Плюшевая Борода

не отдадим? да кто вас спрашивать будет  :zloradstvo:

мирные думают, что ты мафия, мафия - что маньяк, маньяк - что мафия, и никто не знает, что на самом деле ты любишь гашиш...закутаться в плед, попить абсенту или водки на костях каджитов, посмотреть любимое кино человеческая многоножка

Лайошк, тебе спасибо, восхитительная(с)  :wub: также, пользуясь случаем, хочу передать привет тиме мафов и Лаки  :spiteful: мастеру великолепной 32-й игры Энди фон Офигенному   :give_rose: видимо, каждая игра с 2-кой в окончании обречена становиться моей любимой, aww les miserables <3

спасибо за игру :3

Гамбит под рабочим названием "Бог троицу любит" себя оправдал - в последний момент парень с бегающими глазками подвел под монастырь парня с бегающим жиром, склонив паритетное мнение большинства в его сторону, но пальцем проповедник ткнул почему-то в Эдварда.

Преподобный смерил собравшихся тяжелым взглядом, но обета молчания, данного непонятно кому и непонятно зачем, не нарушил - вместо этого он достал из кармана пачку "хеджес", принятую им из рук Божены в том злополучном баре, покатал ее в горсти узловатых пальцев, глядя на истертую картонную кромку с нежностью и тоской, - ни высказать, ни промолчать - и, подняв глаза обратно, выудил последнюю сигарету и закурил.   - Север.   Сигареты закончились в самом интересном месте. 

Преподобный, и в этот раз не проронив ни слова, выставленным вперед указательным пальцем обвел воображаемый полукруг, словно пересчитывая собравшихся (либо просто пытаясь вспомнить, как их зовут) и, в конце концов, ткнул в сторону круглолицого бородача, напомнившего Северу его игрушечного медвежонка, которого звали Балу и которым был тем еще вредоносным засранцем, даром что весь из себя плюшевый: он вечно то терялся, то находился, то терялся снова, а в один ужасный день потерялся и уже не нашелся. Из уголка левого глаза вытекла крохотная капля, но преподобный, не придав этому никакого значения, позволил ей течь. Взгляд непроницаемо-черных, как бездна, которая в него смотрела и в которую смотрел он, глаз встретился с взволнованным взглядом Божены, но улыбнуться ей он уже не успел - медленно сползя на пол, она разорвала его душу в клочья. Он пообещал, что все будет хорошо. Он соврал. Он заслужил эту кару: застыв соляным столбом, наблюдать  за тем, как умирает его любовь.

Придя в себя, святой отец первым делом пошарил в штанах. "Исповедатель" обнаружился в опасной близости от другого похожего по форме и родственного по концепции устройства, в связи с чем преподобному довелось пережить несколько не самых приятных секунд в его жизни - впрочем, по сравнению с пережитым накануне это была капля в море или, аналогизируя более точно, пара седых волос в густой белой пряди. Обсуждение, между тем, стремительно набирало обороты - то тут то там раздавался чей-нибудь голос и Север на волне всеобщей возбужденности решил поступить нетипично для себя - он заткнулся. Хотя нет, он и так ведь молчал.   воздержанка   - 

