Фели

— Если вам понадобится помощь, или есть какая-нибудь работка, то я ей займусь. Нахлебником не стану, — пропыхтел мальчишка, сдувая со лба длинную огненную прядь.   — Не волнуйся пока об этом, — обнадежила женщина, домыв «свою» часть посуды и поставив её сушиться на подставку. В глазах, впрочем, на краткую секунду вспыхнул огонёк… одобрения? — Для начала пообвыкнись, познакомься с другими ребятами — а там, быть может, мы сумеем договориться с твоим приютом, если решишь остаться.   Поймав  вопросительный взгляд рыжего паренька, женщина усмехнулась одними губами и цокнула языком. Взгляд, однако, был печальным.   — Ты не единственный ребенок, которому… пришлось искать убежища в церкви, — Мария окинула его критичным взглядом и со вздохом отвела глаза, молча принимая протянутую и отмытую тарелку, дабы поставить её на подставку. — Некоторые… прошли через многое, и по ночам просто не могут уснуть. Слава Господу, что у тебя всё в порядке.   Вряд ли она говорила об этом каждому ребенку: похоже, его в кои-то веки сочли достаточно взрослым. Выключив текущую воду, она потянула руку к висящему над раковиной полотенцу.   — Как ты себя чувствуешь? Преподобный сказал, что на тебя напали. Я могу принести аптечку, — спокойно предложила женщина, протягивая полотенце бойкому чертенку. — Лемуэль? Ты здесь?   Чарльз осторожно приотворил тяжелую дубовую дверь, ведущую в погреб. Судя по визгливому скрипу, сюда заглядывали не то чтобы очень часто: может, в кафе и столовой предлагали блюда вместе с вином, но здесь вино хранилось особое. Для причастия, если быть точным. И, учитывая озлобленное шипение, раздавшееся в подвале в ответ на пронзительный звук, «хранилось» это вино разве что в прошедшем времени. Преподобный с обреченным вздохом возвел очи горе.   — Полагаю, Лемуэля здесь нет. Наверное, мне стоит… уйти… за книгой, в которой есть экзорцизмы для изгнания демона пьянства… — со смешинкой во взгляде протянул преподобный, схватившись за дверную ручку и подтолкнув дверь ещё пуще, насвистывая какую-то веселую мелодию.   Скрип стал совсем невыносимым.   — Хватит, во имя Господа нашего! — взвыл несчастный мужчина, прикрыв уши ладонями.   — Надо же! Я уж подумал, что в нашем погребе поселился демон поглощения вина. Уже подумывал подняться за книгой экзорцизмов! — Чарли с добродушной усмешкой приблизился к валяющемуся возле подозрительно пустой полки мужчине, скрестив руки на груди и разглядывая Лемуэля почти с детским любопытством.   — Что тебе, Чарли? — уныло бросил тот, скривившись и тряхнув зажатой в ладони бутылкой и опасно её накренив. Жидкость на донышке с певучим звуком выплеснулась из горлышка прямо на черную сутану с белым воротничком.   Эшемаил окинул его настороженным взглядом, слегка склонив светловолосую голову набок. Похоже, у бедняги были проблемы — уже в который раз. Его набеги на погреб были явлением редким, но метким; каждый раз после этого Чарли приходилось искать хороший кагор. Сейчас же, глядя на святого брата…   Возможно, у него появилась возможность начать выплачивать долг Клинку Рассвета прямо сейчас? Тот вполне мог бы помочь бедолаге... если, конечно, тот входил в профиль нуску.    — Об этом чуть позже. Для начала… почему бы тебе не рассказать мне, что с тобой приключилось на сей раз? — с тихим смешком предложил Эшемаил, присаживаясь рядом с опешившим от шока Лемуэлем.

