Часть 1: Кармическая справедливость
Он наслаждался тишиной, покуда та длилась.
Немногочисленные пожитки, которые могли понадобиться в поездке, были аккуратно и опрятно сложены в старом чемодане с окованными бронзой углами и постоянно сбоящим замком, имеющим неприятную тенденцию открываться по собственной прихоти или, например, от случайного чиха. Ныне этот светоч прошлого настойчиво мозолил взгляд и с назойливостью голодного хищника пытался прогрызть себе путь сквозь кожу до его сердца. «Пора», говорил чемодан. «Ещё немного и ты опоздаешь».
Чарли со вздохом прикрыл потяжелевшие веки. Он действительно надеялся, что после этой поездки его проблемы со сном отойдут на второй план или, при идеальном раскладе, исчезнут с концами, но шансы на это были более чем призрачные. Сколько лет уже длится эта бессонница – десять, одиннадцать? Сейчас он чувствует лёгкую сонливость, но стоит попытаться уснуть – так всё перевернётся с ног на голову и в голове потревоженным роем будут гудеть мириады мыслей и рассуждений на тему вселенной и его места в ней.
Невзирая на крохотную возможность избавиться от своего недуга, с которым ему не помог справиться даже поход к врачу, которого столь пылко советовал ему Лемуэль и кто в итоге лишь высосал содержимое и без того не ломившегося от богатств потрёпанного портмоне со сбережениями, перспектива поездки в родную деревню ужасала его. Купленный билет на поезд «Арктическое солнце» в кармане тёплого пальто из серого твида колюче обжигал кожу прямо сквозь жилет и старую рубашку с разболтанным отверстием под пуговицу, которую давно следовало подшить. Он опустил взгляд на свои руки, вот уже в который раз запоздало вспоминая о своём намерении купить тёплые перчатки. Зима в Лондоне не была самой милосердной, стоит заметить.
Он сердито фыркнул на самого себя. И вот опять: теперь, когда ставки были сделаны, он опять начинал сомневаться в каждой мелочи и искать пути отхода. Может, всё же стоило послушать очень настойчивого совета отца и не пытаться наладить связь с дедом и оставшимися с ним родными? Абигейл слёзно просила его приехать, вместе с отцом или без него, и пусть на душе Чарли от её писем скребли кошки, он не мог не сомневаться. Отец был... всё ещё очень, очень зол.
В дверь постучали. С головой погрузившись в собственные мысли, мужчина не сумел сдержать изумлённого вздоха.
— Преподобный Чарльз? — раздался с противоположной стороны смущённый голос сестры Марии. — Вы ещё здесь? Разве вы не должны были уже отбыть?..
Слабо улыбнувшись и растерянно похлопав себя по коленям, он поднялся с кровати и взялся за ручку чемодана, напоследок оглядев скромное убранство своей комнаты. Прилежно заправленная кровать, шкаф с выставленными в строгом алфавитном порядке книгами, прикроватная тумбочка с включённым светильником и висящее над комодом, в котором он держал одежду, распятие. Здесь, невзирая на усилия светильника, всегда было немного темно; подземный уровень, на котором и находились кельи тех церковных служащих, кого судьба вынудила во всех смыслах этого слова жить в церкви, вносил свою лепту. Под самым потолком даже находилось небольшое вентиляционное отверстие, через которое так славно было слушать по вечерам хор или выступления оркестра.
Он действительно не хотел уходить. Но что же, не всё в жизни мы делаем по своему усмотрению! Взглянув на распятие и воздав короткую молитву, Чарли с глубоким вздохом повернулся и положил ладонь на ручку двери.
— Благодарю, сестра, — мягко улыбнулся он, с учтивым кивком взглянув в преисполненные беспокойства глаза пожилой женщины. Замявшись под её взглядом, он со смущённым смешком пригладил пшеничного цвета волосы. — Ну… мне пора, если я не хочу опоздать.
— Всё в порядке, преподобный? — тихо поинтересовалась Мария, сцепив ладони в замок и слегка склонив голову набок.
Пара шальных каштановых прядок с проседью выбилась из собранного на затылке пучка – удивительная деталь, с учётом щепетильности этой женщины относительно своего облика. Но говоря откровенно, он мог её понять – последняя неделя, проведённая в подготовке, была донельзя хлопотной и суетливой. Чарли порывисто кивнул и, попрощавшись, быстро зашагал по светлому коридору к лестнице, стараясь не обращать внимания на пронзительный взгляд Марии, совершенно точно ему не поверившей. Сложно было судить её за это: Чарли понимал, что женщина лишь беспокоилась за него, пусть и в свойственной ей манере.