С троими странными людьми, облачёнными в длиннополые пальто, с крестами на шеях и  вооружеными мечами и арбалетами, ведущими себя подозрительно тихо и оттого - страшнее, Божена даже не стала связываться, тихо отступив в сторону сарая. Лучше бы она умерла, чем полезла в это дерьмо!   Где-то между кухней и гостиной у запыхавшегося было проповедника, который уже отчаялся успеть на шумный карнавал, открылось второе дыхание. Прибавив ходу, он буквально вылетел на лужайку, где четверо недоносков теснили Божену к сараю. Божену. К сараю. Гнев заполнил преподобного до краев и хлынул наружу праведным пистолетным огнем. Preach'em wit'a'gun, boy, c'mon - одобрительно пропела первая пуля, с жадным чавкающим звуком впиваясь в тело клоуна номер один. Preach'em rough, make God laugh - вторя ей, провизжала вторая, в труху раздробив седьмой позвонок вместе со спинным мозгом клоуна номер два. Preach'em, not bitch'em - завершающей кодой смертельной cимфонии натужно просипела третья, отстрелив яйца клоуну номер три, а его сподвижнику, клоуну номер четыре, хватило здравомыслия и вида развороченных кишок своих павших товарищей, чтобы броситься бежать, но поскольку проповедник не питал предубеждений по поводу стрельбы в спину, то убежать далеко четвертый гопник не смог и, коротко вскрикнув, упал, сраженный остатком обоймы. Все было кончено, не успев начаться, но еще около минуты полуобезумевшим проповедником владело переполняющее кровь бешенством и упоением чувство сродни боевому трансу былинных берсеркеров, и лишь когда его налитые кровью глаза отпустила алая пелена, он смог рассмотреть прижавшуюся к стене сарая Божену. В секунду оказавшись рядом, он обнял ее и принялся гладить по голове, шепча, что "все будет хорошо" и "он же говорил".

добавь форсы и столкни кирпич на голову, всего делов или балкон или сначала кирпич, потом балкон или сначала кирпич, потом балкон, потом опору ЛЭП и оголенный провод в лужу   кстати, кину о, успешно ^^

так, а скипнуть второй дайс нельзя? плюшевое величество желает отмудохать боженкиных пасанов если успеет, так же можно?  :sweat:

реки текут, тектонические плиты сдвигаются, а Сильвер по-прежнему не читает мои посты  :olen: зато постоянство и стабильность xD

