Плюшевая Борода

Убежище   - Плохо? Да не, я просто вышел, знаешь, воздухом подышать или типа того, а меня как возьми и накрой умиротворением и благодатью, тут уж хочешь-не хочешь, а полежать приляжешь, звездами там полюбоваться с закрытыми глазами, послушать воркование птичек и все такое прочее, - ехидно ухмыляющийся отче собирался добавить что-нибудь еще, когда вдруг понял, что Божена, уснув самым что ни на есть крепким сном посреди гвалта и галдежа, требует к себе определенного внимания, да и Аманда или, как ласково и совсем не по-христански окрестил ее про себя проповедник, Манденка не была перед ним так уж виновата и даже расположила его к себе почти до трех баллов по выдуманной им же шкале симпатии Стигссона. Где-то в дремучих глубинах сознания встрепенулась легкая зависть человека, которому для того, чтобы уснуть требовалось трое бессонных суток, убойная доза снотворного или хотя бы вискарь, но Север задвинул ее обратно на пыльную полочку и встал с диванчика.   - Оооох, грехи мои тяжкие...   Смахнув со лба пот, на этот раз воображаемый, проповедник вытянул губы трубочкой при помощи сжатой ладони (отчего лицо приобрело еще менее осмысленное выражение, хотя уж он-то знал, что еще менее уже невозможно) и крепко призадумался. Спальные мешки, он что-то такое слышал про спальные мешки, ага. 

Убежище   Проповедник, с комфортом разместив зад на мягком сиденье, слушал вполуха, то есть как-бы одновременно и с интересом, и без: откровенно говоря, излияния о самочувствии очередного мудозвона не входили в сферу его интересов, но римский воротничок вынуждал корчить понимающую мину и кивать с таким видом, как будто ему было не насрать.   - Шпашиба, - с набитым ртом прошамкал отче и цапнул еще один кусочек сыра, на что желудок отозвался сытым урчанием, мол, с меня хватит, теперь ты сам по себе. Ломтик сыра вернулся на тостовый хлеб. Оставалось придумать, как вытереть руки об штаны так, чтобы никто не придал этому слишком большого значения и не записал проповедника в хамье подзаборное. Осенившая его идея была гениальной, по меньшей мере, ну или так он думал.   - Че? Аманда? Аманда! Слууушай, это же ты в хламину была на том крыльце!  - проповедник дружеским жестом приобнял девушку за плечи и слегка потряс мирно жующую девушку, вытирая жир и крошки с ладони. Христианского милосердия в преподобном не нашлось бы и на грош - это сейчас она была похожа на птичку, робким клювиком поклевывающую сыр, но не далее, как несколькими часами ранее эта самая птичка-сучка бросила его умирать на крыльце гребаной тошниловки! Вот теперь все встало на свои места.

Убежище   Белый халат, аки ангел господень, вылетел прямо на него, вовсю используя элемент неожиданности против усталого, голодного и утратившего львиную долю бдительности преподобного. Кофейник чуть было не взлетел в воздух вместе с парой чашек и коридор огласился шведским. Satan! Javlar! Fan! Helvete! - ангелочек с мокрыми волосенками таких слов поди и не слышал никогда, хотя неисповедимы пути Господни, что наглядно и продемонстрировал третий закон Ньютона, столкнув тело один и тело два в узком коридоре.   - Бог простит, - буркнул Север и прищуренным глазом строго - насколько ему позволяла это сделать зажатая под мышкой Библия и рваные в околосрамных местах штаны, а также общий жалкий вид смоченного в воде цыпленка - смерил чернобурку сверху донизу. Что-то в ней было смутно ему знакомо, может, это заплутавшее дитя, отбившееся от стада, было из его прихода? Исповедь - четвертак, чуть было не сорвалось с губ по привычке, но благоразумие взяло верх - как знать, может она вообще не была католичкой или просто была здравомыслящей женщиной, свободной и независимой. С этими мыслями Стиг скороговоркой выдал что-то вроде "прстидчмоямнпра" и спешно ретировался.    Каким-то чудом ангелочек умудрился попасть на кухню раньше него, потому что Север, только-только появившись в дверях, застал ее любезно беседующей ни с кем иным, как с Боженой. Вот те раз, а вот те два, и поскольку Бог троицу любит, то вот те три - третьим был никто иной, как проповедник, конечно же, приблизившийся к девушкам.   - Погнали, че, конечно, - сразу же согласился он, разлив кофе по чашкам и протянув одну Божене, а вторую... нет, не чернобурке. Диванчик маячил невдалеке и был ему сейчас милее самых сладких райских кущ - уставшая от беготни и прочих сует мирских задница отчаянно молила о снисхождении.

