Плюшевая Борода

Таверна   - Смею надеяться, что неправильным, как ты соизволил выразиться, ты почитаешь из всех собравшихся здесь не только меня, иначе Аркей рискует снискать ответную любезность в свой адрес, - пока юноша говорил, то не без интереса изучал живое упрямое лицо стража Трех Законов, - А за милосердие благодарю, столь же искренне и честно. Иные не нуждаются в жалости, почитая ее небрежением или презрением, но я, страж, не из таких, потому что знаю ей цену.   Уже развернувшись с тем, чтобы уйти, Авалон вдруг замер, будто колеблясь, и спустя несколько секунд все же добавил негромко, пристально глядя прислужнику Аркея прямо в глаза.   - И знай, что если предначертано будет такому свершиться, я убью тебя без единого колебания, но с честью, коей ты, вне всяких сомнений, не лишишь и меня.    Во имя Любви.

Таверна   - Верно, мне это ведомо. Красный. Так льется кровь, так горит рассвет, так жадным румянцем наливаются щеки. Белый. Таким цветом невинность, свет и колыбель. Черный. Так болит под сердцем, так гаснет свет, так земля покоится на могилах. А также любой цвет, который ты только способен себе вообразить, и ни один из них не важнее прочих, ибо куда бы не ступил свет, следом за ним непременно явится тень, а в тени прольется кровь,  - юноша перевел взгляд на угрюмого мужчину и, не изменившись в лице, добавил, - Есть многое на свете, друг любезный, что и не снилось нашим мертвецам.   Юноша слабо улыбнулся самым краешком губ и можно было подумать, будто он оговорился намеренно и тем насмехается, но мертвецы ведь не шутят шуток.    Ну, так говорят.

Таверна, ранее        При желании в любезном подношении даэдротовой наперсницы можно было усмотреть своеобразную иронию - вручив ей свой плащ, он удержал в ее теле немного тепла, она же, ответным жестом преподнеся ему добрую сталь, вложила в его руки средство это тепло отнять. Клинок с шипением выпорхнул из ножен и Авалон парой взмахов примерил его к ладони. Рукоять показалась ему малость тяжеловатой: такой вполне можно было выбить пару зубов - и даже себе, если бы, скажем, ход боя обернулся не в пользу владельца клинка, но в остальном это был не самый плохой образчик кузнечного ремесла. Вложив клинок в ножны и кожаной тесьмой приладив их к тем, что уже покоились у него на бедре, рыцарь оглядел зал.        Служка Кин творила охранные заклятья, которые вряд ли подсобили бы ей слишком сильно, пожелай он избавить ее от бренности бытия, - чего он, конечно, и замыслить не мог, ведь не было в том ни милосердия, ни любви, ни смысла, да и пряди ее, полыхающие огнем, радовали его взор превыше любого пламени; в противоположной стороне зала, подле камина затевалось что-то грандиозное, по меньшей мере, а вседержитель Дрожащих Островов щедрыми горстями разбрасывал вокруг нарочито взбалмошные речи, в сумасбродность которых Авалон ни на грош не верил. Каждый был по-своему скорбен умом, каждый удерживал Великого Безумца на тугой или не слишком цепи в своей Башне и каждый рисковал однажды обнаружить звенья этой цепи растерзанными или не обнаружить их вовсе, - и уже никогда больше не вспомнить, на кой ляд они были нужны.        Тяжелый, но не лишенный осмысленности взгляд застыл на одном из посетителей и губы искривила легкая полунасмешливая улыбка: кто-то даже мог бы посчитать ее взаправдашней, но это было бы заблуждением - движение губ было не более, чем слабым отголоском памяти тела, на секунду позабывшего о том, что оно мертво.        Встав из-за стола, рыцарь прогремел подошвами кованых сапог к лестнице, ведущей наверх, и вскоре в тенях, черным покрывалом занавесивших ступени, его и след простыл.   Таверна, ныне        Спустя некоторое время юноша снова объявился в зале таверны в потрепанном плаще цвета густой крови на плечах. На запястье левой руки был повязан расшитый золотыми нитями платок белоснежной парчи.        - А смерть? Она каким цветом? А любовь? Есть цвет у любви?- самым будничным тоном и нимало не стесняясь поинтересовался юноша у очередного посетителя, с которым по случайности чуть не столкнулся плечом.