THE HURT LOCKER Вчера   Если существовало вознесение, то и низвержение должно было, рассуждал проповедник, которому все меньше и меньше нравилась эта идея, но включать заднюю и сдавать назад было непростительно поздно. Божена что-то сказала и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы вместе со словами вытащить наружу засевший в горле ком.   - Все винтажно, восхитительная, - с улыбкой уверил девушку преподобный, слегка сжав пальцами округлые плечи, нежно поцеловал девушку в висок и после секундной паузы добавил, - Я мигом.   Вознесусь и обратно, чуть было не сорвалось у него с языка, но столп оральных искусств был тут же прикушен в нужном месте и больше не подавал признаков повышенной активности, потому что вряд ли Иисус, низко пригибаясь к земле обетованной и терзаемый остриями камней, что в изобилии швыряла ему вдогонку беснующаяся чернь, был слишком уж разговорчив. Нет, взбираясь на Голгофу, сын Божий кряхтел от натуги, вытирал с лица грязный пот и считал шаги, отмеренные ему палачами, но все это он делал молча. Отче последовал его примеру: он шел, обращенный внутрь себя, холодный, как лед и пустой, как дом, предназначенный под снос. Толкнув перед собой дверь, он медленно прошел вдоль стены холла, поднялся по лестнице на второй этаж и, едва слышно скрипнув дверью, вошел в первую попавшуюся комнату, которая, по счастливому стечению обстоятельств, оказалась совершенно, то есть полностью, то есть совсем открыта. Щелкнув кнопкой замка, преподобный огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было подпереть дверь, но, так ничего и не найдя, собирался уже было приуныть, когда мозг, который сегодня проявлял просто-таки чудеса мыслительного проворства, не подбросил самое очевидное и простое решение - подойти к двери и сбить дверную ручку рукоятью беретты, что Север и сделал. Запоздалый и, в общем-то резонный вопрос здравого смысла о том, как обладатель недюжинного интеллекта собирается выйти наружу, был... запоздалым. Пушка со скупым лязгом отправилась на дощатый пол. Пульверизатор очистителя коротко прошипел пару раз и затих.   Если я предназначен служению и если мой путь к Вознесению пролегает долиной боли, то пускай эти гвозди проткнут мои ладони насквозь, Господи, если же нет, то пускай все останется как есть. Давай, ублюдок, покажи мне, на что ты способен.   Север не успел ни лечь, ни даже снять пиджак, ни толком морально подготовиться, когда волна нестерпимого жара смела его с ног, уложив или, вернее, низвергнув ниц. Костлявая спина и затылок с бугорком больно ударились о доски и по глазам полоснула охапка разноцветных искр, а когда сознание снизошло до того, чтобы к нему вернуться, Север понял, что ему еще никогда не было так больно, во всей его жалкой и бесполезной жизни. Ни разика. Верхний ряд зубов пронзил нижнюю губу клыками, запечатывая истошный вопль там, где ему было самое место - во рту. По подбородку потекло что-то теплое и липкое, словно в рот отправился чересчур обильно политый патокой тост, только патока эта пахла свежей кровью.    - Я ранил сам себя... - Я чувствовать хочу... - Я выбрал боль. Она... - Реальней прочих чувств...   Преподобный никак не мог взять в толк, почему с его губ срываются слова давно позабытой песни, но когда он услышал, как, вторя ему, напевает еще один голос, тонкий и звонкий, как весенний ручей... все встало на свои места.   - Грязное мое... - Княжество, изволь... - Забирай. Но знай... - Дам тебе лишь боль...   Допев свою партию, она опустилась перед ним на колени и ласково провела ладонью по перемазанному потом лбу, cмахивая тяжелые капли.   - Бедный мальчик... - Алая Владычица, Предпоследняя из Серафим, склонилась над ним, как над Христом склонялся Иоанн, и слезы отравленным соком покатились у него из глаз, - Взгляни на его руки.   Она повернула голову, обращая слова к кому-то, кого Север, как ни пытался, не мог разглядеть в клубах первородного мрака. Глазные яблоки судорожно забегали под тонкой кожей век и взгляд впился в собственную ладонь, пригвожденную к полу десятью дюймами чистой стали.   - Встань, мистик, встань и иди. Теперь ты знаешь, что делать, но никогда, ты слышишь, никогда не сворачивай на красный, - Эбеновый Дракон, Последний из Серафим, приблизившись бесшумно, не пел и лик его был чернее самой тьмы.   Он повиновался. Он встал и пошел. Он обмотал пробитые гвоздями ладони подвернувшейся под руку тряпкой, разорванной напополам. Он вытер кровь с губ тыльной стороной ладони. Он открыл дверь, которую невозможно было открыть. Он плавно, почти не касаясь ногами пола, спустился по лестнице. Он вышел на лужайку и блаженно улыбнулся солнцу, а оно улыбнулось ему в ответ.   - Видишь, я мигом, как и обещал, - с улыбкой сказал преподобный, приобняв Божену за плечи, - У них тут даже пуэрчика нет, можешь в это поверить?

когда внезапно понял, что в игре новый день просто сегодня во вчера не все могут, вернее, как раз таки во вчера могут, но не только лишь во вчера. прошу понять и простить