Убежище   - Приветики, - nonchalant поздоровался с присутствующими отче, пытаясь придать виду немного степенного и невозмутимого благородства, полагающегося ему по сану, но на слове "позавтракать" все его попытки пустило прахом рокочущее урчание в пустом желудке. Он встал поближе к Божене, мол, если будете кормить ее, то и меня тоже заодно покормите, чего уж там, и мечтательно облизнулся, - Позавтракать, даа....   От голодной слабости начал заплетаться язык и вместо "позавтракать" в кухне чуть было не раздалось "позавтрахать". Ой, как неудобно могло бы выйти, подумал преподобный, нимало не раскаиваясь, впрочем, греховных мыслей, а напротив - услаждая ими свой мысленный взор. Реагировать на голодную парочку, впрочем, никто особо не спешил, и Север, нимало не чинясь, поплелся к холодильнику, ведь как говорилось в Библии, которую прямо сейчас крепко сжимали его пальцы, ищущий да обрящет и найдет. Запихнув Библию под мышку и вытащив на свет Божий упаковку какого-то сыра, а также прихватив по пути хлеб для тостов и кофейницу, Стиг вернулся к Божене и протянул еду ей, а кофейник - нет.   - Пойду чашки поищу, че, - приободряюще подмигнув девушке, проповедник отправился в крестовый поход за тарой для кофе.

Убежище   - Нашашалушта.   Все, что смог выдавить из себя проповедник, оказавшись в мягких женских руках, - которые еще и пахли вкусно, хотя какая именно часть тела девушки испускала собой столь благоуханный аромат, он затруднялся сказать точно, ведь это вполне могла оказаться и шея, уткнувшаяся ему в щеку, а может быть, она вообще везде так пахла, как знать - уместилось в одно емкое слово: не то пожалуйста, не то насажалуйста, не то нечто среднее или даже все три варианта разом. В общем, не был бы преподобный преподобным, если бы не воспользовался ситуацией к обоюдной, как ему казалось, пользе - ведь какой девушке может не понравиться, когда ее лапают за задницу самым недвусмысленным образом, то есть руками? Жмяк-жмяк, привет, сестренки. Мысленно приготовившись уже наконец умереть от асфиксии и, по большому счету, ничего не имея против, - помимо загадочных посланий о смерти ему баюкающе пело само это утро, напоенное фатализмом чуть более, чем полностью - Стиг почувствовал, что его выпустили и глубоко вдохнул. Соль на щеках высохла и теперь стягивала кожу едва заметным, но оттого не менее противным зудом. Он поскреб щеку, провел подушечками пальцев по колкой от свежей щетины коже,  рассеянно отметив про себя, что если он отпустит бороду, это добавит ему пару бонусных очков преподобного, и на всякий случай выудил из внутреннего кармана пиджака святую Библию. Береженого Бог бережет, а преподобного нет, поэтому надо быть готовым ко всему, рассудил Север и вошел в раскрытую дверь следом за Боженой.

Убежище, somewhat near, cozy place, friendly toast   Вялая усмешка растянулась в лыбу от уха до уха.   - Пфф, - уверенно заявил проповедник, что, по всей видимости, означало "конечно, знаю".   Спустя какое-то время "конечно знаю", слегка убавив в авторитетности, превратилось в "не уверен, тот ли это адрес", чтобы, в свою очередь, ожидаемо деградировать до "ой, мы, кажется, заблудились". Сумрачные тени выползли из углов, взбежали по стенам домов на крыши и прыгнули в светлеющее небо. Рассветало.   Ты все-равно умрешь, преподобный, так или иначе, нравится тебе это или нет, ведь Бог сдает лучшие карты не Дьяволу, а себе, но никогда, ты слышишь, никогда не сворачивай на красный.   Впервые Север Аббо Стигссон задумался о смерти как о концепции неизбежного увядания в возрасте пяти лет, когда, проглотив абрикосовую косточку и поинтересовавшись у любящей бабушки, не случится ли плохого, в ответ услышал, что через месяц умрет. Каково же было его удивление, когда после означенного месяца, полного моральных терзаний, самобичевания, автодепривации страхом и других проявлений кризиса аутентичности, свойственных мнимому умиранию, он... остался жив. Бабушку маленький Стиги с тех пор, само собой, возненавидел самой лютой ненавистью на свете и даже просьбу, озвученную ею на смертном одре - стать священником, выполнил весьма своеобразно. С тех пор прошло немало лет, но ни разу с того самого дня, когда по опухшему от слез мальчишечьему лицу градом катились слезы, он не утруждал себя тем, чтобы задуматься о смерти еще хоть раз - до сегодняшнего дня, точнее, ночи, когда гностический экзистенциальный кризис, спровоцированный стремительно сформировавшимся (за какие-то, мать их королева швеции, пару часов, что само по себе уже было чуть-чуть немыслимо) мистическим мировоззрением, снова взялся за старое. На углу зажегся красный и Стиг окаменел - сделать это было несложно, поскольку солнечные зайчики опять издевательски отплясывали вокруг, колени воткнулись в бордюр, а из глаз катились предательские слезы ослепленного невероятным сиянием... нет, больше уже не человека. Буквы на домовом знаке читались даже сквозь влажную пелену. Тисовая Улица - было написано там. Все, что ему оставалось сделать - встать с колен, взять Божену за руку и завернуть за угол. Завернуть. За. Угол.