Трафальгарская прощадь, церковь Святого Мартина в полях — Спасибо тебе!   Признаться честно, падший совершенно не ожидал такой реакции. Такой искренней и открытой реакции на достаточно нетривиальное обращение, по крайней мере; может, кингу всё-таки малость недооценил собственную связь со смертными? После столкновения с парочкой истязателей он грешным делом подумал, что особенности его знания… изменились вместе с людьми, но на деле же ситуация несколько отличалась. Вероятно, дело было в чем-то ином… над этим следовало подумать, когда он разберется с нынешней щекотливой ситуацией.   Сейчас, глядя на улыбающегося воробушка, так простодушно и широко в своей невинности обнявшего демона, Чарли чувствовал себя… почти пристыженным. Тугая боль в животе, проявившаяся во время встречи с Тревисом и на время затаившаяся, теперь только усилилась, а во рту стало суше чем в пустыне. Он хотел как лучше, правда, но после жеста паренька эта помощь казалась жестоким обманом. Вряд ли обращение продлится хоть сколько-нибудь долго, а оставит после себя оно после себя не радость, но тоску.   Эшемаил нахмурился, положив ладонь на плечо паренька и, как хотелось надеяться ему самому, ободряюще похлопав. Такие мысли попросту не могли принадлежать намару, который некогда вел собственный Двор в битву и записывал на собственных крыльях как имена тех, кто сражался против тирании Небес крылом к крылу с ним, но кто не сумел вернуться из боя... и вел на этих же крыльях летопись краткого времени мира той древней эпохи. Нет: такие мысли принадлежали Чарли. Добродушному священнику из церкви святого Мартина, надломленного тем, что от него отреклись все родные, и прячущего свои темные секреты в окованном железом сундуке за семью замками. Эшемаил не понимал причины настолько сильного надлома: падший просто не до конца осознавал, почему мнение тех людей имело для Чарльза столь внушительный вес. Но в данный момент это было несущественно.   Он — не Чарльз. Непозволительно это забывать. Так почему же чинно смотанные и клубки мыслей, которые должны были храниться в раздельных шкатулках, переплелись в один тугой узел, который можно либо перерубить, либо махнуть рукой и оставить как есть?   — Пустое, Тревис, — тихонько прокашлявшись в кулак произнес мужчина, когда чертенок с огненными волосами, немного напоминающий растерянному преподобному нуску, разомкнул свои объятия. Из-за разлившегося по груди тепла голос у него вышел низким и с хрипотцой; красноречиво покосившись в сторону циферблата на часовне, ещё смущенный дьявол со слабой усмешкой кивнул в сторону парадного входа.   — А теперь… зайдем внутрь? Я уже просто задубел.   Ему всегда было интересно, почему в облике Азриэля было так мало схожего с нинурту, кожа которых была подобна древесной коре. Вот только он так никогда и не спросил об этом.   Черное дерево, белый мрамор и золото; пожалуй, Чарли слишком уж привык в виду всей этой красоты для того, чтобы уделить ему достаточно внимания в своей собственной памяти. Здешнее убранство не шло ни в какое сравнение с завораживающим великолепием цитаделей, возведенных падшими, но здесь было по-настоящему славно. Чувствовался величественный дух этого места, чувствовалась мысль. Что с того, что эта церковь не похожа на город-собор, оставшийся в его памяти расплывчатым видением идеала?   Генхинном, совершенный Чёрный собор… Который он даже не помнил.   — Преподобный?..   К счастью, Эшемаилу не пришлось выставлять себя полным дураком и стоять между рядами лавок со стеклянными глазами, упорно копошась в многострадальных воспоминаниях Чарли, ныне напоминавших развороченный шкаф с некогда опрятно сложенной одеждой. Сейчас она разбросана по всей комнате и висела даже на люстре: он с впечатляющей точностью узнал в немолодой женщине, негромко окликнувшей его и теперь спешно вышагивающей навстречу, сестру Марию. Выглядела она немногим лучше его самого: седые прядки неряшливо выбились из прически, а некогда яркие глаза блестели от беспокойства.   — Всё в порядке, отец Чарльз? Вы умчались, едва только развернули послание от вашего брата, я даже не успела… — с прямотой убойного тарана в лоб спросила Мария, медленно переводя взгляд на Тревиса. Кровавые разводы, тянущиеся от рта паренька к подбородку и челюсти и оставшиеся ещё со стычки с «уродами», повергли её в ступор на пару мгновений; женщина в ужасе прижала ладонь к своим губам. — Господь милосердный…   — Приношу искренние извинения, сестра. Я всё объясню, однако… — поспешно пробормотал Эшемаил, учтиво поклонившись и взглянув на расправившего плечи паренька. — Этому юноше нужен кров. Я надеялся, что церковь сможет принять его под своё крыло, хотя бы на время.   Брови женщины изумленно поползли вверх.   — Ваш голос… изменился, преподобный? Неужели…   Эшемаил медленно моргнул, склонив голову набок.   — Извините, я не уверен, что понимаю.   Опомнившись, женщина с порывистым вздохом тряхнула головой и вновь взглянула на юношу. Растерянности во взгляде пришли на смену покровительственная строгость. Из обеспокоенной немолодой женщины она преобразилась в строгую мать, способную одним лишь разочарованным взглядом пристыдить провинившегося сына лишь затем, чтобы после мягко спросить, понял ли он выученный урон.   Тревис почувствовал плечом, как заерзал Чарли — и, покосившись украдкой, увидел на выпрямившемся по струнке мужчине такое же выражение что, без сомнений, прямо сейчас было на его собственном лице. Кажется, влияние этой «сестры Марии» распространялось не только на тех, кто искал в церкви приюта… или же юноша чего-то не знал.   — Думаю, сейчас не время. Разумеется, церковь готова дать приют всякому, кто в нем нуждается. Сейчас немного поздно для ужина, но Миколаш ещё не ушел... думаю, мы что-нибудь придумаем. — решительно сказала она, сцепив ладони в замок. — Я позабочусь о том, чтобы в доме Господа ты мог чувствовать себя как в собственном доме..?   — Тревис, — с благодарной улыбкой вклинился Чарльз, когда Мария сделала вопросительную паузу. И, уже обращаясь к пареньку, мягко кивнул в сторону ведущей вниз винтовой лестницы, тактично сокрытой за рядами мраморных колонн. — Когда спустишься на уровень пониже, иди вниз по коридору до самого конца: там будет столовая. Скажи мужчине за стойкой, что ты от меня и сестры Марии. Выспись и отдохни; завтра же, если ты не умчишься к Итану сразу же, мы можем поговорить об нём и сестре Фриде, если тебе будет угодно. Как я уже говорил... я готов помочь.   — Я могу его отвести… — начала пожилая женщина, насупившись и нахмурив брови.   — О, я более чем уверен, что он сумеет отыскать дорогу, — кривовато усмехнулся преподобный, сцепив руки за спиной.   Несложно было понять, что у кое-кого впереди маячил «взрослый и серьезный разговор», подслушивать который порядочным детям попросту негоже. То, что эти двое без устали называли подростка «дитя» и вообще вели себя с ним как с пятилетним, «немного» раздражало, но пожалуй… от этих двоих не исходило ощущения никакой фальши, совершенно. Может, им и можно было дать скидку — небольшую.   