Чуть ниже, где располагалась столовая для малоимущих, раздавались бодрые голоса и звон посуды; похоже, сейчас уже наступило время ужина, и ему следовало поспешить, если он не хотел опоздать на поезд. Быстро взбежав по лестнице и отрывисто кивнув поприветствовавшим его хористам, Чарли, на ходу поправляя ворот пальто, прошагал под канделябром мимо рядов скамей из тёмной древесины, обогнул сияющую золотом колонну из белого мрамора и, бросив последний, прощальный взгляд на ставшую ему домом церковь, перекрестился и с тяжёлым сердцем вышел на Трафальгарскую площадь.
Как и всегда в такое время года, темнело в Лондоне довольно рано. Снега здесь, как и во всех крупных городах, к сожалению не было, однако высоченная рождественская ель уже гордо возвышалась в самом сердце площади, сияющим маяком разноцветных огней озаряя путь спешащим домой прохожим и уличным зевакам, прогуливающимся по вечернему городу. Шмыгнув носом, он вдохнул леденяще-свежий зимний воздух и, поплотнее запахнув свой пальто, поудобнее перехватил ручку с чемоданом, с фальшивой бодростью зашагав вперед. С Его помощью всё будет хорошо: нужно было лишь взять себя в руки и отыскать толику решимости. Как там сказал однажды его брат? «Господь ненавидит нытиков».
Путь до Кингс-Кросса не занял у Чарли столько времени, сколько он просчитал: когда мужчина вылетел из такси, на поезд уже забирались пассажиры. Чарли едва не выронил свой чемодан, припустившись во весь дух к укоризненно покачавшей головой проводнице. К счастью, в этот раз судьба была благосклонна к запыхавшемуся святому отцу: его не только пустили на борт, но даже не выругали за опоздание. Уже закинув свой чемодан на верхнюю полку, мужчина с тоской воззрился на абсолютно пустое купе. Полное одиночество лишь сильнее расстроило - он бы точно не отказался от собеседника и, быть может, попутчика. Пожалуй, следовало как-нибудь точнее расставлять свои приоритеты в жизни. Лишь через несколько часов поездки, кажущихся вечностью, он наконец сумел расслабиться.
Зима на окраинах была чудесна — этого у безлюдных захолустий уж точно не отнять. Часто ли взирали из-за окон неумолимо мчавшегося навстречу своей судьбе поезда на густой, обильный снегопад, один взгляд на пушистые хлопья которого неумолимо и с невольным восхищением озадачивал? Словно Господь решил встряхнуть свою перину и ненароком вывернул её наизнанку, подняв белоснежные пёрышки в воздух? То-то же!
Так вот, прижимать ладони к стакану горячего, почти обжигающего чая и взирать на пролетающее перед глазами зрелище пляшущих снежинок — это чувство с особым оттенком. Чарльз с мечтательным вздохом улыбнулся и отвёл взгляд, уставившись в подрагивающую поверхность золотисто-рыжей жидкости в прозрачном стеклянном стакане. Кончики прижатых к стенкам, немеющих пальцев мучительно приятно покалывал идущий от него жар; мужчине начало казаться, что он может взирать на ряби, вибрирующие на поверхности целую вечность до самого конца времён, когда дверь в его купе с оглушающим щелчком распахнулась.
Чарли едва не пролил на себя чай, когда напротив него с размаху уселась заплаканная рыжеволосая женщина в белом плаще и с цветастым шёлковым платком на дрожащих плечах. Красивая, и это не могли скрыть даже опухшие от рыданий щёки и покрасневшие глаза: маленький, чуть насмешливо вздёрнутый нос, едва заметные веснушки по всему лицу, пушистые, пусть и коротенькие ресницы, превосходно сочетавшиеся с яркими зелёными глазами, напоминающими два гневно сверкающих изумруда. Он уже видел её — девушка в самом начале пути постучалась в его купе, очевидно, ошибившись, и коротко извинилась, не глядя ему в глаза и тут же скрывшись. Застигнутый врасплох преподобный не успел и слова вымолвить, когда вслед за презрительно скривившейся девушкой в его купе влетел запыхавшийся и очень, очень злой молодой человек.