Окраина->Рисовая Курица   Проповедник осторожно высунул голову за угол и пристально всмотрелся в улицу, укрытую саваном густой чернильной тьмы, к этому моменту уже сползшей на сонные крыши домов настолько низко, что даже очертания ближайшего к ним торца здания и рисунок кирпичной кладки на стене едва читались из мрака. Сухо чиркнула спичка и темнота, на пару кратких мгновений рассеявшись, обнажила взгляду губы на лице напротив, как-будто густо нарисованные яркой карминной палочкой на мраморном полотне кожи. Затянувшееся молчание напряженно повисло в воздухе вязким плавучим дымом. Огонек моргнул пару раз и погас, чтобы разгореться с новой яростной силой на кончике очередной сигареты.   - Север. Меня зовут Север, - звук скрипучего голоса разрезал тишину почти неожиданно, - Идем. Кто ходит в гости по ночам, тот поступает как мудак, но выбора у нас, похоже, эмм, нет.    Желудок призывно булькнул, напоминая о том, что он не просто так является частью пищеварительного тракта и если ничего, кроме духовной пищи с сомнительной нутрициологической ценностью, не есть, то и преставиться недолго. Стиг виновато улыбнулся и отлип от стены.

А счастье было так возможно   Проповедник незаметно для себя самого попятился назад, но путь ему преградила стоящая за спиной Божена. Он уже даже сподобился раскрыть рот, чтобы вежливо пояснить за то, что в версии крайне лаконичного изложения произошедшего с ними за последние два часа было вовсе не так много деталей, способных заинтересовать парней, у которых целая куча дел, но, расслышав часть про "положить", немного стушевался. Растерянность, впрочем, схлынула так же стремительно, как нахлынула - заслышав дружный вой невесть откуда взявшейся собачьей своры, проповедник пришел в себя так же стремительно, как и похолодел.    - Не возьмете, суки! ЖИВЫМ НЕ ДАМСЯ! Беги, Боженка, беги!    Вышло как-то скомканно и, вопреки ожиданиям, далеко не так эффектно, как звучало в мыслях. Проповедника посетило запоздалое откровение - да, теперь он знал, какое слово должно быть выгравировано на его надгробии. УПС. Смахнув со лба липкую испарину, Север, так и не выпустив руки Божены, рванул в ближайшую подворотню, мол, рвем когти, девчуля, время, собаки и гопники не ждут.

Где-то на окраине   Проповедник не столько топал, сколько ковылял: вначале подволакивая онемевшую ногу, любезно отсиженную Боженой, а после подворачивая ее же после того, как в очередном скованном мраком закоулке Севера, в лучших традициях неудачника со стажем, угораздило навернуться на ровном месте и теперь, помимо вывихнутой лодыжки и повидавших виды штанов, порванных почти что в самом срамном месте, он являлся гордым обладателем бесчисленного множества сомнительных достижений, кучи ссадин и промокшей насквозь одежды, а также единственным носителем шведского языка в пределах ближайшей пары кварталов как минимум. С шипением выдавив сквозь стиснутые зубы что-то вроде vilken javla otur от очередного скрутившего ушибленную ногу приступа боли, Север остановился и буквально врос в землю - и вовсе не потому, что Божена схватила его за руку, совсем даже не поэтому, и не потому, что он, вопреки собственным жизненным принципам, философии, мировоззрению и тому подобному дерьму почему-то отгородил девушку собой от пары дюжин парней, зачем-то наставивших друг на друга пушки. Очередной скучный вторник, ничего такого особеного. Подумаешь, делов. На летальный исход и два уютных гроба. Проповедник нервно сглотнул.   - Привет, ребятишки. Как делишки? Че, не подскажете, как пройти в Хогвартс? - будучи не в силах придать лицу осмысленное выражение, проповедник решил пойти по проторенному пути - прикинуться ковбойским сапогом. Очень благожелательным сапогом, страдающим идиопатической затылочной эпилепсией по типу Гасто, например. Идиотская ухмылка и глаза навыкате не заставили себя ждать, как и гаденькое ощущение, что что-то он все-таки делает не так.