Убежище   Всякий раз размышляя о превратностях бытия проповедником, Север приходил к выводу о том, что сильно просчитался с выбором профессии. Не проходило и дня, чтобы он не кусал губ с досадой и сожалением, представляя себя на месте, скажем, воротилы подпольного бизнеса, приторговывающего боевыми петухами породы "дерзкий педрила", или холеным сытой жизнью умеренного среднего класса преподавателем античной истории. Не проходило и ночи, чтобы он, скрючившись в холодной постели как в гробу и ворочаясь без сна, не обещал себе выбросить римский воротничок вместе с Библией в мусорную корзину. Вот и сейчас...   Чтобы служить, не нужно быть рабом. Чтобы верить, не нужно быть фанатиком. Чтобы обращать воду в вино, не нужно быть сыном самого популярного парня на свете. Чтобы написать лик Божий, не нужно быть иконотворцем. Чтобы воспеть имя Господа, не нужно быть фронтменом дерьмовой группы, исполняющей христианский рок. И никогда, ты слышишь, никогда не сворачивай на красный.   Голос умолк так же внезапно, как раздался или, скорее, непрошеным гостем ворвался на порог утомленного разума. Назойливый зуд, засевший между висками, понемногу сошел на нет, стихнув в отголосках его собственных мыслей, а слезы, которых с каждым разом становилось все меньше, высохли, едва успев вытечь. Север провел основанием большого пальца от переносицы к виску, прогоняя с лица последнюю соленую каплю, и погрузился в размышления.   Ни одной песни, в которой имя Господа не упоминалось бы всуе, он не знал, а значит, настало время помолиться, но с молитвами все тоже было очень плохо. План родился у него в голове в ту самую секунду, когда по пути к выходу из сарайчика Север случайно наткнулся взглядом на упаковку десятидюймовых гвоздей. Придирчиво осмотрев увенчанные крупными шляпками крепежные изделия на предмет наличия ржавчины и в итоге не найдя на нее и намека, проповедник удовлетворенно хмыкнул, позаимствовал парочку и потопал к выходу. Голова слегка кружилась от того, что ему предстояло совершить, а колени самую малость подгибались, но кто сказал, что играть в Христа должно быть просто? Вопреки распространенному заблуждению, праведникам было куда проще вымостить дорогу в рай булыжниками своих добродетелей, чем грешникам - угодить в котел. На худом вытянутом лице воцарилась победная мина - один в один как в тот раз, когда он пытался стряхнуть пепел в окно, затянутое москитной сеткой, и таки стряхнул, а воровство, подумаешь, грешок-то так себе, плюнуть и отпустить. Два фунта оружейной стали, на основе печального опыта американских военных доработанные до точного и безотказного механизма, ощутимо оттягивали ремень, а когда к ним прибавилась увесистая бутылка очистителя стекол с вопиющим содержанием этанола, то штаны проповедника только каким-то чудом удержались от того, чтобы явить миру худосочную задницу и прочие интересности. Должно быть, Бог придумал закон тяготения для того, чтобы люди не научились летать, потому что если бы они научились, то всяко заявились бы с претензиями, а оно ему надо? В мыслях о Всевышнем и законах тяготения вкупе с законами взаимного притяжения - размышления о последних ему навеяла фигурка восхитительной, виднеющаяся невдалеке - Север, снедаемый смутным беспокойством, медленно брел по лужайке навстречу стайке агнцев, занятых неспешной беседой. 

ВЕЩЕСТВЕННАЯ СИЛА или сила веществ   На выходе из сарая Север споймал ее за локоть.   - Приветики... - он запнулся, пытаясь подобрать слова, но из головы никак не шло то, как она схватилась за виски и как красивое лицо помрачнело от боли, которой он ничем не мог помешать и потому бесился еще больше, - Че, подождешь меня? Я мигом, одна нога там, вторая тоже там, а потом сразу обе здесь. Заманчиво звучит, мгм? - расцепив пальцы и выпустив мягкий локоточек, Север неловко ткнулся носом в женскую щеку, угодив при этом в пахнущие грозой волосы, - что тоже было неплохо, а еще немного щекотно - и, припрятав в золотистых локонах улыбку, поплелся в сарай.   - Когда мой папка свалил воевать на чужбине... - Приметил я свою первую пушку в магазине... - В магазине, когда мне было тринадцать всего... - Я думал, что на свете лучше нет ничего...   Он сразу обратил на нее внимание. Она лежала, маня его к себе цельностальными изгибами, и он не удержался от того, чтобы, выудив ее из кучи хлама (Что? Свирель? Пастушок? Не, не, не!), не покрутить ею в воздухе и не полюбоваться играющими на отполированной до блеска поверхности бликами теплого желтого света. Легкий укол вины не заставил себя ждать - теперь в его жизни было две женщины (имена которых даже начинались на одну и ту же букву), и одной из них это могло очень не понравиться. Заткнув беретту за пояс, проповедник не без воодушевления подумал, что большая пушка, сладкая малышка, куча кокса...а нет, это было из другой сказки... так вот, подумал он, что может быть лучше? Разве только провансальский домик с крышей красной черепицы на Лазурном Берегу, куча детишек, вьющихся ужами у ног, визгливые заклинания чаек  и плетеный ротанговый стул на обдуваемой легким полуденным бризом веранде. Он же проповедник, в конце-то концов, так что никакого кокса. Только вискарь, только старая школа. И святая Библия. Да святится имя Твое, да придет царствие Твое, да не восползается более на карачках по заблеванному полу очередной забегаловки. Аминь.   Осталось придумать новому другу подходящее прозвище. Задумчиво почесав лоб, проповедник пришел к выводу, что "Исповедатель" звучит одновременно круто, праведно и опасно, а значит, так тому и быть.