— Не смей убегать в середине разговора! — гневно прошипел парень, грозно нависнув над дамой и с силой опустив руку на столик, отрезая той пути к отступлению. Чарли вздрогнул, когда из подпрыгнувшего от толчка стакана на его ладонь пролилось немного золотого кипятка.
Рыжеволосая гневно фыркнула и театрально отвернулась, скрестив руки на груди.
— Я бы не стала убегать, будь это разговором, а не твоими нескончаемыми нападками и хныканьем! — оскалившись, прошипела она сквозь белоснежные зубы. — Я не желаю терпеть твоих насмешек более!
Кажется, от злости парень вот-вот начнёт свистеть, словно закипающий на плите чайник.
— Нападки и хныканье?! Послушай меня, ты, неблагодарная мерзавка!..
Звонкий звук пощёчины наверняка можно было услышать даже в соседних купе. Парень, схватившись за щёку с радостно краснеющим следом удара, очевидно решил изобразить хамелеона и побагровел полностью, как настоящий томат. Нижнее его веко опасно дёрнулось.
— Ты посмела… — с гортанным рыком он склонился к побелевшей как мел девушке, выпучив глаза столь чёрные, что радужка почти сливалась со зрачком.
Он уже замахнулся, сжав руку в кулак, когда Чарльз, всё это время удерживающий на одном месте опасно подрагивающий стакан, отнял от стеклянной стенки обожжённую руку и, приложив её к губам, с нажимом прочистил горло. Парочка застыла как по команде, вытаращившись на него с совершенно ошарашенными взглядами. Убедившись, что внимание голубков сосредоточено на нём и на нём одном, Чарли мягко улыбнулся и кивнул растерянно моргающему парню на сидение рядом с собой.
— Не пожелает ли благодетельная чета присоединиться к одинокому святому отцу за стаканом чая?
Когда опешившая парочка переглянулась и, словно в замедленной съёмке, смиренно и необычно покорно разошлась в разные углы боксёрского ринга, мужчина с благодарным кивком протянул руку под столик и нажал на кнопку вызова проводницы, которую, по-честному, должен был нажать давным-давно. Но это, разумеется, было ни к чему: если он был уверен в том, что в силах полюбовно уладить спор этой парочки и помочь им — а он был уверен, — то его святой обязанностью было сделать именно это.
Разговорить поссорившихся голубков, с мрачными физиономиями глотающими принесённый проводницей чай, было не так легко, как могло показаться на первый взгляд. Благодушно улыбающийся Чарли сумел привлечь их внимание и ошеломить поведением, которое они точно не могли ожидать в столь деликатной ситуации, но на утепление прохладной обстановки у него ушло немало усилий. К счастью, упорство и мягкость, которые преподобный чередовал в общении с этими двумя, через некоторое время дали свои плоды: через какой-то час они уже с улыбками на лицах беседовали с охотно слушающим мужчиной, наперебой рассказывая о купленном юношей — имя которого было достаточно экстравагантным для этих краёв, — участке.
—…Чудесное место! — с гордостью известил Чарли Юрий, приосанившись и расправив плечи. — Двухэтажный дом с обустроенным под комнату чердаком и винным погребом, плодородная почва с небольшим грушевым садом…
— Прекрасное место для того, чтобы вырастить детей… — с мечтательным вздохом добавила девушка с красивым именем Элизабет. Во взгляде её, впрочем, была неприкрытая тоска: прикрыв свои зелёные глаза она, уже с печальным вздохом, потёрлась щекой о свой платок.
Юноша нахмурился и помрачнел, уставившись на свои колени. Чарльз взглянул на него проницательным взглядом и, сглотнув, неторопливо отпил из своего стакана.
— Уверен, у вас будут прекрасные дети, — мягко и вкрадчиво произнёс он, обращаясь к Элизабет.