Озеро->Таверна       По мнению Авалона, слишком много сторон насчитала его бойкая собеседница и юноша, почему-то улыбнувшись про себя этой мысли, уже раскрыл было рот...        ...но ведь оставь он то деревце в лесу, мир лишился бы чудесной музыки, разве нет? - чтобы спросить, но не спросил...        ...ибо пускай она и была печальна, но в своей печали, возможно, несла благость и просветление... - и не продолжил...        ... и как знать, была ли участь того деревца много радостней участи других его собратьев, иссохшихся и колченогих, ведь порой то, что снаружи прекрасно, страдает едва ли меньше... - и не договорил.        - Здесь ветрено. Ветрено и пахнет тишиной, - наконец произнес он после недолгого молчания и, сдернув с себя потрепанный и кое-где даже дырявый плащ цветом в ее глаза, набросил его девушке на плечи, - Это подарок. Возвращать не нужно.        Мертвецы не рассказывают сказок - так говорят. Что ж, он знал тысячу и все были о любви, все до единой, так что, быть может, не таким уж и мертвым он был.        Когда он вернулся, внутри ничего кардинально не поменялось: таверна по-прежнему здравствовала, как и все ее постояльцы (ни один из которых не спешил вонзить своему ближнему нож в горло) и, в целом, все было неплохо - с такими мыслями и меланхолично-умиротворенной миной рыцарь Маран и устроился за одним из столов в самой уединенной части зала. 

Озеро           Рыцарь стоял у самой прибрежной кромки и швырял камешки в воду в надежде заставить их подпрыгнуть хотя бы разок-другой. Руки совсем не слушались и получалось плохо, но раз за разом он подбирал еще один обтесанный ветром и водой камень и отправлял его в полет над умиротвореной до поры зеркальной гладью.               - Ты слышала историю о мальчике и свирели? Жила-была в глухом лесу, что дивно зеленел на склонах Ротгарианских гор, девочка и был у нее младший брат, и ушла эта девочка в чащобу однажды, за ягодами для отвара целебного, ведь захворал ее братец, пуще угодившего в силки перепела в лихорадке бился. Шла она по лесу мимо вековых сосен, разыскивая розово-белые кусты, по которым можно было определить ту ягоду, да только заблудилась и угодила в непролазные заросли. Минул месяц, но не отрядили на поиски той девочки самых сноровистых парней из близлежащих деревень, потому что не было поблизости ни одной, а брат в агонии бился, между жизнью и смертью, но выдюжил, возмужал даже и отправился как-то в лес, где и отыскал самое прекрасное деревце, что видел за всю свою жизнь, тонкое и будто поющее. Сломал он его и вырезал себе из него свирель. Знаешь, какую музыку рождали из нее его губы? Самую печальную на свете, настолько печальную, что чудилось ему порой в ее напевах его собственное имя и плач, тихий и чистый, как слеза. Даровал ли он тому деревцу жизнь или отнял ее? Ответь, но знай, что нет ни хороших, ни плохих, есть лишь те, кто полон любви до краев и те, в ком едва на донышке теплится. Ты из вторых и я не могу тебя в этом винить, ведь разве можно винить нелюбимое дитя в том, что оно нелюбимое?              Он так ни разу и не обернулся в ее сторону, пока говорил, потому что все это время она стояла у него за спиной. 

Таверна      Авалон долго молчал, с пристальной задумчивостью глядя на избранницу Кинарет.         - Настанет время и я, подобно любому другому, завершу свой путь. Это неизбежно произойдет - не сегодня, значит, завтра или еще когда-нибудь, как знать - но до тех пор я, презревший законы богов, меров и людей, буду петь Ее имя. Не Акатоша, повелевшего служить и повиноваться Императору, не Аркея, почитающего землю, которую я осквернил своими шагами, и всех ее тварей, не Дибеллы, чьим заветом во все времена было распахивать свое сердце благородным таинствам искусства и красоты, не Джулианоса, ведающего правду и наставляющего на мудрость, не Кинарет, матери природы и всех ее даров и прародительнице дождя, не Стендарра, наказавшего быть участливым и щедрым к людям Тамриэля и опекать их, не Талоса, радующегося силе, отваге и непреклонности в бою, не Зенитара, чьей милостью полнятся трудолюбивые и чуждые воровста, и даже не всех Восьмерых вместе взятых, помимо всего прочего ожидающих от смертных доброты друг к другу. Ее. Богини-Матери, даровавшей мне свет. Ты верно подметила, дочь Кин - я мертвец. Насмешка над всем, что тебе так свято. Я не могу плакать и не могу смеяться, не могу распробовать вина или губ возлюбленной на вкус, не могу. Мне это не дано больше. А еще я глупец, всерьез решивший, что здесь мне подадут милостыню - хотя бы даже и такую кровавую. Впрочем, попытаться стоило, ведь во что обошлись бы глаза мертвеца в сравнении с глазами живого? Даже не в ломаный грош. А теперь, если ты и... твои почтенные собеседники... извините меня...        Возможно, будь его ровный тихий голос окрашен оттенками пылкого возмущения, горчил бы сожалением или путался сбивчивым страхом, речь его прозвучала бы куда более живо и убедительно, возможно, она даже достигла бы куда большего количества ушей, но этого не произошло, ведь он и вправду был давным-давно мертв. Склонив голову в почтительном полупоклоне, Рыцарь Маран скрылся за ведущей наружу тяжелой дубовой дверью.       Снаружи, на невысоком крыльце, сидела та самая кимери. Щеки ее были перемазаны кровью и Авалон не нашел ничего лучше, чем положить на ее колено расшитый золотистыми нитями платок белоснежной парчи, что он повязывал на запястье.       - Это подарок. Возвращать не нужно, - произнес он по обыкновению негромко и пошел к озеру.

