они живы — мы живы. Так думал Джон.

20 в рукопашный (¬‿¬)

Обитаемый остров Вместе с желанием раскрошить зубы медленно отступала боль. Джон неохотно провёл рукой по животу. Свежая рана с готовностью отозвалась. Губы Джона скривились. Живой, уязвимый, слабый — Джон успел забыть о себе таком. Жизнь напомнила Джону. Боли, сказала она ему, никогда не бывает много. Не оправдываясь тем, что кроме боли, ей нечем было напомнить о том, что она быстротечна. Жизнь была честна. — Джон. — улыбнулся Джон. Внутри у Джона было непривычно тепло. Виной тому, должно быть, было жаркое солнце, подумал Джон. — Ты славный парень. — сказал Джон. Голос Джона был тихим и слабым. Однако, мысленно отметил Джон, это не был голос мертвеца. Если дорога в ад лежит через намерения благие и светлые, то, быть может, ад — не такое уж и плохое место. Джон попробовал пошевелиться. Гримаса боли, мучительная маска исказила лицо Джона. И всё же Джон нашёл в себе силы поведать Уиллу о том, что произошло. Когда Джон закончил, Уилл всё так же сидел, держа в руках пальмовый лист с зажаренной на костре рыбиной. Всё шло своим чередом, отметил Джон про себя. И это было славно.

Обитаемый остров Льющийся в глотку ром, которым Джон поперхнулся почти с благодарностью, обжёг нутро. — Свет небесный, Уилли. — прошептал, задыхаясь, одними губами Джон. Пронзительный вопль утонул где-то в горле — но лишь потому, что обессиленный и измождённый, Джон так и не нашёл в себе силы издать ни звука. Иначе Джон вопил бы, Джон истошно вопил бы от боли. Источая вонь жжёного мяса, его плоть горела живьём под раскалённым железом. Она плавилась и шипела, как ломтики бекона на чугунной сковороде. Уилл был хорошим парнем, подумал Джон, изо всех сил удерживая себя на плаву. Зубы впились в мягкую податливую плоть. Нижняя губа лопнула, как перезрелый плод. По подбородку текло что-то тёплое. Белые чайки бесшумно парили и казались сейчас далёкими, бесконечно далёкими, маленькими белыми пятнышками на пронзительно-голубом холсте. Джон сильно сдавил плечо Уилла. Не желая вновь погружаться вовнутрь кошмарного мрака, Джон готов был схватиться за любую соломинку. Плечо Уилла оказалось гораздо, гораздо крепче. Джон улыбнулся.

Обитаемый остров Из груди вырвался глухой стон. Ноздри шумно втянули воздух и Джон, выгнувшись дугой, захрипел раскалённым горлом. Тело Джона не принадлежало мертвецу. Прежде любых ощущений — зуда от впивающегося в кожу песка и огня, текущего сквозь каждый мускул — Джон понял это где-то внутри, где-то очень глубоко; там, где душа сворачивалась в клубок и пугливо ждала неизбежного. Джон был жив. Сабля лежала рядом. О, Уилли, собирался было произнести Джон, но с губ сорвался лишь очередной хриплый сип. Тебе нужно развести костёр и достать из-за голенища моего сапога кинжал. Нагреть его. Нагреть как следует, Уилли — до белого каления. И приложить к ране. Погрузить лезвие внутрь плашмя. Тогда, Уилли, ты, возможно, спасёшь меня. Джон так и не прознёс ни слова, не будучи в силах сломать своё непослушное горло.

Обитаемый остров …По животу, пропитывая ткань рубахи густым и багряно-чёрным, расплывётся пятно. Должно быть, отстранённо подумает Джон, это будет кровь. Его, Джона, кровь. Поднимаясь от сердца и сжимаясь комком в горле, в виски Джона вцепится лёд. Джону станет холодно. Джон улыбнётся. Улыбнётся. Встряхнет соломенными кудрями и медленно опустится на колени, не выдержав веса собственного тела. У ворот его встретят, подумает Джон. Это будет Пётр. В ладони его алебастровой белизны, ангельской и красивой, будет сверкать и позвякивать связка ключей. Привратник посмотрит на Джона. Усмехнётся. И, выставив перед собой ладонь, помашет Джону. Звон ключей отзовётся в ушах набатом — тревожно и тяжело. Прощально. Ноздри растревожит тошнотворный душок. Так пахнет грязная ржавая вода в канаве, пронесётся в голове у Джона напоследок. Так пахнет смерть. Так пахнет пятно на животе. Огни ада будут горячи, но нет такого огня, который, обжигая, не согрел бы. Подумает Джон. Ещё Джон подумает, что слишком много думает. И что ему очень холодно.  Собравшись с последними силами, Джон поднимется с колен. Пошатываясь, сделает два шага в сторону — ровно столько будет отделять Джона от борта. Перегнувшись через фальшборт, Джон почувствует, как переворачивается с ног на голову мир. Тело Джона обрушится вниз. Чавкающего всплеска чёрной воды Джон уже не услышит. Равнодушно окутав Джона, она унесёт его прочь.   Джон с трудом продрал глаза. Слипшиеся веки неохотно оторвались друг от друга — словно любовники, они были горячи и разлучались неохотно. Эта мысль пронеслась в голове у Джона, вызвав мимолётную усмешку. Улыбка, впрочем, быстро сошла на нет, когда над головой — в светлеющем южном небе — раздался почти громогласный чаячий вопль и лоб прорезала вспышка боли. Джон лежал на берегу и волны, влажно перешёптываясь с песком, легко касались его сапог. На запёкшихся губах Джона солоновато-сладко отдавался неживой привкус. Руды и гнилого мяса. Перед глазами плясали жёлтые и красные пятна. Густой беловатый комок чаячьего дерьма шлёпнулся Джону на грудь, вяло и безразлично отметил про себя Джон. Первая же попытка пошевелиться окончилась ещё одним болезенным приступом (сходясь спазмами в подребёрье, боль вынудила Джона поморщиться) и головокружительным падением в бездну. В пустое и благословенное ничто. Но прежде Джон почувствовал, как его лица коснулись тёплые солнечные лучи. Этим утром в аду и правда было тепло. Почти горячо. Джон улыбнулся.