ТЯЖЕСТЬ ЗНАНИЯ НЕПОМЕРНО ЛЕГКА ИЛИ CONFESSIONS OF A FOOL Убежище Проповедник стоял, опершись спиной о стену и скрестив руки на груди, как будто такой непрочный замок мог отгородить его от непрошеных мыслей, без спроса рвущихся в черепную коробку, и от чужой боли, язвами вьедающейся в душу. Воздух наполнился душной тяжестью, стал спертым и едким, с каждым вдохом напоминая ему о том, что с момента его появления на свет этот мир был ему не рад - свое первое непреднамеренное убийство он совершил еще в утробе матери. Кровавый вестник апокалипсиса, пятый всадник, антихрист - так называл его препободный Хельгьрваардена, отказавшийся крестить трехлетнего мальчика из-за "метки дьявола", крупной родинки на затылке, по форме напомнающей клубничную ягоду, прямо над бугорком, из всей паствы отыскавшимся только у него. Впрочем, этот же мир требовал от паяца смеха и ужимок, а не слезливой тоски, ведь как любил говаривать его исповедник, прилежный католик и примерный семьянин, - ты хороший актер, Север, но плохой человек. Преподобный выдавил усмешку, сам не понимая, зачем, и сразу одернул себя почти непроизвольно - она не была ему чужой, не была. Не после всего, что между ними было. Все будет хорошо, проронили в хмурую пустоту между ними заполнившие радужку кромешной чернотой зрачки, и мрак в ее глазах рассеялся. Все будет хорошо. Глубокая Умбра, 49 тысяч километров над экватором Сатурна - Ты хороший актер, но плохой человек, - произнес до отчаяния знакомый голос. - Чее? - резонно осведомился Север, оголтело вертя головой по сторонам. Мгновение или два назад он как ни в чем ни бывало стряхивал пепел сигареты прямо на пол гостиной, где подружка рыжего дружка Гарри Потера доносила до развесивших уши неофитов, следующим из которых намеревался стать никто иной, как сам Север, тайны сакральных знаний, проявляя при том чудеса ангельского терпения. И тут на тебе. - Ниче, - проповедник вдруг понял, что находится в месте, знакомом ему, как двадцать первый палец, и теперь только ажурная решетка отгораживала его от ублюдка, вздумавшего шутить с ним шутки, - Ну, почти. Ублюдок не унимался, напротив - он чувствовал себя в своей тарелке и наглел с каждой секундой. В отличие от Стига. - Ты, сука, кто такой? - вопрос против ожидания прозвучал хлипко и неуверенно. Решетка скользнула вверх, явив ему нечто удивительное, противоестественно удивительное - его же самого, его же и не его, потому что сидевший напротив мужчина, ухоженный, даже холеный, меньше всего был похож на Севера и в то же самое время был от него неотличим. Гладко выбритые щеки, ровный и здоровый цвет кожи, отсутствие мешков под глазами, в которых можно было спрятать Библию и всех двенадцать апостолов, упорство и сосредточенность во взгляде глаз, которым неведом был грех, - он никогда не выглядел так, даже в самые лучшие годы. - Ты знаешь, - ровно, почти без выражения отозвался проповедник, - Но я здесь не за этим. В исповедальне воцарилось напряженное молчание. - Воспой имя Господне и сим Вознесешься, Север Аббо Стигссон, - голосом, знакомым до зуда в зубах, предложил Север Аббо Стигссон, - Reach out and touch faith. - Гори в аду, пи**р, - предложил в ответ преподобный, но как-то тускло, без должного энтузиазма. Голос дрогнул, а в голове перебором струн заиграла гитара. Его любимая песня. После Cocaine Blues, конечно. Последним, что он услышал до того, как бездна пристально заглянула в него, был донесшийся в спину слезно-чистый смех. Он в жизни такого смеха не слышал, это точно. И с бездной еще не встречался, но все ведь бывает в первый, мать его карла густава шестнадцатого, раз в жизни? Да, все. Даже смерть. Космос. Вечный. Первозданный. Неделимый. Бесконечный. Жуткий. Непроницаемо безмолвный. Он смотрел в него и хохотал, рождая внутри только одно желание - вернуться назад. Тонкая струйка времени протянулась ниткой слюны у него изо рта. Пыль и мелкие осколки разъяренным космическим штормом затмили все вокруг, проедая кожу чем-то, много худшим, чем боль. Вытянув руки перед собой, проповедник нажал на реверc, отматывая песню, которую хочется слушать и слушать, пока тебя не потянет блевать, на третью секунду - потому что в начало ты не попадешь никогда, как бы ни старался. Убежище Выплюнув истлевший окурок, проповедник блеванул прямо на пол, сразу же снискав славу больного ублюдка и приковав к себе порицающие взгляды. Нет, так не годится. Стоп, назад. Вот, так гораздо лучше. Гораздо, гораздо лучше.