Таверна Они слушали, но не слышали, смотрели, но не видели, сходились во мнениях, но не приходили к согласию. Никто из них не сострадал другому, но почти каждый мнил себя богом. - Достаточно ли мои глаза красивы для твоей хозяйки? Хочешь - можешь взять оба, будет из чего выбрать, - внезапно выросший перед тщедушным мальцом шести-с-половиной-футовый рыцарь с готовностью протянул последователю Намиры свой верный сакс, - И нож искать не придется. Х

Гоблинские фрукты, часть третья   Висельный корень: Узловатая и волокнистая лоза, по виду напоминающая виноградную, а по сути представляющая из себя самую настоящую удавку - если набросить такой корень кому-нибудь на шею, то в течение трех раундов несчастного неизбежно ожидает удушение (Сила=3). Атаковать нельзя, но можно: попытаться избавиться от захвата (по стандартным правилам), молиться или надеяться на то, что деревянный макинтош все-таки не понадобится, а также все перечисленное вместе.   Зароковый прицветник: Данное растение произрастает исключительно паразитивно, мимикрируя под другие порождения затейливой флоры Хеджа, и отдельно от них не встречается, однако вопреки другим паразитам, несет в себе исключительно полезные свойства - разломив листок зарокового прицветника, по структуре напоминающий пергаментную бумагу, можно продлить действие Контракта (после чего листок ожидаемо обратится в труху и будет далее бесполезен).   Яблоко-колючка: Плоды "колючки" вкусны, питательны, богаты витаминами и клетчаткой, а также совершенно безвредны, поскольку являются обычными (ну почти) яблоками - в отличие от длинных шипов, произрастающих на кустах данного растения вплоть до размера локтя взрослого мужчины. Отломав один из таких, можно использовать его в качестве контактного (+1 летал в плечи) либо метательного оружия (без дополнений). Совет от Джимми Прайора: если засадить поглубже и провернуть, то можно обойтись и без предварительных ласк.   Всем добра и фруктов.

Таверна        Нечаянный провожатый босмери, кровь под кожей которой мало-помалу возвращала румянец на бледные щеки и покрытый мелкими каплями испарины лоб, вознамерился было перепоручить девушку заботам рыжеволосой целительницы, как нельзя кстати поспешившей на выручку (неисповедимы пути света в сердцах, вот уж вестимо), но пылкие речи златолицей отчего-то зажгли и его и он, охваченный праведным гневом, позабыл обо всем на свете.        - Легко сострадать, когда нет места ни страху, ни уродству, ни злобе. Легко любить жизнь, когда она прекрасна, ведь взглядов живых ничто так не ласкает, как красота, но яви им лик смерти, окуни с головой в стылый ужас и много ли любви и сострадания в них останется? Ни на грош. Легко смеяться и плакать, негодовать и восхищаться, упиваться и прозревать, умирать только трудно, потому что больно и страшно, но каждый из вас делал это не меньше дюжины раз, должно быть, раз так безрассудно отважен и каждому из вас не боязно будет однажды навечно закрыть глаза, - однажды, когда ваши кости станут такими же холодными, как кости тех, кто сложил голову во имя и славу ваши? Так? Так вы хотите смотреть на мир? Подобно творцам? А достанет вам жертвенности смиренно склонить свою шею и принять удар подобно им? Забыть вкус вина и яств, променяв их на горечь тлена подобно им? Погрести себя под толщей пепла, чтобы те, кто придет после вас, могли оставить на нем отпечатки своих шагов? Раздуть пламя ненависти так сильно, чтобы она обернулась безумием, а после нашла приют в саморазрушении и, испепелив себя дотла, родила на свет дитя, которое принято называть любовью? Хватит духу? Или все, на что вы способны - это упиваться собственными страданиями, праздностью и болезненными, извращенными стремлениями, не видя за пеленой крови, боли и циничной разнуданности тех, кого все еще можно вывести к свету и спасти?        Голос его был по-прежнему тих и невыразителен, но огонь горел в мертвом сердце с такой неистовой силой, что чуть было снова не ослепил его, и когда он вдруг обнаружил, что нещадно вцепился пальцами в плечо босмери, то отдернул руку словно обожженную.        Во имя Любви.