Девушка распахнула глаза, воззрившись на него со смущённой и благодарной улыбкой. И пусть Чарли и улыбнулся ей в ответ, боковым зрением он всё же сосредоточился на юноше. Тот… тоже улыбался? Он смотрел на девушку нежно, с невыразимой любовью во взгляде. Это растрогало Чарли, и в то же время слегка озадачило. Значит, причина крылась в ином. Приободрившись, священник продолжил без какого-либо нажима в голосе:
— Да и собственный дом с участком даёт многие возможности. Я сам родился и вырос в отдалении от цивилизации — это гораздо лучший вариант, уверяю вас. Рядом с моим домом находилось озеро, и зимой мы катались там на коньках. Я и до сих пор люблю это дело, но… — Чарли тихонько рассмеялся, прикрыв глаза. Внезапно нахлынувшая ностальгия не входила в его планы, но слишком уж неописуемо сладки были эти воспоминания. Он обожал коньки, пусть возможностей покататься у него с каждым годом становилось всё меньше и меньше. — В городе это не так, — добавил он окрепшим голосом. — Там иная атмосфера, иные люди.
— Именно! — почти синхронно воскликнули его собеседники, тут же удивлённо заморгав и переглянувшись. Похоже, они не заметили, как дрогнул его голос на последнем слове — или же тактично не придали этому значения. Элизабет смущённо отвела взгляд в сторону и отпила чаю, в то время как Юрий с благодарным кивком продолжил: — Мы давно копили на такое место! Это… было непросто.
Эта нотка в голосе парня. Совсем как рыбак чувствует малейшую вибрацию водоёма перед ним и дрожь лески, Чарли почувствовал, как дрогнул его крючок. Следующий шаг был рискованным, но иных вариантов как таковых у него не было.
— Абсолютно согласен, — с необычайной лёгкостью согласился Чарли, откинувшись на спинку обитого кожей сидения. — В нынешние времена честным людям заработать просто неописуемо сложно.
Он не ошибся.
Элизабет вздрогнула и как-то съёжилась, словно желая казаться как можно незаметнее или даже исчезнуть, в то время как Юрий нахмурился и принялся упорно перебирать между пальцами складки своего рукава. Чарли улыбнулся одними уголками губ.
— Вы, случаем, не знаете, это купе для курящих? — вдруг поинтересовался преподобный, с деланным интересом оглядываясь в поисках нужного знака на стенах и над окном.
Элизабет, встрепенувшись, поспешно закивала.
— Да, все верно! — и, заметив, как Чарли принялся картинно хлопать себя по карманам, резко поднялась со своего места. — Благодарю вас за столь чудесное общество, преподобный, но… я не выношу запах табака. Пожалуй, я…
Она быстро переглянулась со своим возлюбленным и покосилась в сторону двери. Когда Чарли учтиво кивнул, девушка поспешно скрылась в проходе, с щелчком закрыв за собой сдвинувшуюся дверь.
Юрий, прочистив горло, попытался неуклюже подняться со своего места.
— Я, пожалуй… — неуверенно начал он, потирая шею. Чарли с хитрой усмешкой склонил голову набок.
— Тоже не выносите запаха табака, Юрий?
Тот замялся, нервно переминаясь с ноги на ногу.
— Это… — с сомнением в голосе начал он. Блондин со смешком покачал головой.
— Не тревожьтесь вы так, присаживайтесь. Я всё равно не курю.
Судя по выпученным глазам молодого человека и тому, как он медленно попятился к выходу, судьба даровала ему не самую лучшую долю — объяснимо и понятно, с учётом того, в каком мире они живут. Но усугублять совершенно не входило в планы Чарли.
— Прошу вас, я не желаю вреда. Лишь поговорить.
Парень моргнул, с мучительным выражением глядя то на дверь, то на ободряюще улыбавшегося преподобного. Он долго колебался, прежде чем со вздохом рухнул обратно на сидение, устало сгорбившись и сцепив ладони в замок.
— Что вам нужно? — грубовато, с неприкрытой враждебностью поинтересовался Юрий. Чарли невозмутимо отпил из своего стакана.
— Как я уже сказал, лишь поговорить. К тому же, в отличие от вашей чудесной возлюбленной, вы не допили свой чай.
Тот уставился на указанный стакан так, словно только что услышал безвкусную шутку или дурной каламбур. И, с какой-то комичной опаской покосившись на абсолютно спокойного святого отца, медленно протянул руку и взял со стола указанный, выпитый лишь на четверть, стакан.
— Вы ведь не англичанин, верно? — радостно поинтересовался Чарли, когда юноша, чуть поморщившись, отпил золотистую жидкость. — О, не смотрите на меня так. Англичанин никогда не оставит свой чай недопитым. Мы щепетильны в отношении чая как никто другой, понимаете.