Проводив взглядом спину удаляющегося в указанном направлении юноши, сестра Мария медленно повернула голову к вмиг скисшему преподобному, принявшись буравить его суровым и не сулившим ничего хорошего взглядом. Эшемаил с угрюмым осознанием надвигающейся неизбежности ощутил, как стремительно улетучивается его решимость. Чарли в вопросах серьезных разговоров с близкими ему людьми сдавал позиции с поистине грандиозным размахом, всем сердцем обожая тактику «обороняйся на ходу, пока ты убегаешь».   Совершенно негодную тактику, к слову. «Тебя в любом из возможных исходов загонят в угол» тактику. Однако теперь Чарльз вряд ли мог выслушать претензии поселившегося в его теле намару и принять их к сведению, увы. Мария же сцепила ладони в замок.   — Итак… с самого начала. Всё ли у вас в порядке, куда вы запропастились, кто этот бедный мальчик и почему он весь в крови? — вкрадчиво и с нажимом поинтересовалась женщина, одним лишь взглядом усмирив прошествовавших мимо неё и Чарли молодых девушек в одеяниях сестер.   План девушек по привлечению внимания преподобного, который теперь ещё и как будто сиял изнутри теплым, пульсирующим светом, и который в ответ на сопровожденные лукавыми смешками приветствия лишь с простодушной улыбкой им кивнул, был разгромлен в пух и прах; как, впрочем, и всегда. Но попытаться-то стоило?   — Благодарю за заботу, сестра, — тихо отозвался Эшемаил, с безразличием отворачиваясь от сестер и тщательно подбирая слова. Мария казалась женщиной умной и проницательной, которая вполне могла поймать дьявола на какой-нибудь малейшей неточности: он должен быть настороже. — Кое-что… изменилось, но всё в порядке.   «Насколько может быть в порядке дьявол, вырванный из бездны ничего не понимающим ребенком, которого вы только что взяли под свою опеку и который считает его бутафорским ангелом».   — Тревис… он из сиротского приюта. — тихо, дабы его слова не достигли ушей тех, кому они не предназначались, начал мужчина. — На него напали…   — Что?! — сдавленно воскликнула женщина, вытаращив глаза и прижав ладонь ко рту.   — …но я с ещё одним добрый мужчиной и вмешавшейся женщиной сумели отогнать напавших. К сожалению, из-за комендантского часа он не может вернуться обратно, вот я и предложил ему переночевать в церкви, — подвел черту Чарли, едва заметно покачав головой. Его версия событий была настолько сжата, что даже на краткий пересказ тянула с натяжкой; подлинной версией же он, увы, поделиться не мог.   — Какой ужас… напасть на беззащитного сироту… — лицо женщины на краткое мгновение исказилось гримасой гнева. — Вы сделали доброе дело, преподобный.   Он растерянно склонил голову набок. Совесть Чарли в данный момент настойчиво ныла, упрекая Эшемаила во лжи — или, по меньшей мере, в утаивании всего остального, выброшенного из краткого пересказа. То, что он умолчал о несомненно лишних деталях, не делало его слова ложью, но память набожного носителя считала иначе.   Почти лицемерно считала.   — Благодарю вас, сестра. Могу ли я попросить… быть с Тревисом помягче? Ему пришлось несладко, и…   Женщина посмотрела на него почти оскорбленно. Поняв, что же он только что ляпнул, преподобный пристыженно опустил глаза.   — Прощу прощения, я не это имел в виду. Просто… сделайте ему стакан горячего шоколада, быть может? С зефиром? — как бы невзначай предложил святой отец, виновато взглянув на старую подругу.   Мария открыла было рот — вероятно, для того чтобы сообщить, что в доме Господа все были равны и особых условий никому не ставилось — но слова застряли в её горле, едва лишь женщина подняла глаза на невообразимо печальный взгляд святого отца. Отказ сейчас был почти равноценен тому, чтобы пнуть щеночка: щеночка золотистого ретривера с большими, грустными глазищами, которые смотрят прямо в душу. Она была строгой, суровой матерью, но даже у неё сердце было не из гранита.   — Вы из меня веревки вьете, преподобный, — после недолгой паузы вздохнула она, неодобрительно покачав головой и припоминая, где же Лемуэль припрятал упаковку с маршмэллоу. Даже в доме Господа и даже среди людей, посвятивших жизнь служению, находилось место капле домашнего уюта. Но, стоило Чарли с благодарным смехом выпрямить плечи, Мария с легкостью осадила его острым взглядом прищуренных глаз. — Но вы так и не рассказали, где же вы пропадали и что стало с вашим голосом.   Эшемаил медленно опустил взгляд.   — Вы наверняка знаете о натянутых отношениях с моей семьей. Как я уже сказал, кое-что изменилось, и мне… нужно было разложить по полочкам мысли. Привести их к одному знаменателю, если позволите. Голос же… — он с натянутым смехом взъерошил пшеничного цвета волосы, — такое иногда бывает ведь — когда голос меняется самую малость.   «Потому что эти мысли даже не совсем мои, в то время как голос, похоже, внезапно стал моим».   — Малость?.. — Мария нахмурилась и покачала головой. Святому отцу повезло, впрочем: её сейчас интересовал более насущный вопрос. — Неважно. И к какому же знаменателю вы пришли?   Чарльз грустно ей улыбнулся. Немолодую женщину даже оторопь взяла: это снисходительно-печальное выражение, с которым взирал умирающий отец на наивного ребенка, утверждающего, что папа скоро вот-вот поправится…   От собственного сравнения Мария пришла в ужас.   — Никто из служителей, по чистой случайности, не сдает в аренду жилье, сестра? — тихо спросил Чарльз.     Через каких-то полчаса Тревис, сжимая в ладонях кружку горячего шоколада с плавающими зефирками, сидел за столиком в крипте, которое служащие церкви по чьей-то чудной задумке обустроили в кафе-столовую, и буравил спину сестры Марии. Когда он спустился вниз и, худо-бедно осмотревшись, обратился к указанному священником мужчине, который с угрожающим грохотом пытался пропихнуть лишнюю тарелку в посудомоечную машину, чертенок уже морально готовился к тому, что в него запустят этой злосчастной тарелкой. Не попадут, конечно, но ведь важен не подарок а внимание, ведь так? К счастью, этот громила, немного напоминающий маньяка-садиста из фильмов ужасов, оказался лишь в целом дружелюбным, пусть и молчаливым, поваром — когда Мария спустилась в крипту, подросток уже успел умять щедрый кусок разогретого пастушьего пирога и почти расправился со сливочно-ягодным пудингом, который громила извлек откуда-то из недр холодильника вместе с пирогом.   Дружелюбный садист к тому времени уже успел прибрать своё рабочее место и тактично смылся, жестами указав сначала на тарелки, а затем на мойку; лишняя забота для утренней смены, наверное. Окинув вопросительно покосившегося чертенка критическим взглядом, пожилая женщина вдруг ни с то ни с сего предложила ему горячего шоколада.   Вот теперь он и сидел, не зная, чего ему не хотелось больше — обжечь язык, который после такого вандализма будет болеть даже пуще подозрительно затихших синяков после пинков тех уродов, или терпеть этот дразнящий, щекочущий ноздри запах ещё дольше, пока сестра разбиралась с посудой. Вручную, впрочем — судя по брошенному на посудомоечную машинку колючему взгляду, кое-кто считал технологии эдакой вещью от дьявола.   — Как у тебя со сном, Тревис? — вдруг ни с того ни с сего спросила у него Мария, стоя спиной к подростку и сосредоточив внимание на грязной тарелке. Зажатая в тонких пальцах женщины жёлтая губка извлекала из обычной посуды почти мелодичный скрип.    Этот вопрос был… малость жуткий. Из разряда «я знаю где ты спишь» и «хочешь леденец, мальчик?». 