пускай приходит, архимаг с периаптом парадокс-абсорба в авианесущий крейсер за 200 км пояснит зарвавшегося линейщика лазерным лучом, отраженным от ионосферы

После перестрелки до перестрелки   - Рисовая курица?? Че? Какая курица? - обескураженный не столько бурным (на взгляд Стига, еще не окончательно очухавшегося от движухи в БрайарЗи) потоком льющейся на него информации, сколько фактом того, что он все еще жив, проповедник слегка округленными глазами сверлил Божену с таким усердием, словно хотел проделать в ней еще одну дырку. Пришлось пару раз встряхнуть головой, чтобы привести разбегающиеся мысли в относительный порядок, еще несколько секунд ему потребовалось, чтобы обшарить взглядом напуганную девчулю и прийти к выводу, что отверстий, помимо регламентированных изготовителем (который по чистому совпадению был еще и его, Стига, непосредственным боссом), в ней нет и почти целая минута - на то, чтобы ощупать себя уже руками и убедиться примерно в том же самом.   - Фуф.   Она так удобно на нем устроилась, что если бы не холодная лужа, горячие выстрелы и вся эта прочая апокалиптическая херня с легким налетом инфернализма, происходящая прямо сейчас в непосредственной близости от них, он и не подумал бы прогонять девчулю с насиженного местечка, нет, он бы даже помог ей устроиться поудобнее - но в данный момент жить ему хотелось больше. Хихикнув как-будто бы от щекотки, Стиг напоследок метнул жадный взгляд на близняшек и шумно выдохнул, после чего деликатно, насколько это было возможно и насколько он был способен, начал предпринимать попытки выползти из-под Божены, маскируя редкие вздохи сожаления под тяжелое дыхание. Нонсенс, конечно, но что было поделать.

check this out

До перестрелки в BriarZ и во время нее, i.e. чуть ранее   Не хочешь разухабисто развлекаться, весело и с задором проводить время, безудержно оттягиваться и быть душой компании - выбор за тобой, но не мешай другим делать ЭТО. Не хочешь ползти на карачках, разбавляя визг пуль в собственных ушах отборной бранью - не ползи и умирай. В конце концов, Америка всегда была страной торжества свобод, колыбелью белого орла, символом безграничных возможностей, наконец, и тут каждый мог выбрать то, что ему по нраву - к примеру, Стиг выбирал жизнь, поэтому упорно полз вперед, усердно виляя тощей задницей, сплевывая кусочки штукатурки, то и дело попадавшие ему в рот, и сдавленно шепча слова молитв, перемежаемые словами... другими. Кажется, всего минуту назад он, довольно поглаживая пальцами вожделенную пачку сигарет и предвкушая долгожданное попадание в легкие продуктов распада едких канцерогенных смол, размеренно и неспешно размышлял о том, что же делает мага магом Традиций: занудные ли догматы, фанатичная ли приверженность чуждым идеалам или, быть может, не что иное, как энтропическая осанна, воспетая в пустоту эфемерного в своей недостижимости баланса, которую нечем заполнить, но теперь, когда вокруг порхали пули, все эти мысли уступили место одной-единственной. Выжить, в идеале - с сохранением дееспособности всех органов мужеского, но очень хрупкого тела. Боже, храни Америку, эту блевальню и священное духовенство. Аминь.   Кое-как доползя до кухни, Стиг понял, что все это время непреднамеренно и вообще совершенно случайно, но оттого не менее героически укрывал собой от пуль ползующую за ним следом Божену, которая точно пялилась на его задницу - он был в этом уверен.    - С утра пораньше я в баре тусил... - Швырнулся вискарем и все деньги пропил... - Пришли злые дядьки меня убивать... - Ползу и ползу и так хочется ср..пать....   Слегка переиначив слова одной из любимых песен под непростые текущие обстоятельства, напевал проповедник, свято уверенный в том, что вместе с незатейливым мотивчиком к нему вернется расположение духа. Не вернулось, но стало как-то повеселее. Он толкнул дверь и все так же, на четвереньках, вывалился на залитую отравленным воздухом смерти улицу. 