Таверна, ранее и ныне и присно        Прежде, чем он с прямолинейным и простодушным усердием топора, лихо разрубающего полено, успел приподнять ее над полом и усадить на ближайший стул или, на худой конец, стол, она разняла руки, позволяя ему рассмотреть рану. Авалон давно перестал удивляться человеческой или мерской беспечности, но тут малость сплоховал - возможно, отчасти виной тому явилось развернувшееся в стенах таверны аккурат в эту самую секунду действо, с самым что ни на есть театральным размахом нагромождающее один образ на другой и спутывающее и без того мятущиеся мысли. Не давший ни единого обета рыцарь тасовал их у себя в голове одну за другой, но ни одна из них не легла рубашкой вниз, ни одна не явила спасительной разгадки.        - Лекаря бы сюда... - с легкой озадаченностью протянул он чуть громче привычного.        Упиваться собственной беспомощностью, впрочем, ему пришлось недолго, всего лишь несколько секунд, по истечении которых зычный голос возвестил о том, что настало время выбирать, и коль скоро единственным выбором, который он хотел разрешить, была сидящая перед ним босмери...        Доверим ли мы, божества, мир смертных им самим, дабы из-за кулис тайно направлять их героев и тиранов?      Или смертные должны знать своё место и их место не во главе этого мира! пусть мир содрогнется от страха, восторга, и трепета перед богами?        Любая, пускай даже самая истовая вера не была лишена изъяна - она не избавляла от сомнений. Прижав распростертые пальцы к ране, Авалон смежил веки и поднял голову к потолку.        "Я зыкрыл глаза, я поднимаю голову к небу, я прошу тебя озарить меня своим сиянием, Матерь, и если я средство от недуга, то исцели сие дитя моей дланью, если же я сам недуг, то не делай ничего и отрекись от меня."        Под сводами черепа бутоном чистого золота расцвел его собственный Магнус, столь же прекрасный и нежный, каким был известный всему зримому и незримому Нирну, но много более близкий и горячий - влажная от крови ткань у него под ладонью в секунду напиталась теплом, а изнанку век обожгло ослепительным сиянием, и на нее, как на холст, легло лицо отца, и матери, и Хельвы, и детишек из деревеньки подле хаммерфельской границы, и все они держались за руки, и смеялись, глядя на него, и душу снова ужалило острое сожаление о том, что он вовсе не умеет больше плакать...       - Нет, - зачем-то изрек он в пустоту перед собой, тяжело приподнимаясь с колен.        Доверить мир смертным значило бы лишить их путеводного света Матери, а этого он допустить не мог - зато вполне способен был помочь босмери встать, любезно позволив ей облокотиться на свое плечо, пока он будет вести ее за стол, облюбованный огненноволосой леди, которая, к вящему его удивлению, обнаружилась не за столом, а гораздо ближе.

Таверна        С каждым посетителем, покидающим стены таверны, убранство ее все больше начинало походить на Обливион в ночь на Лордас и даже занимающая одно из окон массивная драконья морда не умаляла возникшего ощущения пустоты, но распробовав это ощущение на вкус, юноша пришел к выводу, что вызвано оно было воцарившейся внезапно тишиной, а вовсе не пустотой. Бард скрылся из виду, унеся с собой и чудные трели и это рождало внутри Авалона смутное, неосознанное, но тревожное и горькое - будто кто-то вручил ребенку игрушку и, едва тот привязался к ней, вырвал ее из рук - чувство, ведомый которым Рыцарь Маран и сорвался с места, направившись к тяжелой дубовой двери, когда путь ему преградило сидящее на полу дитя валенвудских лесов.          За свои скитания Авалон сталкивался с милосердием самого разного рода, но сам из всех его видов предпочитал деятельное, а потому, не чинясь, припал рядом со страдалицей (очевидно, она страдала, раз уж уселась прямо на пол посреди обезлюдевшей, но все еще таверны) на одно колено и, сложив руки на согнутом бедре, тихим голосом и без ненужных предисловий поинтересовался:        - Тебе нужна помощь?         За соседним столом, избранным рыжеволосой леди с печатью задумчивости на прекрасном лице в качестве временного пристанища, обнаружился стакан вина и юноша уже готов был его (бокал) позаимствовать, но, невольно залюбовавшись тем, как отблески печного пламени с готовностью целуют ее пряди, то свертываясь на них клубком, то отплясывая зайчиками огня, на какое-то время позабыл обо всем на свете. В эту самую секунду в зал вбежал мужчина, облаченный весьма занятно и изысканно, и велел всем собираться, и Рыцарю Маран еще на одно краткое мгновение отчего-то стало светло и тепло - не иначе как от осознания того, что бард вскоре должен был вернуться.

- этой ночью мы будем делать все, что нельзя... - покупать мясо у босмеров? - нет, увлажать хозяина... - дозорный, с вами все в порядке? - now mama raised me as a thug nigga...