Улицы Лондона   — Мне… мне надо рассказать тебе о книге, да?   На протяжении всего рассказа растрепанного паренька о книге… филактерии Азриэля… добродушный святой отец молча его слушал, не перебивая и не расспрашивая. Довольно вежливо, за исключением небольшой детали: одного лишь взгляда на выражение его лица было достаточно, чтобы приоткрыть завесу над происходящим в светловолосой голове. Очевидно, любой верующий человек может заинтересоваться словами свидетеля, собственными глазами увидевшего и, что даже удивительнее, призвавшего ангела — пусть и с бумажными, «муляжными» крыльями. Кое-что, впрочем, вполне могло одновременно смутить и обнадежить.   От преподобного можно было бы ожидать как важного кивка и нравоучительной тирады о путях господних, что были неисповедимы, так и самую малость недоуменных расспросов о подробностях: к примеру, как именно появился бутафорский ангел, куда он делся, помнил ли мальчик слова, которые якобы призвали описываемого бессмертного духа, почему этот ангел вообще истекал золотом, на худой конец; всё это в любом случае было бы своеобразной маской, за которой священник грустно бы взирал на очередного несчастного, что от преисполненной тягот жизни впервые познал искушение «отчуждения от реальности». После рассказа о болезни эта невыразимо печальная картина стала бы лишь полнее: несчастный мальчик решил, что терять ему более нечего.   Чарли… Скажем так, у людей с такими мыслями в голове не бывает такого взгляда. Эшемаил же… он слушал. Жадной губкой впитывая каждое слово дарованного ему на него откровения лохматого, немного похожего на нахохлившегося воробушка человеческого подростка, бессмертных дух, некогда несущий весть самого Творца, перебирал дрожащими пальцами осколки своего прошлого в попытке собрать из них настоящее. И в складывающемся из этого деликатного материала золотом зеркале он постепенно различал детали.   Тревис, вместе со своим другом Итаном, где-то сумел отыскать фолиант, в котором была запечатана сущность Азриэля. Любопытные детишки притащили фолиант в покинутую церковь, где его и открыли, и Азриэль временно завладел телом Тревиса, дабы призвать из бездны его, Эшемаила… Для того, чтобы он ему помог? Имело смысл. Вот только в итоге золотая цепочка, связывающая призывателя и призванного духа, по прочности могла посоперничать со сплетенным каким-нибудь преступником титановым канатом.   Всё ещё было неясно, где именно эти двое отыскали книгу и почему Тревис так опасался за оставленного в сиротском приюте друга. Тот женский голос, который рыжий воробушек тогда нарек сестрой Фридой: могло ли статься, что она была каким-то образом замешана во всем этои? Был ли Итан в опасности? Эшемаил нахмурился, чувствуя, как беспокойство бредущего рядом юноши заразительно перекидывается на него самого. То наивное дитя, прикоснувшееся к его ране и предложившее помочь…   Никто это не делал до того момента. Падшие прекрасно знали, что такая рана была за пределами возможностей исцеления даже самых искусных из даган; все старались не обращать на него внимания, и за это он был, по правде говоря, лишь признателен. Теперь же, впервые почувствовав, что бывает и иначе…   Он даже не знал, что и думать. Слишком много вопросов и слишком тесная черепная коробка. Всё, что Эшемаил знал, так это то, что выдумывать причину для на очередного навязывания Тревису своей помощи для спасения того доброго мальчика будет гораздо… затейливее. Возможно, ему удастся раздать карты таким образом, что воробушек воспользуется одним из своих приказов?   О которых тот даже не знал.   Это будет сложно.   Когда обеспокоенные судьбой Итана мужчина и юноша вышли из нижнего города, Тревис подавленно затих. Эшемаил, до сего момента спокойно и вдумчиво его слушавший — до мыслей о судьбе Итана даже со слабой улыбкой покачавший головой в ответ на слова о нелепости бумажных крыльев — обеспокоенно на него покосился. Его собственное молчание являлось привычным и комфортным. Молчание же других казалось намару тревожным и, чего уж греха таить, внушающим ужас. Даже в бездне не было абсолютной тишины — там были другие падшие. Бормочущие себе под нос, кричавшие в припадке бессильной ярости, обсуждающие с другими их незавидную участь и выдвигающие догадки, великое их множество. Этот гомон не мешал безмолвному кингу вести в своей голове монотонный и столь неописуемо долгий отсчет; напротив, шумы даже позволяли сосредоточиться. Сейчас, когда падший пытался воспользоваться всеми извилинами многострадального Чарльза, повисшая между Тревисом и ним тишина показалась почти мертвой.   Эта иллюзия продлилась какое-то жалкое мгновение, и с треском рассыпалась, едва они вышли из-за поворота на улицу, ведущую к, если верить памяти этого тела, Трафальгарской площади: мимо них, гневно просигналив шагнувшему на проезжую часть блондину, проехала лимонного цвета грузовая машина с узором из желто-зеленой клетки по краям. Забавно подпрыгнув от неожиданности и, украдкой покосившись на погрузившегося в свои мысли паренька, Эшемаил тихонько выдохнул от облегчения. Было бы… очень, очень неудобно, если бы его прямо сейчас сбила летящая на полной скорости машина скорой помощи.   Клинок Рассвета был бы в мрачной ярости пополам с насмешливым недоумением, Азриэль был бы в обжигающей ярости пополам с безнадежностью, Тревис был бы в шоке пополам со ступором, никто не был бы счастлив.   Когда Тревис заговорил вновь, они уже стояли в самом центре площади, перед входом в церковь. Как и всегда ночью, огни были зажжены: почти казалось, словно часовня сияла изнутри собственным слепящим светом. Часы на циферблате показывали без половины двенадцать.   — У Итана астма. А у меня сердце больное. Видимо, предки решили, что наше лечение им слишком дорого обойдётся. И всё равно мы дольше тридцати не проживём. Но знаешь… жить нужно на полную катушку. Я не хочу тосковать о несделанном, когда мой моторчик заглохнет. — Чёрт… это я что, сейчас исповедался?   От неожиданного признания горько усмехающегося паренька серые глаза святого отца расширились в удивлении и шоке. Тревис отвел взгляд в сторону. Судя по выражению Чарли, сейчас, похоже, всё пойдет по отработанной схеме: соболезнования и сочувствие, щедро сдобренные беспомощно-смущенным «я даже не знаю, что сказать», робкие предположения о возможном лечении, которые разобьются вдребезги о лаконичное напоминание стоимости подобного лечения, и всё в таком духе. Ладонь, которую Чарли уверенно положил на плечо юноши, сдерживающего поблескивающую в уголках глаз влагу, удивила. Самую малость. — Мне хватило одного лишь взгляда на тебя, чтобы понять: передо мной был человек, который сумеет справиться с чем угодно, — начал его спутник, настойчиво нахмурившись и взглянув ему в глаза. — Человек, который даже в безвыходной ситуации поднимет глаза к небесам и будет идти вперед. Что-то… странное было в мягком, бархатном голосе преподобного. Сложно описать это чувство… словно ты стоишь на поле боя с оружием в руках, бок о бок с такими же как ты. Небеса объяты огнем, в воздухе витает солоновато-кислый запах крови и озона, слышно позвякивание металла и чужие шепотки, кто-то впереди тебя пытается попятиться… и в этот самый момент раздается нечто, что вынуждает всех воинов замереть и слушать, нечто, что удается расслышать даже в самом тылу, нечто, что хочется слушать, не обращая внимания на падающие с небес опалённые перья и сгустки белого огня. Тревис моргнул. Видение тут же исчезло, испарилось как брошенная на раскалённую сковороду льдинка, не сохранившись даже в памяти. Только в груди отчего-то щемило. — …я верю, что ты сумеешь помочь своему другу. Тебе лишь нужно… немного помощи. Если она понадобится, Тревис… я всегда попытаюсь помочь. Ах, дьявол. Чарли что, о чём-то разглагольствовал, пока он отключился на секунду? Что это ещё за помутнения рассудка? — Если же нет… — преподобный слабо, ободряюще ему улыбнулся. — С учетом твоего рассказа я бы всё-таки подумал о той вещи с молитвой ангелу. Кажется, за тобой и твоим другом все-таки кто-то присматривает. Чарли прикрыл глаза, тактично убрав ладонь с плеча юноши и легонько кивая в сторону входа в церковь. Хоть он и улыбался, на самом дне глаз можно было не без труда различить… грусть? — Надеюсь, ты ничего не имеешь против накрахмаленных простыней, — тихонько рассмеялся Эшемаил, превосходно скрывающий дрожь в голосе. Ангелы Первого дома были гласом божьим… негоже им дрожать. Даже если столь сильно хочется.