тяжесть to be so slow знания

Убежище   Помимо всего прочего, Север Аббо Стигссон принадлежал еще к одному виду мужчин (каков пострел, везде поспел) - мужчин, которым было класть на порядок, а на приличия - вообще положить. Глаза на мокром месте и водопад женских слез, впрочем, привели его в состояние, близкое к панике, потому что хорошими делами прославиться нельзя, а когда девушка плачет - слова нужно подбирать тщательнее, чем ты привык это делать, и в этом месте мозг преподобного завис в прострации когнитивного диссонанса. Шутливо отбрехаться чем-то вроде "спрошу, когда встречу" значило пойти по пути наименьшего сопротивления, но чутье подсказывало проповеднику, что время для тупых шуток закончилось примерно одинyадцать минут назад. Или семь.   - Простит, че, конечно, - с улыбкой заверил девушку преподобный и ласково потрепал ее по щеке, после чего поцеловал в кончик носа и встал.   С минуту он просто молча смотрел на нее, любуясь немного заспанным лицом, обрамленным каскадом растрепанных прядей, а потом, не отводя взгляда и продолжая беззастенчиво глазеть... на все, облокотился о дверной косяк и сложил руки на груди. Улыбка на губах заиграла идиотизмом - так блаженный улыбался солнышку, так солнце улыбалось ему в ответ.