на секс

Проповедник, кажется, не обратил никакого внимания на делано-вежливую улыбку сисястенькой, судя по всему просто не пожелавшей задеть его откровенностью. Не то чтобы ему было совсем насрать на то, что долбаный мир с каждым днем прогнивал все глубже, но он был трезвомыслящим пастырем и знал: откажи агнцам в свободе быть лицемерными сегодня - и завтра они возропчут и тоже откажут тебе в чем-нибудь важном, например, в возможности преумножить и без того скудные материальные блага, а это не круто, это совсем не круто. Конечно, куда круче было бы отказать кому-нибудь в свободе чего-нибудь там сегодня, чтобы завтра ее вернуть, но эта идея давно уже была безраздельно монополизирована американским правительством под торговой маркой "наша американская мечта взамен вашей нефти и других полезных ископаемых", так что патентовать ее было без мазы. А жаль. Вот так неспешно размышляя о судьбах мира и попутно с ленцой изучая содержимое выпотрошенной сумочки, Стиг поймал себя на мысли, что уже с полминуты неотрывно смотрит на лежащую в куче всякого интересного пачку сигарет.    - Че, исповедаться не надумала еще? - поинтересовался преподобный у девушки, небольшое помрачнение которой тут же было списано им на что-то женское, а значит, недоступное пониманию, но все же из вежливости (остатки которой все еще блуждали где-то в дремучих глубинах Севера Аббо Стигссона) решил поинтересоваться, - Все в порядке?

Проповедник почти улегся на барную стойку спиной, широко расставив локти в стороны и выпуская в воздух воображаемые колечки дыма, краешком уха жадно ловил крупицы бесценной информации.   - Короче, все началось с того, что одним сонным воскресным утром маленький мальчик по имени... ну пускай будет Марти О'Кидд, рыжая заноза в заднице у матери по имени... Шивон, раз уж они ирландцы, то пускай будет Шивон... отправился в церковь на службу, - точнее, отправилась-то как раз Шивон, прихватив с собой непоседливого засранца, ну не суть. В разгар истовой проповеди, когда священник уже начал обильно источать ртом пену, но еще не умер от божественного экстаза, Марти почувствовал себя дурно, о чем не преминул сообщить мамаше, заботливой и богобоязненной женщине средних лет с бородавкой на подобродке, ипотекой на полжизни и потомственным радикулитом. Мама, мама, меня тошнит! - громко ообозначил Марти свою крайнюю степень недомогания. Сынок, но мы же в церкви, в доме Господнем, тут нельзя! - возмутилась подобному поведению мать. Ну, мама, мама! - продолжал увещевать женщину рыжий балбес. Ладно, ступай на крыльцо, подыщи подходящий кустик и справь в него свою потребность, - скрепя сердце, согласилась мать. Мальчик радостно убежал и самое большее через минуту вернулся назад еще радостнее, чем прежде. Мама удивленно спросила у него, мол, как же ты успел справиться так быстро, Марти? Знаешь, что он ей ответил? Знаешь? Мне, говорит, даже из церкви выходить не пришлось, у них тут оказывается есть для таких дел специальный ящичек, на нем, мол, так и написано "Для бедных и больных".   Толкатели Грез отменились сразу, потому что толкать грезы, как и толкать дурь - грешно и уголовно-наказуемо, следом за ними в толчок безальтернативного выбора смыло Вербену вместе с Небесным Хором и прочим языческим дерьмом. Туда же угодили Герметики, Экстатики, Эвтанатики - словом, все остальные. Выбирать осталось решительно не из чего, а курить, между тем, хотелось все сильнее. Откуда-то донеслось "да бросьте вы падре", но падре знал - бросать уже поздно.

"Парадоксом" и "кастишь фаербол" прозвучали для него мало отличающимися друг от друга по степени бессмысленности наборами звуков, хотя надо было признать, что слова девчули внесли хоть какую-то основательность в карточный домик его скудных познаний, в отличие от сверхлаконичного пояснения мужика с циничной миной на заросшем густой бородой лице. Проповедник перекрестил обоих, на всякий случай и в знак не то чтобы благодарности, а скорее по привычке - как улыбнулся бы бармен, в одну и ту же смену встречающий одних и тех же людей и улыбающийся им ровно на формальную ширину и ни миллиметром шире. По привычке.   - Божена, what a name... - Стиг мечтательно закатил глаза, на какое-то время, около минуты или вроде того, всецело отдавшись во власть сладостных грёз и если бы не повисшая в воздухе почти осязаемым фоном необходимость ответить что-нибудь вразумительное и относительно адекватное, он и кончиком рта не пошевелил бы, - Забесплатно могу шутеечку рассказать, че. Ты хоть куришь, дочь моя?    Скажи, что куришь, ну пожалуйста, ну скажи, что куришь, чуть не взвыл проповедник, гнетущее чувство хорошо знакомой пустоты в груди у которого стремительно разрасталось.