... А, у тебя другие способы его привести в себя/вылечить? Просто у Фели их нет и в голове одна лишь вера.  :olen:

Прокинуть муку? На передачу пункта веры мука не прокидывается же. >_>

— Хе. Обожаю, когда ты злишься, твой голос становится таким властным, арх.   Негодующее рычание, которому мог бы позавидовать даже самый неистовый рабису, оборвало её на последнем слове. А ведь сложно представить, что это рычала та надменная глашатая, гордо расправляющая плечи даже будучи прикованной к каменной стенке катакомб Додоэля. Они действительно были похожи.  «Ты спятила? Тебя примут за душевнобольную! — прошипела её партнер со странной, почти ошеломляющей ноткой смущения в голосе. — Прекрати это, немедленно!» Ух, эта властность…

<ревнивое шипение>

Что? Я что-то не то сказала?  :crazy:

— Я помогу.   «Ты с ума сошла?» Судя по более чем прохладной интонации глашатаи, инициатива маленькой, но крайне боевой рабису не слишком-то пришлась ей по душе. Более того — эта инициатива привела её в ледяную ярость. «Ты не так давно вырвалась из бездны, не успела как следует закрепиться в этом мире, и уже желаешь полностью истощить собственные силы? Каким образом ты собираешься их восполнять?! Скажи, что ты хочешь помочь добить его из милосердия». — потребовала её партнер. 

- Что с книгой? Он её забрал?   — Можно и так сказать, — слабо, немного кривовато улыбнулся падший, растерянно размышляя над тем, что же успел натворить Азриэль, что от него так страстно возжелали избавиться. Заметив настороженный взгляд паренька, преподобный со смешком пожал плечами. — Как видишь, у меня её нет!   На улице к тому моменту уже была тьма тьмущая. Зима в Лондоне не была такой уж жестокой, но прохладный воздух таки обжег легкие своими сердитыми колючками. Всё, что хотелось уставшему телу, так это рухнуть ничком на кровать и проспать вплоть до конца света... но вряд ли ему было суждено сомкнуть глаза хоть на секунду этой ночью.   Но сначала — отвести паренька в безопасное место.   — Теперь, когда эта проблема решена... думаю, будет честным сказать, что предложение о ночлеге остается в силе, — без какого-либо подтекста напомнил Чарли, слегка склонив голову набок. Тревис, конечно, мог и отказаться, но разве он не говорил о комендантском часе? А дети не должны ночевать зимой на улице. — Сейчас, конечно, уже поздновато для ужина... но думаю, я сумею убедить сестру Марию сделать небольшое исключение, если ты голоден.

— И раз уж мы теперь практически лучшие приятели, преподобный… как мне тебя называть? И как связаться в случае непредвиденных обстоятельств?   — Думаю, «Чарли» будет вполне достаточно, мистер Ребер, — с благодарной улыбкой кивнул мужчина, сцепив ладони в замок. Нуску сложно было сказать, где в манере его поведения заканчивался чопорный, излишне вдумчивый и закрытый архивариус, и начинался добродушно-веселый святой отец со своими скелетами в шкафу; но право, какое ему до этого было дело?   Не похоже, что раскаивающийся дьявол юлил или хитрил, по крайней мере в этом деле и сейчас; Клинку Рассвета с его намётанным глазом нетрудно было определить, насколько тесно переплелись в этом теле бывший его владелец и властвующий ныне падший, и из этого в свою очередь вытекали не такие уж и плохие выводы.   По крайней мере вряд ли этот в принципе может скатиться до того, чтобы чинить беспредел и зверства.   — Что до непредвиденных обстоятельств… — Чарли растерянно покосился на неумолимо нагревающуюся на тумбе книгу, и поднял на Эмиля немного веселый взгляд. — Достаточно произнести одно лишь имя, разве не так?   До сего момента он так ни разу и не прикоснулся к нынешнему вместилищу Азриэля; и, говоря откровенно, намару даже не знал, что именно удерживало его от этого жеста. Неуверенность? Смущение? Слабые на фоне памяти Чарльза, но всё ещё болезненные воспоминания? Банальный страх спровоцировать непредсказуемую реакцию?   Если это был последний, то его он переборол даже без особых усилий. Ладонь преподобного опустилась на шероховатый, прорезанный опалёнными прорехами переплет фолианта. Тёплый. Пальцы, избегая «ран» на поверхности, скользнули к корешку и толстым листам не из бумаги, но из кожи. Грубое вместилище, к тому же кем-то поврежденное.   Кто же тебя так, Азриэль?   — Я вернусь за ним утром, — тихо проговорил Эшемаил, отнимая руку от филактерии Азриэля и, слегка поклонившись усмехающемуся нуску, направившись в сторону выхода, где его и ожидал наверняка замерзший Тревис. Не стоило детям оставаться в такое время в холоде; может, он сумеет уговорить Марию сделать пареньку кружку горячего шоколада.   Хотя… почему «может»?   Уже стоя в дверях, кингу обернулся. Что-то забыл? Лучше бы это не было попыткой изменить условия их договорённости.   — И… спасибо.   И на сей странной ноте странный дьявол в теле не менее странного святого отца, наконец, предоставил экс-герцогу столь желанный для него покой. Правда, в этот раз в помещении было на одного демона больше. 

«Не собираешься меня похвалить, а?»   «Молодец, ты его упустила и теперь он будет тебя преследовать до скончания веков, чтобы отомстить, — будничным тоном похвалила партнер жующую слегка подтаювшую сладость девочку. — Шоколадку с полки ты, как я вижу, уже взяла». Мотивация и ободрение определенно не были девизом глашатаи. Интересно, воинов под своим началом она мотивировала схожим образом?