Рыцарь Маран On his first hand he wore rings of stone, Iron, amber, wood and bone.        Авалон, ведя в поводу крупного саврасого имперца, неспешно брёл по дороге. В седле, свесив ноги на левую сторону и мечтательно уставившись в затягивающееся тонкой багряной дымкой небо, сидела женщина, укутанная в бесформенный балахон цвета сырого песка, из-под низко надвинутого капюшона которого то и дело выбивалась одна или две светлых пряди. Вот-вот должны были ударить холода: Огонь Очага перелистнул почти все, кроме последней, страницы своих дней и ночей, швырнув их на пыльный тракт ворохом пожелтевших листьев, но нынче воздух, не успевший как следует напитаться вечерней стынью, еще одаривал путников крохами живительного тепла.        Женщина, склонившись к лоснящейся расчесанной гриве жеребца, с нежностью, какую себе могла позволить лишь мать или возлюбленная, коснулась руки юноши своей, легко провела от мизинца, окольцованного каменным перстнем, к большому пальцу, на котором красовался пронзительной белизны костяной, и улыбнулась, так и не проронив ни звука. "Здесь мы расстанемся". Живая прохлада, рожденная под кожей кончиками нежных пальцев, привнесла толику желанного покоя в юродивую душу лишь на краткий миг и не успел он еще как следует насладиться полузабытым ощущением, как беспокойство черной тревожной глыбой придавило забрезжившую было надежду. Рыцарь Маран, так и не отвернув взгляда от убегающей в туманный лес колеи, крепко сжал женские пальцы. Ведомый ее милостью и ее светом, он стремился вперед, и земля словно бы сама несла его к рассвету, и Магнус нанизывал густые пышные облака на желто-золотистую россыпь своих лучей и тогда он снова чувствовал себя живым - и пускай вся жизнь, которая ему осталась, обречена была влачить себя в эфемерных чертогах его памяти, пускай это было все, что отвели ему боги, но он умер бы с ее именем на губах еще тысячу раз подряд, а в тысяча первый она бы снова ему улыбнулась.        Во имя Любви.   There were rings unseen on his second hand. One was blood in a flowing band.        Вопреки всем его ожиданиям, в первую их встречу она не осыпала его голову проклятьями, как все прочие до нее и все прочие - после. Она шла, ступая так легко, что казалось - она не идет вовсе, а плывет ему навстречу. Так он и застыл, не в силах шелохнуться или вымолвить звука, когда она, приблизившись к нему на расстояние локтя, огладила тыльной стороной ладони то, что осталось от его щеки. Ее совсем не отпугнула ни его кожа, мертвенно-земляная, испещренная черными нитями мертвых вен и изрытая язвами, ни обильно сочащийся из них гной, ни пустая глазница, ни даже смрадное дыхание, кажется, самой смерти - она смотрела на него без страха и отвращения, смотрела так, как смотрела бы мать на единственное и любимое свое дитя. Так она его и звала, а он улыбался в ответ гниющими губами, обнажая нестройные ряды бурых пеньков.        "Дай мне свою руку, дитя."        Шестое всегда несло с собой страдания, а потому он старался не снимать его лишний раз без крайней на то нужды: наполняя его жилы кровью, оно полдюжины раз оборачивало вспять ее привычный ход, невносимой болью выжигая его изнутри с таким усердием, что он, стиснув зубы и катаясь по земле, сдерживал один вопль за другим, пока силы не покидали его без остатка и небо тяжестью целого мира не обрушивалось ему на голову. Это были мгновения блаженства - абсолютная пустота, лишенная упорного, тупого стремления идти и необходимости помнить, и всякий раз она немилосердно вырывала его из лап беспамятства лишь затем и потому, что таково было бремя его долга. Она была его первым настоящим кошмаром, потому что была и спасительной тьмой колыбели, и руками, поднимающими из этой колыбели, но он у нее, как и любой другой у всякой порядочной леди, был лишь одним из многих - с той поры, как Ану, обняв солнце, в своей великой скорби по Нир погрузился в забвение и на свет появился самый первый в мире кошмар, пробудивший его от этого забвения.        Во имя Любви.   One of air all whisper thin, And the ring of ice had a flaw within.        Иногда, дитя мое, чтобы выжечь заразу, нужно стать чем-то много худшим, а значит, и сгореть придется дотла. Так она однажды сказала ему и с той поры пор он с готовностью мотылька летел в пламя, с той поры в нем, познавшем ее благодать, буйным цветом расцвёл страх. Пересохшая почва может насытиться и кровью, если не найдется чего получше или если выбора нет. Он жадно ловил каждое ее слово, будучи не в силах унять дрожь при мысли о том, что когда-нибудь она отделается от него молчанием. У сострадания, как и у любви, два острия и одно из них - красным цветом. Скачи, скачи во весь опор и убей их всех, если потребуется.        И он несся, сломя голову и не разбирая дороги, сквозь метель, и сквозь зной, и сквозь бесчисленные полчища тварей, одна злее другой, и восьмое почти вмерзло в руку, чуть не оставив внутри лишь холодную белую мглу, но, будто сжалившись, оставило ему имя на кончике языка. Хельва. Ее волосы были чистой платиной, его - вороньим крылом. В ее глазах жило небо, в его - земля. Они не были созданы для счастья, но, как это часто бывает, вопреки всему полюбили друг друга, и теперь могила, в которой покоилась она и их нерожденный ребенок, венчала собой верхушку безвестного холма.       Во имя Любви.   Full faintly shone the ring of flame, and the final ring was without name.        Последнее когда-то носило собственное имя, но за давностью веков утратило его, взамен приобретя смысл - скованное из зыбких теней, оно скрывало его истинную суть от тех, кто проявлял излишнее рвение для того, чтобы в нее всмотреться.        К утру он загнал саврасого в пену. Жеребец сломал ногу и теперь, лежа на боку, в запале боли, ярости и ужаса громко и исступленно ржал, и будь сердце Авалона таким же горячим, каким было прежде сердце Кая, оно проделало бы дыру прямо у него в груди и окровавленное укатилось бы в траву.       - Не подходи! - хрипло простонала она, - Я... я... по моим жилам течет благородное Белое Золото, ты, исчадье... Не смей, слышишь, не смей...        Альдмери попыталась отползти или хотя бы приподняться на локтях, но тело, изнуренное жаждой, голодом и пытками, её не послушалось. Внутри ощерившимся волчонком шевельнулся отголосок чего-то очень похожего на застарелую ненависть, такую, с которой вырастаешь бок о бок и которую несешь с собой подобно верному саксу, но вместо того, чтобы бросить девушку на произвол судьбы и убраться восвояси, он преклонил перед ней колено, зубами отодрал от плаща длинный лоскут и туго перетянул ее бедро чуть повыше зияющей рваными краями кромки рассеченной плоти.       - Они заманили тебя сюда обманом, ведь так? - ему просто нужно было, чтобы она не отключилась, поэтому он, против своего молчаливого обыкновения, говорил с ней - Для жертвоприношения нужен был тот, кто явился бы сюда по доброй воле, но когда ты узнала о том, что именно они замыслили, бежать было уже слишком поздно, да? Смотри на меня.        Прервав агонию верного друга ударом меча в шею и сцедив немного горячей еще крови в шлем, юноша напоил ею альтмерку: ей нужны были силы, и, несмотря на то, что поначалу она пыталась вырваться и вопила пуще резаной курицы, плела всякие небылицы и прикидывалась умалишенной, даже насмехалась над ним, он был непреклонен и направил все свои усилия на то, чтобы жидкость угодила прямиком ей в горло - и когда железная хватка пальцев ослабла, высвобождая впалые щеки, горящая янтарным огнем ненависть в раскосых глазах самую малую малость поутихла.        Он оставил ее на крыльце первого обнаруженного им дома. Девушка сладко спала и он так и не решился ее разбудить.        Во имя Любви, а как же иначе. Таверна        Поначалу все было довольно пристойно, или так ему, по крайней мере, казалось: фигуры кружились в танце, то набирая, то сбавляя ритм, партнеры сменяли один другого и Авалон завороженно наблюдал за всем этим почти-священнодейством, попутно услаждая свой слух льющейся из флейты прямо в уши чудной музыкой, но чешуйчатый гость, появившись довольно внезапно, спутал флегматичный бег его мыслей, а раздавшиеся со всех сторон возгласы "За Лорхана" довершили начатое потомком драконьей крови.       - За Лорхана, - тихо провозгласил юноша себе самому под нос безо всякого выражения и снова уставился в огонь.