Юрий прыснул против собственной воли, пустив пузыри на поверхности своего стакана.
— Превосходный напиток, — с картинным пафосом продолжал Чарли, приподняв свой стакан в воздух словно алхимик, разглядывающий чистоту эликсира в пробирке. — Простой в создании, подготовке и употреблении, доступный и принимаемый всеми, от бедняков до королевской семьи, да проживут они долго. — Он с притворным вздохом прикрыл глаза. — И если кто-то скажет, что один и тот же вкус может приесться, то ждёт его огненное озеро, ибо: «боязливых же и неверных, и сверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнём и серою».
— Странный вы человек, — тихонько хмыкнул Юрий, последовав примеру разглагольствующего священника и отпив из своего стакана. Чарли воззрился на юношу с победоносной улыбкой.
— А кто не странный?
На это Юрий не нашёлся, что ответить.
— А скажите честно, — неожиданно произнёс преподобный, улыбка сошла с его лица. — Вы бы её ударили?
Парень едва не поперхнулся.
— Что?! Разумеется нет! — возмущённо выпалил он прежде, чем успел совладать с рвущимися наружу словами. А когда выпучил свои чёрные глаза и закашлялся, словно пытаясь выдать свою реплику за неудавшуюся попытку избавить глотку от попавшей не в то горло жидкости, Чарли с мягкой улыбкой похлопал его по спине.
— Не волнуйтесь вы так, право. Как я уже сказал, мне лишь хотелось побеседовать, — напомнил он занервничавшему мужчине, отложив свой опустевший стакан на стол, где тот дожидалась своя подставка. — Мне лишь было тревожно насчёт того, насколько давно вы были готовы зайти в своей небольшой постановке. Мне радостно от того, что не настолько далеко.
Юрий едва слышно чертыхнулся; но, поймав вмиг посуровевший взгляд Чарльза, смутился и промямлил извинения.
— Но я не могу понять… чего вы пытались добиться? — с искренним любопытством поинтересовался святой отец, вопросительно изогнув бровь. Парень вытаращился на него почти удивлённо.
— Разве это не очевидно? — недоверчиво поинтересовался он. Получив отрицательный кивок, молодой человек с раздражённым вздохом взъерошил волосы. — У нас это отработанная схема. Мы с Лиззи отвлекаем внимание пассажира, а когда тот поднимается со своего места, дабы защитить её… ну, от меня… она проверяет его карманы на предмет ценностей. После этого я хватаю его за шкирку и выволакиваю из купе, ну, а там Лиззи…
Он смущённо потёр шею. Чарли с насмешливым смешком покачал головой.
— Ловко, — с плохо скрытым одобрением произнёс он. А когда Юрий уставился на него, словно на его глазах второе пришествие свершилось, преподобный как ни в чём не бывало задумчиво почесал щетину, — но почему я? Я так понимаю, ваша возлюбленная прошлась по другим купе, намечая потенциальных жертв, но почему именно я? Не то, что я чем-то лучше, но… — мужчина со смешком покачал головой, — У меня и брать-то нечего, даже пальто совсем потрёпанное и в заплатках.
Юрий, не сдержавшись, насмешливо фыркнул.
— В дорогу богатые одеваются только так, преподобный. Вы же не думали, будто умные люди из тех, что пользуются поездами, будут светить своим состоянием общественных местах, где их могут обокрасть… — он поджал губы и понуро опустил взгляд, — такие как мы.
Чарли проницательно взглянул в чёрные глаза паренька.
— У каждого за душой история и своя боль, — просто и с искренней верой в свои слова произнёс он, не улыбаясь более. — Не суди, да не судим будешь. Вы не кажетесь мне плохими людьми, которые наживаются лишь на чужом горе, Юрий. Что-то подсказывает мне, что такие славные ребята не от хорошей жизни промышляют таким способом.
Когда парень, насупившись, отложил свой опустевший стакан обратно на стол, Чарльз легонько положил ладонь на его плечо.