— Ты бы мог направить кого-то из них в мой магазин. Или хотя бы рассказать мне об этих мятущихся душах и их проблемах... видишь, ты даже пробудил во мне желание помогать другим! Кошмар. Ну как, достаточно равноценная услуга?   В серых глазах загорелась искорка понимания. Ну разумеется: некоторые вещи были одинаково необходимы как герцогам, так и лордам, вне зависимости от заслуг их смертных вместилищ. И так уж вышло, что у святого отца возможностей это отыскать может оказаться поболее, чем у владельца магазинчика антиквариата. Вера. — Понимаю, — медленно кивнул Эшемаил, нахмурившись и перебирая в уме церковные обязанности Чарльза. Да, возможно... наверняка он мог это сделать. Придется ухищряться для того, чтобы ненавязчиво отправить благодетельных прихожан в магазин антиквариата, но падший думал... он был уверен, что это ему удастся. — Вполне. Это было лишь честно, ведь так?

— И чтобы я согласился, тебе придётся найти дьявольски убедительную причину, преподобный.   — За ним не придут. По крайней мере к тебе, — уверенно произнес блондин, ни единый мускул не дрогнул на его лице.   Однако где-то на глубине серых глаз дрогнувшей искоркой пламени всё же отразилось смущение: похоже, он не ожидал, что герцог от одного лишь взгляда на филактерию Азриэля узнает о том, что книга была кому-то очень и очень нужна: Эшемаил старался быть осторожным в своих словах и не заговаривал о передряге, в которой они вообще оказались: к примеру, о той парочке невосприимчивых к его способностям, которой поручили вернуть фолиант, даже не рассказав о его "содержимом". Это было немного очевидно по их... незамысловатой реакции. Храбрые до истязания ни в чем неповинных детей, но недостаточно храбрые для встречи с пламенем Азриэля.   Могло ли статься, что нуску знал об Азриэле что-то, чего не знал Эшемаил? Эту возможность не стоило сбрасывать со счетов, но и расспросы Клинка Рассвета были для былого архивариуса роскошью, что в данный момент была ему совершенно не по карману.    — Но я... понимаю твои опасения. Будет только честно предложить что-то взамен, не так ли? — Чарльз со вздохом нахмурился, что-то просчитывая в уме. Что вообще он мог предложить герцогу из Кровавого Легиона из того, чего у того ещё не было? Все стоящие идеи, словно сговорившись, дружно избегали голову многострадального кингу, оставив после себя радостное и всепоглощающее ничего.   — Полагаю, ответная услуга в скорейшем будущем не будет самым оптимальным вариантом? — с невеселым смешком покачал головой преподобный. 

Я не бросил тебя. Не бросай и ты меня.   Уголки губ кингу кривовато приподнялись, немного исказив приятное, открытое лицо мужчины. Азриэль действительно прекрасно знал, кого именно следовало призвать из бездны себе на помощь; кто-нибудь другой вполне мог избавить себя от лишних и ненужных проблем, а может, даже отомстить.   Но Эшемаил? Он по-прежнему стоял, с мольбой во взгляде взирая в глаза скептически настроенного собрата; лишь улыбался так, словно услышал нечто очень забавное. Руку с тумбы, впрочем, убрал: медленно и с каким-то сожалением.   Он и не намеревался. В голове падший архивариус, в то же время — лорд, некогда ведущий свой собственный двор в сражения против небесного воинства, уже проработал цепочку дальнейших своих действий.   Первое: он должен убедиться, что филактерия Азриэля находилась в надежных руках, и сложно вообразить руки более надежные, чем руки герцога Лайлитама. Второе: он должен привести Тревиса в безопасное место. На ум Чарли, что совершенно не удивительно, приходило лишь одно место: церковь святого Мартина в-полях. Он… он помнил, что сестра Мария, будучи женщиной с огромным сердцем, никогда не отказывала в убежище лишенных крова. Память носителя услужливо подсказала, что в этот день недели в кафе крипты подавали пирожные с корицей… Живот, в котором за этот день побывала разве что ядерная доза алкоголя, которым опальный святой отец пытался запить своё горе, протестующе скрутило. Не время, не место. Третье: когда он убедится, что Тревису ничего не угрожает, необходимо поинтересоваться у друзей Чарли в церкви, не сдает ли кто-нибудь из них или их знакомых жилье. Ему много места и не надо, право: чего уж говорить об Азриэле, который сейчас вообще заключен в книгу? Четвертое: прощупав почву на предмет знакомых, готовых сдать жильё, необходимо вернуться к нуску за книгой. Если он будет спор, то до утра успеет управиться.

— Я подожду на улице. Будьте… осторожнее. В этой книге — зло.   Эшемаил проводил паренька с мягкой, печальной улыбкой. Хороший, славный мальчик; какая же жестокая шутка заключалась в том, что именно этого мальчика судьба лишила семьи и дома. Неужели это действительно была их вина? Они обрекли человечество на такую судьбу своим мятежом? Все они желали для людей лучшего. Не этого.    Кингу тряхнул головой и поднял взгляд на хмурого Лайлитама, буравившего его подозрительным взглядом.  Серые глаза, впрочем, то и дело норовили скользнуть в сторону покоившейся на аккуратной антикварной тумбе книге.    Зло, значит... а вот он не был так уверен.    — Отвечая на твой вопрос, — со вздохом начал Эшемаил в теле Чарльза Салливана, сцепив руки в замок и расправив плечи. — Да. Я прекрасно знаю, что — а вернее, кто — в данный момент находится в этой книге. По факту говоря, этот кто-то - причина, по которой я в данный момент вообще здесь стою.    Эшемаил приподнял ладонь над опалённым переплётом и, поколебавшись с секунду, медленно её отдернул.    — В мои намерения не входило отнимать у тебя желанный покой, — проговорил другой дьявол так, словно подбирая в уме каждое слово. — Но я лишь недавно вырвался из бездны, и уже пообещал дать Тревису приют в церкви. Вряд ли мой друг сможет войти на освященную землю и остаться невредимым.    Он нахмурился и покачал головой.   — Я знаю, что это не самая пустяковая просьба, но... не мог бы ты сохранить филактерию? Буквально до утра? — тихо попросил Эшемаил, стараясь не коситься на подозрительно щелкнувшую книгу. — Мне нужно отвести мальчика в безопасное место; его уже сегодня достаточно потрепали.    С тяжелым вздохом помассировав переносицу, Эшемаил оперся ладонью на тумбу, в каком-то миллиметре от переплета книги. Падший и сам не заметил этого своего движения; неясно, было ли это случайностью, или же он непроизвольно тянулся к этому злосчастному фолианту. 