Письмо к возлюбленной        Моя желанная Хельва, пишу тебе потому, что не могу больше молчать, и пускай это лишь слова, но они и мой меч - все, что есть у меня за душой. Одно терзает плоть, другое - сердце и мысли. Завтра я велю мальчишкам, каждому из которых едва стукнуло девятнадцать и каждый из которых считает себя патриотом, идти в бой и умирать, и ни один из них не будет к этому готов. Ни одна из матерей не вознесет рук к небесам, восхваляя богов, ни один из отцов не сможет простить себе молчаливого согласия, с которым отпускал на войну, но простишь ли меня ты? Простишь ли за то, что к рассвету я велю седлать лошадей? Молю тебя о снисхождении, любовь моя. Я, вместо презрения снискавший надежду и веру, должен выстоять. Ради тебя, ради них и ради моей любви. Веришь или нет, но третьим днем Тольрик оказался в весьма неловком положении человека, заблевавшего форменную тунику легата и тем навлекшего на себя его крайнюю немилость, я же имел наглость поручиться за этого рыжеволосого дикаря, перед этим как следует пожурив его и назвав "неотесанным обормотом, не знакомым с этикетом пристойных попоек" и теперь его шаткая репутация в случае очередного провала грозит запятнать и меня. Жалею ли я о содеянном, любовь моя? Ты знаешь ответ. Смею надеяться, что ты, как и прежде, пребываешь в отменном здравии и ни в чем не испытываешь нужды. Смею надеяться, что мы оставим после себя не только лишь смятую траву и женский плач, не сиротливо воющий над пеплом и гарью ветер, а что-то еще. Здесь пасмурно и Магнус редко улыбается нам с угольно-серого неба, но сколь бы ни была наша надежда призрачна, сколь бы свирепыми ни терзались мы сомнениями, мы все еще тверды и преисполнены решимости, и да сохранят нас Девятеро. P.S. Кубок, что я тебе дал, не трожь. Слышишь? Не смей.        Костерок еще долго чадил клубами сизого рваного дыма и лишь когда почти прогорел, Авалон поднес к огню дрожащие пальцы. Языки пламени безропотно, будто повинуясь негласной мольбе, слизали клочок пергамента с распростертой ладони, но ветер, унеся прочь останки его тревог, вернул ему их тысячекратно. Из заполненной тьмой глазницы выползла крупная белая личинка и сорвалась вниз, в разверзнутое навстречу рыжее соцветие, с алчным шипением пожравшее скудную добычу. Груда скривившейся на один бок сгнившей плоти, лязгая сочленениями проржавевшей насквозь тяжелой брони, давно растерявшей былой лоск, заковыляла к раскрашенному багряными кляксами горизонту. Об этом иногда поют в балладах, особенно если их конец печален: о слезах, которых никогда не бывает слишком много или слишком мало. Кто-то воет, кто-то скулит, словно побитый детеныш гуара, кто-то беззвучно глотает соль, а кому-то достаточно всего одной слезинки - даже если это всего лишь жирный могильный червь.   Таверна        С жадным упорством тонкого горного ручья, пробивающегося сквозь заснеженную толщу, он спорил, восхищался, ужасался и негодовал в одной лишь только своей памяти, извлекая наружу давно забытое, но не находя в этом ни крупицы покоя - пока жгучие прикосновения самую малость разбушевавшегося огня не вывели его из дремотного плена. Поблизости кто-то бренчал по струнам - должно быть, это был никто иной, как скальд.       - Играй, бард, - попросил юноша, раздумчиво и немного небрежно глядя на чудаковатого парня.        И пой. Пой о любви. Пой о пепелищах костров, о сгоревших на них дотла, об их трескучих воплях, неотличимых от воя огня, о слезах, смытых дождем. О любви.        Если бы только он мог, если бы был на это способен - в его голосе послышалась бы мольба, а из глаз покатились бы слезы.