- Падре, а Вам разве можно - она едва не съязвила  "Так пялиться", но прикусила язык и чуть изменила фразу - В сектах состоять? Вроде как раньше инквизиция преследовала  колдунов.   - Можно, если осторожно, кхм-кхм-кхм, - тщательно прочистив горло, "падре", которого как только не называли страждущие любви Божией и другой любви тоже, как ни в чем ни бывало продолжил, то и дело сдерживая едкие смешки, - Че, как звать-то тебя, дочь моя? Грехов за тобой, поди, немеряно.   С такой-то задницей, добавил он про себя, но вслух сказал другое.   - Учти, захочешь исповедаться - с тебя четвертак. Впрочем...   Он наклонился поближе и когда их взгляды наконец соприкоснулись, очень тихо произнес:   ...если соберешься искать высокую стезю к свету, устланную мягкой травкой, в угодьях тьмы, то не жди, что глас Господень введет тебя во искупление. Не дождешься. Не введет.   - Сект у нас целых девять. Вместе они называются Традиции. Девять Традиций, у каждой свой взгляд на магию и цели в жизни. Выбор за тобой. Членские взносы? А ты на мели? Деньги нас не то чтобы сильно интересуют. Но кто-то, иногда от имени секты, может попросить тебя об услуге. В обмен на другую услугу. Например, к тебе приползет раздавленный Парадоксом маг, прося о помощи. Если поможешь, в будущем он поможет тебе. А если хлопнешь дверью перед носом, жди такого же отношения к себе.   Упоминание раздавленного мага пробудило в теле память о недавних истязаниях его самого. Стиг поморщился и потер саднящий бок.   - Раздавленных... чем?   Из чашки давно перестал взвиваться ароматный дымок, но меньше всего на свете проповедника сейчас интересовал кофе, который он, вообще-то, на дух не переносил.

Обернувшись на звук женского голоса, проповедник поджал губы и одобрительно покачал головой. Слушай, восхитительная, как насчет ни к чему не обязывающего перепихона? Я как-раз приметил чудное местечко буквально в паре шагов отсюда. Там всего делов-то - зайти за угол. Ну как, ты в деле? Удар в лицо. Ну как, ты в деле? Кофе в лицо. Ну как, ты в деле? Смех в лицо, потом кофе. Ни один из вариантов Стига не устраивал, но он их видел, он их, матерь божья блудная девка, видел, притом видел так же ясно, как кончик собственного длинного носа, ныне и присно маячащий прямо у него перед глазами. Пускай это и были жалкие несколько секунд, но это были секунды, способные изменить все. Все. Всю его гребаную жизнь. Проповедник осклабился, но почти сразу вернул на лицо серьезную мину, потом повел носом и, замысловато сощурившись, поманил сердобольного мужика пальцем. - Кстати, че спросить-то хотел... - он осекся, задумчиво потер бровь и перешел на заговорщический шепоток, - .... у вас тут вроде как секта, да? А членские взносы платить надо? А воду в вино? Ну или в вискарь, в самом крайнем случае? Такое возможно? Я чисто умозрительно интересуюсь, если что... К этому моменту проповедник успел забыть про кофе, вкусом которого совершенного точно не интересовался, но ему весьма услужливо напомнили. Он снова обернулся и снова забыл про кофе. Хрюкнув (он хотел хохотнуть, но получилось то, что получилось), Север обвел взглядом фигурку напротив, уделив объемному заднему бамперу особенно пристальное внимание и, причмокнув, уставился на пару ладно скроенных сисек. Они всегда действовали на него гипнотически, вот и сейчас...

Шмыгнув носом и пробурчав пару ядреных, как навоз в шведском селе, откуда он был родом и название которого за ненадобностью давно выветрилось у него из памяти, ругательств, проповедник с грехом пополам встал и отряхнулся, невольно задаваясь вопросом, точнее, даже тремя: какого хера здесь произошло, почему произошедшее произошло именно с ним и не стоит ли ему умерить свою любознательность и охладить пыл, а то как бы чего не вышло. Ответом стал приступ кинжальной боли, выгнувший тело дугой и сорвавший с пересохших губ еще парочку непечатных, но очень сочных выражений. Нужно прогнать этот безжалостный холод, пробирающий до костей, решил преподобный, невзирая на прискорбный факт отсутствия у него наличных, но не тут-то было.   Благие намерения отольются горючими слезами, но лишь слезы отмоют дух праведный от плевел нечистот. Теперь ты знаешь, что делать, если дети кричат, но никогда, ты слышишь, никогда не сворачивай на красный.   Когда слепящее наваждение схлынуло вместе с выводком разноцветных солнечных зайчиков, пляшущих то тут, то там, в общем, везде, и бешено-рваной канонадой ударов сердца, которому на пару кратких мгновений стало очень тесно в груди, отче успел заметить, что светофор у поворота неподалеку зажегся красным. Окинув печальным взглядом старенькую "короллу", он набрал побольше воздуха в легкие, обреченно вздохнул и понуро поплелся следом за сотканной из белоснежного эфира змейкой. В Городе Ангелов так легко было спутать дар Божий с "дикой индейкой", разглядывая выпуклые бока лоснящихся темно-золотистым блеском бутылок в винном магазинчике - намного, намного проще, чем водрузить тощую задницу на свободный стул у барной стойки, сдерживая желание облизнуться или, на худой конец, блевануть. Разок-другой. Уперев локти в полированную столешницу, Север подпер щеки ладонями и позволил жгучей тяжести на веках взять свое. Оттопыренная нижняя губа придавала лицу выражение крайней задумчивости на грани с умственной недееспособностью, но проповедника это если и волновало, то признаков подобной озабоченности он никак не демонстрировал.