— Ты знаешь, что это?   — Тревис, будь добр, подожди меня за дверью, — севшим голосом выдавил побелевший словно мел священник, с виновато-неуверенной улыбкой покосившись на непонимающего паренька. — Я, как уже говорил, тут бывал; может, сумею договориться с… этим добрым сэром. Стоило отдать Эшемаилу должное — его выдержке можно было позавидовать. Когда он услышал, что именно Тревис хотел от владельца магазина, который по иронии судьбы оказался другим падшим, он с трудом подавил рвущийся из глотки вопль. Даже нуску мог чувствовать, что этот святоша чувствовал себя не в своей тарелке.

— Здравствуйте, господа и добро пожаловать… в «Хижину редкостей». Чем могу служить в столь поздний час?   — Здравствуйте! — с энергичной улыбкой провозвестил преподобный, с неприкрытым интересом оглядываясь по сторонам. Теперь он вспомнил, почему это место так врезалось в память предыдущего владельца этого тела: тут действительно глаз невольно спотыкался. Чудное местечко. — Приносим извинения за столь поздний визит, но… Он быстро переглянулся с Тревисом. Не похоже, что эта парочка записывала в секты или желала поговорить о Боге. —…нам срочно нужна ваша помощь, — окрепшим голосом добавил святой отец, скрестив руки за спиной и ободряющим кивком предлагая подростку показывать книгу. Пусть от одной лишь мысли у него кожа начинала чесаться. Перестав глазеть по сторонам, он наконец вгляделся во владельца магазинчика… И почувствовал то же самое, что почувствовал при взгляде на падшего, ринувшегося на выручку Тревису. На сей раз он не отпустил обжигающий хвост огненной кометы — даже напротив, он уцепился за неё даже крепче, стиснув зубы и стойко перетерпев яростное её пламя. Воспоминания беспорядочным потоком хлынули в неподготовленный рассудок, и на секунду он чуть не ослеп; наконец, его пальцы разжались, и оглушенный Эшемаил остался один на один с собственной немилосердной памятью. В мире же не произошло ровным счетом ничего столь драматичного; лишь мужчина в сером пальто и с нетипичным крестиком на шее прикрыл на мгновение свои серые глаза, которые теперь внимательно и настороженно взирали на владельца магазинчика. Начинающему нервничать архивариусу начало казаться, что в этом мире падших и связанных с ними каким-то мистическим образом стало даже больше, чем обычных людей.

— Ты… правда отведёшь? Меня это… Тревисом зовут.   — Да, уверен, — с облегченной улыбкой кивнул мужчина, принимаясь копошиться в воспоминаниях Чарльза. Не таким уж это было и сложным делом, по правде говоря; воспоминания человека, некогда населявшего это тело, сейчас занимали куда больше места, чем его собственные воспоминания. Действительно, при жизни этот мужчина даже заходил как-то раз туда; интересовался предметами, которые могли быть прямо или косвенно связаны с церквями в этой области.  Но когда паренек протянул ему руку, он... заколебался. Сложно было определить по взгляду, о чем именно задумался этот человек, но почти показалось, словно он чего-то боится; словно, прикоснувшись к руке подростка, тот вместе со всем остальным миром рассыпется на тысячи осколков. Это длилось лишь несколько мгновений и рассеялось, словно морок, мираж. С улыбкой прикрыв глаза, мужчина спокойно пожал протянутую ему ладонь. — Очень приятно, Тревис. Зови меня... Чарли. 

Всё с той же печальной ухмылкой Тревис пожал плечами и медленно поковылял из парка.   «Ангелов не существует». Право, совершенно обыкновенные и соответствующие слова для мальчика, у которого не было ни дома, ни родителей, и которого только что жестоко избили двое взрослых мужчин. По факту, вздрогнувший и словно съежившийся Эшемаил не понимал, что резануло его сильнее — эти самые слова, или интонация, с которой они были произнесены.   Чарли в панике заметался, разрываясь между другим падшим — который, судя по всему, был в мире людей поболее его и, быть может, мог даже ответить на кое-какие вопросы, просто поговорить, на худой конец — и между пацаном, чей устало сгорбившийся силуэт плелся в сторону одного проулка, ведущего прочь из парка. Если ринуться следом, то он может подумать совершенно не то — Эшемаил не до конца осознавал, что именно не то, но воспоминания Чарли были в этом непреклонны. Но, признаемся честно, был ли у него выбор? Паренек был тем, кто его призвал, и у него была книга с душой его… с душой Азриэля.   — Погоди! — выпалил он, ринувшись вдогонку за мальчишкой. — Если… если тебе негде заночевать — я… мог бы отвести тебя в ночлежку. Моя… ну как «моя»… церковь, в которой я служу, содержит в крипте кафе и ночлежку для бездомных… не то что ты бездомный, конечно… Он с порывистым вздохом тряхнул головой, пытаясь привести мысли в порядок. Паренек не просто был его невольным призывателем — он также был обладателем книги, которая держала в себе душу его… душу Азриэля. Следовало мыслить логично — Чарли… Эшемаил не мог просто так оставить его на произвол судьбы. Но для этого нужна была причина, которая будет выглядеть достойной в глазах молодого паренька, ведь так?   — Я могу помочь отыскать магазин, который ты ищешь! — с неуверенной улыбкой предложил Эшемаил, уже мысленно готовясь к разгромному отказу и обвинениях в извращенности, с последующей необходимостью наблюдать за пареньком уже с крыш зданий. Кажется, у него ещё была в запасе какая-никакая сила для того, чтобы воплотиться в истинном своем облике… пусть даже одна лишь мысль о проявлении старой раны и потере неожиданно вернувшегося голоса пробуждала неприятные мурашки. — Кажется, я помню где-то поблизости такой…   Он не совсем понимал, откуда взялась мысль о последнем — несчастный мальчик его смертному телу в сыны годился — но здесь уж вопросы были не к нему, но к человеку, которому некогда принадлежало это тело. Чарли не был плохим, ни в коем разе, но…   Будь он целым, Эшемаила бы тут не было.