В несвойственной себе манере я намереваюсь закончить игру. Для разнообразия. Кстати, ради него же — я иногда ругаюсь матом. Не в закрытых разделах форума. А в открытых. Но это не точно.

Единственным верным решением для Джона было идти вперёд. — Назад. — напутственно произнёс Джон, потянувшись к поясу рукой. Так и не обернувшись. В воспоминаниях Джона ещё жила приязненная, сладкая печаль. Лилии, мягкие лиловые лепестки. Цветущая на окне герань, тонкая, пронизанная светом почти насквозь. Полуденный чай, неспешная беседа за ликёром и печенье за полтора пенса у девочки на углу. Газета за четверть и её глаза. Джон вытащил саблю. Сталь взвигнула тонко, почти неслышно — будто прощаясь с ним навсегда. Но ничто не было кончено, пока Джон был жив. Ничто не могло быть кончено.

На борту «Мальтийского Сокола», каюта пленных Вечерело. Пониже надвинув шляпу, Джон прогулочным шагом (хочешь спрятать порох — сожги его) спустился с кормовой палубы вниз, разглядывая пейзаж за бортом. Волны вздымались зыбко, тяжело качали белыми пушистыми гребнями и взволнованно пели чайки. Фрэнка обступили со всех сторон злые матросы — с полдюжины из них наставляли на него дула пистолей со вполне очевидными, по мнению Джона, намерениями. Ещё дюжина прохаживалась неподалёку. По-свойски кивнув (мол, понимаю, не смею отвлекать, наслаждайтесь триумфом, парни) и ещё ниже опустив подбородок, Джон прошмыгнул мимо на нижние палубы. Задержанных отвели сюда. Внешне Джон был нарочито сдержан и спокоен, но рука Джона покоилась на рукояти сабли, готовая выдернуть её в любой момент. C беззаботным видом (который неплохо ему удавался) петляя по коридорам Сокола, Джон, в конце концов, отыскал нужную дверь. Именно сюда привели Джона шумные и разговорчивые матросы. Именно здесь Джон достал из-за голенища сапога необычный кинжал. Именно в этот замок на этой самой двери Джон осторожно сунул острие. Поддев хвостовик замка, Джон повернул его влево до щелчка. Замок поддался после третьей попытки и нескольких капель пота на лбу. — За мной. — коротко бросил Джон. Коридор был узким, отметил про себя Джон накануне. По нему одновременно не могло пройти больше пары человек, а пару — Джону это было известно наверняка — всегда можно было убить быстрее, чем они успеют достать пистоли. Забаррикадировав их телами проход и оставив себе последний путь к отступлению. Назад, к единственному окну. Я не вернусь домой, Боже. Мне есть куда идти — в аду меня ждёт неплохая компания. Но только меня. Меня одного. Так думал Джон, выходя в коридор.

this + this альтернативно

- В рот мне ноги потного туберкулезного негра преклонных лет с проблемами гендерной самоидентификации, которому не дали Оскар, город, какой же ты тупой, - глубокомысленно изрек Джонни и засунул руку в карман, поправляя причиндалы. 

- Как говаривал мой папашка, пока был жив и трезв - не так страшен бутылко*б, как его окурок. Ян-уе*ан! - выпалил на одном духу Джон Доу, большой опыт которого при каждом взгляде на Флорис становился все больше.

- Я считаю, что Джона Доу следует отправить шпехаться в Попенгаген   - В Ротердам тебя, Осло, через Верхний Членябинск, - парирует Джонни, неторопливо растягивая слова, и как ни в чем не бывало делает бааальшой глоток из пустой бутылки, - Сука. Крыса. Сука. Приятно познакомиться.

Просыпается как-то Джонни утром, глядь - а рядом мертвая шлюха, ну Джонни, не будь Джонни, присунул ей и выбросил труп в окно, потом сьехались копы, врубили мигалки, организовали план-перехват, но это уже совсем другая история - не та, в которой блондинчик, не успев моргнуть глазом, обнаруживает себя в каком-то весьма солидном здании, по виду напоминающем замок или типа того. Во дела, думает Джонни, пока остальные таскают какие-то слитки, по виду напоминающие... Сука, вспоминает свою мамашу теплым словом Джонни сквозь плотно стиснутые зубы (когда понимает, что это за слитки) и смотрит на всех присутствующих по очереди (потому что одновременно не может в силу физиологических причин).   - Сука, - повторяет он, не сводя глаз с симпотной телки по имени Флорис.