4E175      Если скажут: "Вот неравнодушный и милосердный", - спроси у него, был ли он на войне? Укрывался ли от града неприятельских стрел за опрокинутой повозкой, силясь вспомнить хоть одну молитву, но от страха так ни одной и не вспомнив? Звал ли в бреду, израненный и искалеченный, свою мать? Лелеял ли в памяти образы детей, подставляя щит под удар меча и чувствуя, как немеет рука? Скорбел ли, ступая по выжженной им земле, по останкам убитых и растерзанных им? Достало ли крепости его рукам хотя бы раз избавить обреченного от агонии? И если нет, то что вообще он может знать о любви и сострадании?        Когда обескровленный Магнус спрятал бледно-розовые щеки за пенной дымкой и изнанка Мундуса хищным зевком распахнула звездную пасть, острие передового отряда леди Араннелии распороло мягкую брюшину когорты между второй и третьей шеренгой, отрезав арьергард от главной манипулы и не оставив легионерам ни единого шанса.       - Сомкнуть щиты! - взревел Кай, подавляя отчаянное желание обернуться, - Десять шагов вперед!        Гибельный ветер унес слова бесполезного приказа вместе с последним теплом его тела и в нос ударил терпкий запах конского пота. Задыхаясь от судорожных спазмов в груди и едва сдерживая приторную рвоту, Кай сдернул шлем с головы и встал под скутум. Тяжелые капли небесной влаги гулко забарабанили о металл, но разгул стихии этой ночью не мог сравниться с буйством застарелой вражды: перехватив дорогу, альтмеры налетели на них подобно урагану, фланговым маневром зашли арьергарду в тыл, а когда кольцо сомкнулось - слаженно ударили с двух сторон. Резня могла бы закончиться быстро, но никто из них не взмолил о пощаде, никто не расстался с мечом прежде жизни.        Аллодаль, бретонец со шрамом на левой щеке, упал на щит первым, Френом, вечно угрюмый коловианец со сломанным ухом, последовал за ним, а Йовф, бойкий на язык редгард с неутолимой страстью к клинкам и женщинам, улегся рядом спустя самое большее минуту - Кай мог поименно назвать каждого из тех, кто делил в этом бою ложе со смертью, и он называл, слабо и почти беззвучно шевеля губами, пока не обнаружил, что называть больше некого и из всей когорты в живых остался лишь он сам и Косой Тольрик, с головы до ног перепачканный кровью. Северянин кричал, что его ждет мост из костей, который он, не дрогнув, минует, и что Покои Доблестных распахнут ему навстречу свои нерушимые створки, и что вся до единой волосинки его борода пропитается пряным медом, ведь он будет пить, пить и смеяться в чертогах Шора до скончания всего сущего, а потом он уже ничего не кричал.        Напившиеся воды и крови пряди тяжелой маской облепили лицо, застилая взгляд, и рука, сжимающая верный сакс, дрогнула, словно собственное тело прокричало ему навзрыд - беги, беги прочь отсюда, глупый самонадеянный мальчишка, пока еще не слишком поздно, но никто из них не променял честь на жизнь, никто не преклонил коленей по доброй воле. Щемящая горечь щипцами сдавила горло и внутри стало тесно от бессильной и беспросветной тоски - и он, ослепший от страха и ярости, бьющийся в лихорадочном пылу закипающей крови, почувствовал себя мертвее своих названных братьев, чьими телами было усеяна почерневшая от крови земля. Над виском раздался короткий свист и что-то больно обожгло кожу, но не успел он выставить перед собой щит, как подреберье отозвалось вспышкой острой боли и ослабевшие колени рухнули вниз, а из глаз хлынули обжигающе-горячие слезы. Об этом не поют в балладах, даже если их конец печален, но в преддверии бездны люди плачут: кто-то воет, кто-то скулит, словно побитый детеныш гуара, кто-то беззвучно глотает соль, а кому-то достаточно всего одной слезинки. Он хотел прошептать ее имя, сам не зная, зачем, когда арбалетный болт пробил кольчужный ворот и вонзился в шею.       - Твой меч, легионер, - высокий чарующий голос разбился холодным хрустальным смехом, - Ты обронил.        Когда юный Магнус лучезарно улыбнулся из-за туч, лезвие верного сакса вошло в зазор между нагрудником и пластиной наплечника и Кай Клевий умер, захлебнувшись собственной кровью.    Не первый и не последний     - Да озарится сия благословенная обитель негасимым сиянием Богини-Матери, - совсем негромко и без излишнего пыла поприветствовал собравшихся очередной посетитель, едва-евда разминувшийся с притолокой - широкоплечей стати, от макушки до пяток, в нем было не меньше шести с половиной футов, - И да убережет Ее горячий свет всех, кого настигнет, от порождений мерзких и противных Творению.        Покончив с приветствиями и оглядевшись кругом, гость почтительно опустил подбородок к груди, пряча норовящую скривить губы усмешку, и провел ладонью ото лба к затылку. Отброшенный на плечи капюшон накидки густо-кровавого цвета явил собравшимся красивое, хотя и очень бледное лицо с благородными чертами: волевой подбородок чувственным обещанием огибал темно-вишневые губы, насмешливые, неопытные и покаянные, а игриво вздернутый кончик упрямого носа, увенчанного высоким просторным лбом, невольно противопоставлял себя святости речей. Обрамляющие овал лица темные длинные волосы, тускло блеснув маслянистыми прядями, рассыпались по плечам, глаза же жгучей зеленью неспешно обвели зал и застыли на полыхающем в печи огне. Юноша сделал шаг, затем другой, вволю наслаждаясь давно забытым чувством и ощущая, как одно из колец - девятое - сладостной болью обожгло безымянный палец на левой руке.