Убежище   Север Аббо Стигссон принадлежал к тому виду мужчин, которые под толстой броней беспрерывного скепсиса, жгучего цинизма и вычурного распутства хранили романтичное, ранимое и даже хрупкое сердце истинного поэта. Ты - это не твой вес. Ты - это не потребительский спрос рынка одинаковых товаров и услуг по доставке плоти.Ты - это не то, что о тебе говорят, перешептываясь в обеденный перерыв за баночкой йогурта. Ты - не обложка Эсквайр. Ты - девушка, ради которой я переломал бы любви хребет. И тебя невозможно разделить на составляющие, потому что ты - все и ничто, альфа и омега, начало и конец. Приглушенный шепот помимо воли охрип и сломался, но времени на то, чтобы смутиться от сказанного, совсем не осталось. Желание свилось тугим, почти болезненным кольцом в низу живота и лопнуло, разливаясь по телу волной крошечных электрических разрядов, тут же свиваясь и лопаясь снова и вынуждая его раз за разом вздрагивать от подкатывающей к пальцам дрожи. Тишина до предела заполнилась оглушительно-громким молчанием, а потом взорвалась стоном, похожим на треск разорвавшейся простыни. Кажется, это он укусил ее за мочку уха слишком сильно, увлекшись пересчитыванием маленьких поцелуев, которыми усердно и часто осыпал ее шею снизу вверх. Зарывшись длинным носом в латунь непокорных волос, он мягко увлек девушку за плечи. Перевернись, произнесли его руки, и она, повинуясь его желанию, улеглась на живот и выгнула спину, а Север все гадал, обнаружит ли в самом низу ее спины две глубокие ямочки или нет. Это открытие ему еще предстояло совершить, подумал он, и когда страх сделать что-нибудь не так улетучился окончательно, неправедный отче снова поцеловал Божену в шею.

Убежище, not-18+ because I can   Его пальцы брели по берегу тепловатой плоти, омытому тончайшей зыбью мелких крупинок пота, то забредая за полузапретную кромку ткани, то снова возвращаясь в дозволенные пределы, пока подушечка большого пальца не наткнулась на ключичную ямку и, словно провалившись во влажный капкан, застыла. Внизу, под сердцем поселилось сладкое и тесное чувство, гулко ударившее сердцем о ребра и впопыхах юркнувшее вверх, чтобы мягко-терпко сдавить горло и вместе со сбивчивым выдохом выгнать наружу хрипловатый стон, утонувший в ждущих полураскрытых губах, чуть соленоватых и потрескавшихся, но оттого не менее приятных на вкус. Если бы ему довелось выбирать, он предпочел бы овладеть ею сзади, подумалось ему. 

Убежище   Проповедника слегка обескуражило предложение Божены поискать иголку с ниткой, в первую очередь потому, что он знал и знал совершенно точно - если женщина говорит что-то одно, то скорее всего, это означает что-то совсем другое, возможно, близкое по смыслу, но другое, и причиной тому была метафизическая разность восприятия, а проще говоря, женское кокетство, подведшее под монастырь не одну тысячу таких вот преподобных. И если с иголкой вопросов, в общем, не возникало, ибо намек был хоть и тонок, но все же прозрачен, то вот насчет нитки уверенности отче питал куда как меньше. Удавка на его шее? Вполне вероятно. Проповедник шумно сглотнул слюну и по пересохшему горлу прокатилось саднящее перекати-поле. Он знал пару верных способов заглушить пустые терзания разума, хотя если честно, то способ был всего один. На секунду перед глазами встало собственное лицо, не смазливое, как у какого-нибудь педика с билборда "Dam good for a dude", а смешное, по-настоящему нелепое и смешное: вытянутое, со скошенным носом и глазами-щелочками, вечно кривой линией ассиметричных губ и мрачной миной грустного пьяного клоуна. Что вообще в таком, как он, могло понравиться такой, как она? А может, он ей и не нравился совсем? Боль притупила сознание и прежде, чем расчетливый и холодный разум отрезвил его страхом, Стиг схватил девушку за затылок - движение вышло резковатым и даже грубым, но таило в себе не столько развязность, сколько жаркое неуемное желание обладать, прямо здесь и прямо сейчас. Хотя бы ее губами. Север привлек девушку к себе и поцеловал, машинально зажмурившись - может, готовясь к удару по лицу с дальнейшим немилосердным расцарапыванием оного, а может, просто от удовольствия.