— Если… если у вас такая сложная ситуация, Юрий — я бы посоветовал обратиться в дом Господа. Уверен, вам могут там помочь. Не стоит заниматься…
— Мы пытались, — резко оборвал речь парень, не глядя опешившему мужчине глаза и стряхнув его ладонь со своего плеча. И, словно сразу же пожалев о своей грубости, он с виновато-насмешливой ухмылкой взглянул на Чарльза. — Не стану говорить о том, чего нам с Лиззи там наговорили — у вас уши в трубочку свернутся. Благодарю вас за попытку помочь, преподобный — правда, — но каждый, увы, сам за себя. Всего вам доброго.
Когда парень уже стоял в дверях, Чарли неожиданно для самого себя выкрикнул, впервые за весь этот год повышая голос:
— Если станет совсем тяжко… я служу в церкви Святого Мартина в-полях, Юрий. Я постараюсь помочь.
Парень закрыл за собой дверь, не обернувшись.
Чарли очень надеялся отсрочить этот момент как можно сильнее, всеми силами стараясь даже не смотреть на тумбочку, в которой он держал написанные дрожащей рукой письма Абигейл. Мысль о том, чтобы встретиться с нею и дедом лицом к лицу и взглянуть им в глаза вызывала у него слабую дрожь в коленках, и дрожь эта совершенно точно была не от предвкушения. Но теперь, глядя на перепуганную женщину и преисполненные брезгливого отвращения тёмные глаза деда, он с лёгким удивлением почувствовал лишь, как раскручивается тугой комок в его животе, который находился там все эти годы.
— Не смей приводить это отродье в мой дом! — громоподобно рявкнул дед, жутко выпучившись на съёжившуюся Абигейл.
Годы не были милосердны ни к кому из них – старик усох и стал казаться даже ниже, в то время как женщина, невзирая на не самый солидный свой возраст, почти полностью поседела. Руки у неё были жёсткими, словно покрытыми шероховатой корочкой – совсем не такие мягкие и нежные, как их помнил Чарльз из своего детства.
Дом, стоящий в отдалении от остальной деревни, пусть чистый и уютный, насквозь пропах болезнью и затхлым запахом сырости. Даже камин в гостиной, возле которого и стояло кресло-качалка деда, горел как-то вяло, словно через силу. Большущие, светлые окна были больше чем наполовину укрыты тяжёлыми занавесками, что создавало в и без того плохо освещённом помещении иллюзию кромешного мрака.
— Я не хочу враждовать, — с нескрываемой мольбой промямлил Чарли, примирительно протянув старику руку, — я пришёл попросить прощения, ничего более…
ХЛЕСТЬ.
Святой отец отшатнулся, с недоумением и болью в глазах прижав к груди ладонь, на тыльной стороне которой расцветал след от удара тростью.
— Не смей прикасаться ко мне, извращённый ублюдок! — с плохо сокрытым гневом угрожающе прорычал старик, пригрозив шарахнувшемуся мужчине тростью. — Как ты посмел сюда вернуться, после того как…
— Прошу, это я его попросила! — в отчаянии воскликнула Абигейл, заслонив собой скованного ужасом мужчину. Она болезненно поджала бледные губы. — Столько лет уже прошло, ты должен его простить!
На лице деда от гнева желваки заходили.
— Должен? — почти прошипел он, резко поднявшись со своего стула. — После этого, что эта тварь…
— Я…
—…которая никогда не должна была появляться на свет, сотворила?!
Старик с тяжёлым вздохом плюхнулся обратно в своё кресло, сгорбившись и сложив на коленях свою трость.
— Я считал, что он был славным ребёнком, — прохрипел он, дрожащей рукой прикоснувшись к своему лицу. За эту незначительную минуту он словно постарел ещё сильнее; морщины в уголках его предательски заблестевших глаз дрогнули. — Я катал его на своей спине, когда ты со своим муженьком сбежала из дома я его читать учил!
Что-то в груди Чарльза хрустнуло.
— Дедушка, я… — тихо начал он, сжав ладони в кулаки.
— Но то, что это… существо сотворило с Джулией… — старик с отвращением мотнул головой и отвернулся. — Я не позволю этому выродку и минуты пребывать в моём доме. Пусть катится прочь.
Абигейл, заламывая руки, с мольбой и опаской одновременно робко приблизилась к сгорбившемуся старику. Чарли, пребывавший в немом ступоре, безразлично заметил, что её одежда была далеко не в лучшем состоянии: платье пестрило заплатками и швами, испачканный передник, на котором уже не было видно изначального рисунка, висел на одной лишь петле. Да и в доме с того момента, как помнил он, не появилось ничего нового. Старые вещи поддерживались в порядке, но только и всего.