заходят как-то бесполый даэдрический принц с псом в таверну. принц заказывает себе выпить, в то время как пес облизывает свои причиндалы. принц опустошает кружку и, с легкой мечтательностью глядя на лохматого спутника, заявляет "как бы я хотел сделать то же самое, дружище", на что пес отвечает "для начала тебе придется купить мне выпить".

мужики боги   стендар проклятый аедра    магнус тоже из этих фу   ситис падоемаец   сангвин даедра алкаш   хер мора даедра книголюб   бандар непонятно пока   хирсин даедра охотник    акатош аедра хороший друг мерунеса дагона   молаг бал даедра котик   боэта даедра плетун и врун   вивек ворье   джулианос аедра гадкий   оркей аедра скучный   женщины богини   ноктюрнал даедра женщина шпили вили вжух   мефала даедра женщина тоже    боэта даедра впринципе почему нет   вермина даедра женщина   мара аедра мерзкая   мерида женщина даедра без плана   наира аедра женщина с планом и бесенком   дибела аедра аедра   кинарет аедра чтоб ее   азура даедра женщина звезда вжух вжух вжух     итого 13 мужиков и 10 женщин   нужно больше женщин

никакого бухать, стендарушка - после уроков сразу в этериус!

- подсудимый, за что вы убили потерпевшего? - за стендара и лор стреляю в упор - полностью оправдан

не бывало еще такого, чтоб славный муж плюшевый не смог посетить сборище других мужей великомудрых и баб рыжеволосых с котами аль без оных невозбранно и безопасно для жизни, не случится сие и в этот раз 

не для тебя мой талос возносился(с) парень в шлеме девушке с котиком  :sweat:

а теперь, дети, давайте позовем Дража... 

слишком тонко, поручик