Убежище   Нет.   - Даааа, - хрипло простонал проповедник, стараясь лишний раз не шевелиться без необходимости - теперь, когда он проявил себя во всем великолепии героизма на грани с идиотизмом и предстал перед красоткой в образе рыцаря в сияющем на солнце полном латном доспехе, можно было позволить себе пару мгновений постыдной слабости. Впрочем, лишних движений проповедник старался избегать еще и по причине, название которой во всех учебниках по анатомии объединяло вульгарно-латинское erectus - кавернозные тела проповедника под завязку наполнились кровью. Он был снизу, ну и что? Он любил быть снизу: бухать вискарь (хоть обмажься им с ног до мужеской груди, по которой означенный вискарь непременно должен был стекать вниз), пыхтеть косячком, трахаться и исповедоваться одновременно - какая другая поза подходила для этого лучше? Север отвел в сторону длинную прядь волос, щекочущую ему нос, но было уже поздно и в спальне разразился натуральный чихательный перформанс: не сдержавшись и чихнув аж три раза подряд, он ухмыльнулся и подумал, что не каждый день под тобой чихает католический священник. 

Убежище   Грехи и правда оказались куда весомее, чем могло показаться на первый взгляд, примерно фунтов на тридцать весомее, но проповедник не стал роптать (разве что на горькую долю мужчины, лишенного многих добродетелей, в особенности атлетических) - в конце концов, Божена была одной из самых прекрасных женщин из всех, виденных им за свою жизнь, так что можно было и попотеть, причем во всех смыслах этого слова. Он ни за что бы себе в этом не признался, но толстый слой скепсиса и цинизма, подтаяв, явил его внутреннему миру горку белоснежно-серебристых эдельвейсов на залитом солнцем изумрудном лугу где-то у подножия весенних Альп, позабытую и оставленную им в нежном возрасте шести или девяти лет. Шести или девяти? В голову снова полезли греховные мысли и взгляд, мельком брошенный на спящую девушку, наполнился чем-то похожим на нежность, подернутую легким флером похоти, даже краешки губ дернулись вверх не ассиметрично, как всегда, а синхронно и вместо кривой ухмылки по лицу расплылась почти-улыбка. Ну все, пора.    Сказать было проще, чем сделать. После пяти минут примериваний, приглядываний и обхаживаний для выбора наиболее тактически верного и эффективного хвата проповедник уже ни в чем не был уверен, поэтому предпринял то, что первым пришло ему в голову - вздохнул и подхватил Божену под коленки мягоньки да под шейку лебяжу. Выкатив глаза, он простонал что-то по-шведски и, покраснев как светофор, на который ему нельзя было сворачивать, понес драгоценную ношу к двери. В гостиной, где он, не преодолев и половины комнаты, уже захотел умереть, происходило что-то любопытное, что-то ритуальное и, вне всяких сомнений, достойное внимания, поэтому проповедник решил вернуться сюда чуть позже, когда в его плотном графике отыщется минутка-другая времени.   - Бласслаааавены буттьте, деети моиии... - натужно сипя, благословил присутствующих отче и пошел себе дальше, опасно пошатываясь.    Хуже всего ему пришлось на лестнице - сатанинское пыточное приспособление было как-будто специально создано почти нескончаемым, причем второй пролет был куда хуже первого. Каждая ступенька затачивала тупую ноющую боль в спине до остроты кинжала. Каждая. Гребаная. Ступенька. Не вовведи во искушение, не вовведи во искушение, не дай пасть, пасть не дай, Боже, ибо сломаю же себе шею и ей заодно, а так нельзя, нельзя, нехорошо это...   - Ты - чудо!   Чудесные деяния, когда-либо сотворенные проповедником, ограничивались фокусами с чужими пятерками, десятками и, реже, двадцатками, а также чужим вискарем, выпиваемым залпом, и последующим вопросом "видел, как я могу?", поэтому Север, до скрежета стиснув зубы, просто и молча сделал шаг, другой, третий... и рухнул на пол спальни не далее как в метре от вороха спальных мешков, по счастью для Божены и несчастью для себя принимая на свое многострадальное хилое тело всю тяжесть создавшейся аварийной ситуации.