Они не бедствовали, но всё же уход отца ударил по ним сильнее, чем мог предположить Чарли из писем Абигейл. Мужчина, в светлых волосках которого ещё не успели растаять снежинки, опустил взгляд.
Ему не стоило здесь появляться.
— На улице уже темно. Вьюга надвигается, — тихонько пробормотала женщина, с мольбой глядя в глаза старика. — Пусть останется хоть на денёк…
— Нет. Можешь устроить ему лежанку в амбаре, мне плевать – я не позволю ему жить в этом доме, — хрипло отозвался дед, отворачиваясь к камину.
Абигейл опустила голову и попятилась назад, повернувшись и взяв вздрогнувшего мужчина за руку, словно маленького ребёнка.
— Идём, Чарли, — еле слышно прошептала женщина, не глядя ему в глаза. — Я… постелю тебе.
Чарльз кивнул с тупой покорностью в остекленевших глазах.
— Хорошо, мама.
Когда Абигейл ушла, на всякий случай оставив ему небольшой фонарик, Чарльз медленно сел на приготовленную ему лежанку, перебирая между пальцами гладкие чёрные бусины на своём розарии. Ни взгляд, ни выражение с момента его разговора с дедом не изменились совершенно: всё то же отстранённое, ничего не выражающее лицо с пустыми серыми глазами, в которых с идеальной точностью отражалась обстановка амбара. Здесь, если быть откровенным, не было так скверно и ужасно – ему доводилось спать и в худших местах, вроде древней, почти полностью превратившейся в руины заброшенной мельницы к югу от этой деревни. Ну как – «спать». Скорее провести всю ночь, не сомкнув и глаза, с тревогой наблюдая за шевелившимися в темноте сумрачными силуэтами и молясь о том, чтобы это были лишь крысы. Конечно, сейчас он знал, что его детские страхи были беспочвенны, и теми тенями не могло стать ничего кроме крыс, но ужас, сковавший тогда перепуганного мальчишку со взъерошенными пшеничными волосами и вечно разбитыми коленками, можно было поставить на одну полку с тем, что он ощущал сейчас.
Он не хотел… он не думал…
Чарльз подавил шероховатый, тупой спазм в глотке, в которую словно песка насыпали. Побелевшие от напряжения пальцы стиснули розарий так, словно он был единственной спасительной соломинкой. Страх, непонимание, и жгучий стыд не давали ему дышать. Он ведь искренне желал искупить свою вину, отдав всего себя служению Господу, невзирая на недовольство отца – единственного человека, который встал тогда на его сторону и который пообещал, что его ещё можно исправить. Что его ещё можно… вылечить.
Болезнь… был он действительно болен? Что, если дед всё это время был прав? Что, если ему действительно не стоило даже появиться на свет? В церкви говорили, что все достойны шанса на искупление. Он сам говорил это прихожанам, слушающим его, затаив дыхание, говорил и искренне верил в это. Хруст где-то в глубине груди лишь усилился; Чарли с тяжёлым дыханием высвободился из плаща и порывисто расстегнул те пуговицы, что ещё не были разболтаны, словно ему вновь стало жарко. Мужчина, чьи плечи начали мелко трястись, снова чувствовал себя ничего не понимающим, ошеломлённым и испуганным подростком, который не отдавал отчёт собственным чудовищным действиям.
Но что, если это было не так?
Когда кровь тихо, но настойчиво принялась капать на деревянный настил амбара, присыпанный золотистой, как его волосы, соломой, Чарльз вздрогнул, разжал кулак, в котором сжимал розарий, растерянно и с каким-то детским недоумением уставившись на бусинки и следы-полумесяцы, оставленные ногтями на ладони. И, неожиданно для него самого, волна злости и беспочвенного, казалось, гнева накрыла его с головой, застав врасплох и вынудив наполнить собою лёгкие. Он знал, что ему не стоило приходить сюда, знал с самого начала, но всё же пришёл – из-за чего? Из-за слезливых и жалостливых писем Абигейл, которую он даже в мыслях не мог матерью-то назвать? Из-за собственной совести, которая побитой собакой скулила на протяжении всех этих лет?
Чего он вообще ожидал? Что прощение деда позволит ему спать спокойно? Что слова старика, неспособного изменить свою собственную жизнь, могут изменить его собственную?