- Даже не отмазывайся и не говори, что это не так. И... может мы все уйдем отсюда? — Действительно, — мягко согласился Эшемаил, окинув озабоченным взглядом пошатывающегося паренька, рукавом вытирающего пузырящуюся кровь с челюсти и подбородка и пытающегося куда-то уковылять. Падшему самому были интересны, выразимся изящно, «детали» своего призыва и его причины, однако несчастный ребенок не выглядел как кто-то, кто в состоянии выдержать череду расспросов. Взгляд преподобного остановился на припорошенной снегом огненной шевелюре и глазах, блестящих от боли и настороженности. И в этот самый момент отвратительное, мерзкое и горьковатое чувство тягучей волной прокатилось по его телу, от самых кончиков пальцев до солнечного сплетения и низа живота. Порывисто хватанув ртом колкий морозный воздух, падший быстро тряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть зацепившегося за его загривок паразита. В глазах на какое-то мгновение вспыхнуло непонимание. Лишь краткая вспышка: в голове же кипящим котлом бурлила паника и ужас. Что это вообще было? Он лишь взглянул на паренька, ничего более! Почему у него… возникло давно забытое чувство, эмоция, которую он ощущал разве что… Разве при взгляде на Азриэля? Уже в который раз Эшемаил был вынужден повторить себе: сейчас не время. Он подумает об этом позже. Самую малость рассеянно покосившись на другого падшего, дабы убедиться, что эту вспышку ощутил только он, Эшемаил взглянул на паренька и сочувственно нахмурился. За исключением этого странного и безосновательного рывка головой с взъерошенными пшеничными волосами, ни единый мускул не дернулся на лице преподобного. Снег хрустнул под ногами преподобного, когда он приблизился к настороженно попятившемуся парню и, приподняв в воздух раскрытую ладонь — словно показывая, что оружия в ней не спрятано — и легонько положил её на плечо дернувшегося человека. Цепь, связывающая призвавшего и падшего, была крепка как никогда, однако этот молодой человек не имел ни малейшего понятия об этой связи и своей власти над действиями того, кого он призвал с инициативы Азриэля. Того, кто сейчас стоял прямо перед ним в потрепанном сером пальто. — Возможно, тебе следует вернуться домой, дитя, — аккуратно произнес Чарльз, взглянув прямо в глаза паренька. Тепло в груди дрогнуло, и небольшая его часть словно перетекла по руке к ладони, положенной на плечо готового рвать когти в любой момент парня. — Не стоит… искушать судьбу. Даже твой ангел-хранитель не всегда может за тобой приглядывать. Приметив скептически-насмешливый взгляд паренька, преподобный со смешком отнял ладонь от его плеча, быстро переглянувшись с другим падшим. — У всех такой есть! — абсолютная серьезность просто неописуемо нелепо граничила с мягкой улыбкой. Заметив явную неуютность рыжего от нарушения «личного пространства», преподобный тактично отступил на шаг назад. — Твой, например, наблюдает весьма пристально. Если ситуация покажется совсем нестерпимой, как, например, в этом случае… попробуй как-нибудь к нему обратиться? Неспроста говорят, что искренне верующие плывут «на своей волне»: этот приятель и вовсе выглядел самую малость пьяным. Шагал, впрочем, достаточно твердо для того, кто предлагал расправляться с бандитами молитвой «ангелу-хранителю». — Сможешь добраться до своего дома? — будничным тоном поинтересовался Чарльз, не подавая даже виду о том, то только что передал раненому ребенку часть своей силы.

— Боже, ты была права с самого начала — как же мы опустились.   Голос в голове рабису неожиданно смущенно прокашлялся. «Так скоро? Я думала, у тебя уйдет самую малость больше времени на то, чтобы признать это, — неуверенно заметила глашатая, тихонько хмыкнув. — Может, ты и не столь безнадежна». С учетом всего того времени, что она провела в бездне… похоже, глашатая не возлагала на её счет серьезных ожиданий. Почти обидно.

— Это… определенно не совсем то, что мне доводится лицезреть на постоянной основе, — растерянно прочистил горло священник, неуверенно приближаясь к лишь самому малость опаленному мужчине и пареньку с книгой, опасливо пятившемуся назад. Что характерно, в этом утверждении он не солгал и на сотую долю. В последние несколько тысячелетий всем, что он лицезрел, была лишь всепоглощающая, режущая пустота и сводящая с ума пульсация боли. Со вздохом покачав головой, он окинул рыжего пронзительным взглядом, всеми силами стараясь не глазеть слишком уж пристально на книгу, и с облегченным вздохом покосился на покрытого липким снегом словно водяной броней мужчину.  — Вы в порядке? — осторожно поинтересовался Чарльз, вопросительно изогнув бровь.  Чудной судьба плетет узор. Не прошло и пяти минут, как он уже встретился со своим призывателем, другим падшим, и даже парой людей, обладающих невосприимчивостью к его... специализации.  В голове всё ещё была каша, но он спешно пытался от нее избавиться, расставляя по своим полочкам мысли Чарльза и собственные размытые воспоминания. Вот только, к сожалению, с человеческой головой справиться не столь просто, как с исполинских размеров библиотекой и архивом: в последних он чувствовал себя, с учетом нынешнего своего общества, почти как нереид в воде, но сейчас... Он всё ещё не мог поверить в то, что так вот запросто смог заговорить! Эшемаил покачал головой в такт собственным мыслям. Не время, не место. 

— Мам? Пап?   «Похоже, из мамы и папы сделали цельного мамопапу. Который, тоже похоже, идет сдирать шкуру с того темногокожего, — озабоченно предположил голос глашатаи. — Знаешь, а вы действительно очень любили людей, а?»

О, Эшемаил прекрасно знал, что именно сейчас будет — чувствовал даже сквозь затуманивающие сознание воспоминания своего носителя, чувствовал буквально всей кожей и собственным духом. Волосы на голове зашевелились от нахлынувших, столь далеких и кажущихся почти чужими воспоминаний.   Вот он опять сердится — не нравилось, что я слишком уж тепло беседовал с Иермшаэль. «Твой голос», — говорил он, почти невольно поджигая мои крылья, — «должен принадлежать мне и только мне!». Я посмеялся тогда — малость, ведь, такая малость, — и пообещал… я пообещал ему... Пообещал ему свой голос.   Воспоминаний, предаваться которым не было совершенно никакого времени. — Бегите отсюда, и не возвращайтесь! Немедленно! — крикнул Чарльз, очень шустро пятясь назад. В голове пылающим клеймом шел незамысловатый отсчет до "взрыва", к которым он так привык и которые уже почти позабыл. Вот только в отличие от его крыльев, которые некогда печальной горсткой пепла осели на полу его прекрасного Дома, вряд ли это тело может восстановиться так скоро.  Он успел отойти ровно настолько, чтобы успеть выйти за пределы взрывной волны. Спиной почувствовав нестерпимый, яростный жар, резко обернулся. Краем глаза он заметил пожилую женщину, шустро и без оглядки скрывающуюся в переулке - лишь пятки сверкают. Облегченно вздохнул, поднял взгляд на пламя, вмиг растопившее заранее наброшенный на амбалов снег и теперь радостными искорками пляшущее на них одежде. — Азриэль... что же с тобой стало? — одними губами прохрипел Чарльз, беспомощно заметавшись, не зная к кому нужно ринуться первому - к другому падшему, который вроде как стойко вынес красновато-черную волну жара и теперь занимающийся спешным тушением, или же в рыжему пареньку, которому довелось побывать в самом центре.