Стиг собирался что-то ответить, уже даже рот раскрыл, но вместо того, чтобы произнести хоть слово, просто застыл на месте. Звуки сделались отдаленными и почти неразличимыми - словно кто-то накрыл его уютным клетчатым пледом, а потом стукнул ключом по батарее... по очень далекой батарее. Вот белобрысая схватила чернобурку за лохмы и с воплями начала катать ту по земле, вот чернобурка вписала белобрысой вертуху с ноги прямо в наглые щи и та мешком упала на асфальт, а вот они принялись остервенело царапать друг друга и орать - все это выглядело более чем странно, как будто кто-то очень быстро пролистывал перед его мысленным взглядом варианты возможных событий, а потом проповедник вдруг понял, что может нащупать ту грань, за которой привычный ход времени больше не возымеет над ним власти, и он потянулся туда, где таилась колыбель бесчисленных вероятностей и.... последним, что он почувствал перед тем, как кто-то со всей силы саданул его под дых, было то, как стылыми корнями под кожу врос лед и как ноги пронзило градом крошечных игл. На глазах выступили слезы, к горлу подкатил кисловатый плотный ком и свет в кинозале погас. Кино кончилось.

:olen:

Cтоило преподобному преисполниться решимости свалить, как паства, каким-то чудом прознавшая о его намерениях, поперла к выходу, затрудняя и без того непростой путь просветленного недорогим, но вполне приличным бурбоном Севера Аббо Стигссона. Первым препятствием стал жирдяй, похожий на славную, но тупую, как коза, мисс Паттерсон из его прихода, вечно перегораживающую своими необъятными телесами дверной проем церкви Иисуса Христа Святых Последних Дней в надежде из раза в раз получать ответ на очередной вопрос из серии "а можно ли считать грехом чревоугодия третий завтрак и если да, то можно ли заменить его вторым ужином, а если нет, то нужно ли каяться после каждой тысячи килокалорий" или "а можно ли каяться впрок или лучше все-таки сначала согрешить, и если нет, то греховно ли есть кошерное после шести". Скривившись, проповедник выудил из внутреннего кармана пиджака мятую пачку "хеджес" и потряс ею в воздухе. Пачка была пуста, в отличие от барного крыльца: пара шалашовок, мельком виденных им в баре, намеревалась устроить потасовку. Не то чтобы его излюбленным занятием было разнимать вцепившихся друг другу в волосищи баб, но белый воротничок и святая Библия, так некстати зажатая в пальцах, вынуждали его пойти на крайние меры.   - Не противься человеку злому, но кто ударит тебя по правой щеке, поверни к нему и другую, - Стиг с самым важным видом ткнул в небеса выставленным вверх указательным пальцем, как бы намекая этим жестом на авторские права только что произнесенного, но разнимать бабенок не спешил.

Чудеса поистине ангельского терпения Стига не спешили проявлять себя - нет, развернувшееся в стенах бара фрик-шоу поражало масштабом и все такое, но более забавным или менее долбанутым от этого не становилось, а ангельского терпения, чего уж там, как и многих других добродетелей, за проповедником отродясь не водилось.   - Ну че, храни вас Господь, - Север слез со стула, чуть не запутавшись в длинных ножках и только чудом не опрокинув конструкцию "стул-пьяный отче" на пол, - Не грешите. Это плохо. И приходите на службу пораньше, чтобы занять местечко получше. Веруйте в Отца Небесного, слушайтесь маму, кушайте кашу, а я сваливаю. Аминь, - на всякий случай осенив напоследок крестным знамением воздух прямо перед собой и не заплатив за выпивку, отче направился к выходу.    Дойти до двери. Поджечь новую сигарету от окурка предыдущей. Унять дрожь в руках. Вызвать копов. Звучало, как отличный план. В голове.

Пробуждение   Когда твоя колымага, хлипко чавкая лысой резиной по плавящемуся асфальту, нагоняет тебя и останавливается, скприпнув распахнутой навстречу дверью, то лучше не садиться на водительское, рассуждаешь ты, ведь все это очень скверно пахнет и шестая порция была совсем не к месту. Споткнувшись на ровном месте, ты подпрыгиваешь, неловким взмахом рук пытаешься удержать равновесие, выдавливаешь сквозь тонкую брешь между зубами несколько слов - не "святые мощи марии магдалины", конечно, а что-то покороче и позабористей - и с булькающим свистом втягиваешь воздух, как будто хочешь остудить ошпаренный кипятком кончик языка. Не тачка, а обосраться просто, заключаешь ты, но додумать эту гениальную в своей непритязательной простоте мысль уже не успеваешь, потому что в следующий момент с кончиков твоих узловатых тощих пальцев срывается свора белых змей. Исчадья помутившегося разума лениво ползут через раскаленный воздух, забираются в тачку и из раздолбанной "короллы" начинают доноситься звуки музыки.   Небо вверх, мир вниз                                                                                                                                                                                                                                                                                   Адрес чертовски хорош для крыс                                                                                                                                                                                                          Запах крови Мухи жужжат Ты знаешь, что делать                                                                                                                                                                                                                                                                     Если дети кричат.                                                                                                                                                                    Самое время начать употреблять что-то крепче унизительно дешевого пойла по полтора бакса за четыре галлона, если еще не начал, успеваешь подумать ты за долю секунды до того, как забыться странной отрешенностью, в равной степени похожей на ступор и блаженство. Ты цепенеешь, вытягиваешься струной и выплескиваешься наружу безудержным хохотом городского сумасшедшего. Швыряешь этот смех бездомному, трясущимися руками прижимающему к себе картонку с неровными краями, как подаяние. Праведный свет выжигает на изнанке век символы, букву за буквой, слово за словом, и все вокруг тонет в их ослепительном сиянии.   Кровь можно смыть только с рук, не с души. Теперь ты знаешь, что делать, если дети кричат, но никогда, ты слышишь, никогда не сворачивай на красный.   Ты на коленях, по лицу катятся слезы, истлевшая до фильтра сигарета раздирает губы, глаза нестерпимо зудят, в воздухе витает едва уловимый запах жженого мяса. Люди проходят мимо, иногда огибая тебя и то и дело отпуская в твой адрес крепкое словцо или два, но все твое внимание приковывает к себе старик у стены через дорогу, сидящий прямо посреди тротуара и прижимающий к себе картонку, на которой кривыми каракулями нацарапано NO TURN ON RED. Вишневый сироп или что-то в этом роде, убеждаешь ты себя, отворачиваясь, чтобы не видеть, как жужжащими стайками вьются мухи вокруг засохших потеков рвоты на разодранном свитере. С марионеточной точностью делаешь три медленных шага в сторону машины, садишься на водительское и развалюха трогается. Через приоткрытое ветровое стекло до тебя доносится детский плач, жуткий, как смех сраного сайентолога, но ты с равнодушием сомнамбулы смотришь прямо перед собой, не обращая внимания ни на что, кроме сигнала светофора.   Самым дерьмовым дерьмом во всей это дерьмовой истории было вовсе не то, что он совершенно не мог вспомнить, как пришел в себя и как угодил в эту блевальню - для экстренного алкогольного вспомоществования она подходила как нельзя лучше, так что это было даже на пользу. Не то, что кости ломило так, словно им играли в футбол - не в тот, в который плаксивые девчонки играют круглым мячом, сокер или сакер, вроде как, а самый настоящий американский, в котором прежде, чем побежать за мячом, непременно надо встать раком. Не то, что цыпуля у него за спиной втирала про квинтэссенцию и узоры что-то интересное и невероятное настолько, что будь он потрезвее, у него бы волосы дыбом встали даже на лобке. Самым дерьмовым дерьмом было то, что он, Север Аббо Стигссон, в эту самую секунду имел сомнительное удовольствие эти самые узоры лицезреть: да, они сияли, текли и струились даже у него между пальцев. Медленно распахнув слипающиеся  веки, проповедник обвел бар рассеянным взглядом, сделал последнюю затяжку и, надув щеки, выпустил дым ноздрями, после чего, покрепче сжав томик Библии и нервно поправив римский воротничок, принялся размышлять - а не помолиться ли ему в самом деле? Момент был...подходящий.