Он остановился. Злость и бессильная ярость, клокотавшая там, где в его груди раздавался хруст, постепенно утихала, оставляя после себя лишь до необычности мирную опустошённость. Он должен держать себя в руках. Это неправильные мысли, нехорошие. Совсем автоматическими движениями стянув с себя рубашку и высвободившись из ботинок, Чарли медленно опустила на устроенную Абигейл лежанку и, для дополнительного тепла укрывшись не только одеялом, но и своей рубашкой с пальто, прикрыл тяжёлые веки. Надеялся ли он уснуть? Хороша шутка. Но быть может, он сумеет немного подремать, перед тем как на рассвете размышлять, как добраться до местного городка, что вырос неподалёку на месте старой деревеньки. На том вокзале он может добраться обратно до Лондона.
У него… у него ещё был отец. И брат, путь последний и был сложным в общении человеком. Отец категорически запрещал ему приезжать в деревню к деду, но Чарльз надеялся, что всё обойдётся лишь парой ругательств и упрёков в духе «я же говорил». В конце концов, он был взрослым человеком и мог понять, ведь так? Чарли надеялся, что так.
За собственными мыслями, в которых он и провел всю ночь в перерывах между беспокойными метаниями в полудрёме-полуяви, он едва не упустил звук, который невозможно было спутать с чем-либо ещё и который почти невозможно не расслышать или услышать неверно. Короткий и отрывистый, ставящий жирную точку в конце даже самого длинного предложения. Чарли резко привстал на локтях, широко распахнув глаза.
Выстрел.
Одни и те же мысли вихрились в его голове беспорядочной колодой карт, когда мужчина второпях натягивал на себя одежду и трясущимися пальцами застёгивал пуговицы. Выстрел в такой близости никогда не был добрым знаком. Хищников в округе не водилось за добрый пяток миль, и пусть этот выстрел мог быть случайностью или нечаянно спущенным ружьём, этот вариант было затруднительно принять за истину. У деда был один старый револьвер и несколько патронов к нему – Чарли знал об этом лично, когда много лет назад тот угрожал пристрелить его, если тот не уберётся подобру-поздорову прочь от «его дома» – однако мужчина также знал, что старик ещё тогда, в прошлом, был слишком стар и слеп для того, чтобы прицелиться, как следует. Так что же говорить о настоящем?
Когда успевший накинуть лишь рубашку мужчина, щурясь от яркого для непривыкших глаз света и беспокойно оглядываясь, вышел в небольшой «предбанник» амбара, с усилием открыл двери амбара и был поприветствован резким и грубым ударом по лицу чем-то тяжёлым и определённо железным, он сумел лишь с изумлённым вздохом попятиться назад, упереться спиной в стену и безжизненной куклой сползти на усыпанный соломой пол. В серых глазах в равных пропорциях плескалась боль, непонимание и ужас.
Абигейл.
Она, столь неописуемо похожая на баньши, на Ла Йорону из мексиканских сказок, стояла в дверях, молча направив на него дуло револьвера, который она сжимала в обеих руках. Решимость красным угольком тлела в безжизненных, таких же серых как его глазах, потрескавшиеся, упрямо поджатые губы скривились, словно женщина увидела нечто отвратительное.
— Ты не представляешь, как долго я молила тебя и твоего отца вернуться за мной, — тихо и вкрадчиво проговорила она, неотрывно держа оцепеневшего сына на мушке. — И какой жестокой шуткой были твои слова о том, что ты прибыл… лишь попросить прощения у выжившего из ума старика, который тиранизировал меня на протяжении стольких лет, — она низко, звучно рассмеялась. — К счастью, теперь о нем можно не беспокоиться.
Чарльз не ответил: он молча взирал на направленное на него дуло револьвера, силясь выдавить из своей глотки хоть слово. По его скуле растекалась багровым цветком глубокая царапина, но мужчина и не заметил толком. Его связки словно атрофировались в один момент, его язык бесполезным куском плоти лежал во рту, неподвижный и мёртвый.
Его собственная мать.
Почему?
За что? «Лучше бы ты никогда не родился!»
Ему казалось, что он сходит с ума. Прежде тихий, но докучливый хруст в груди становился лишь громче.
— Твой отец ничем не лучше, — женщина глухо рассмеялась, слезы градом струились из больших, некогда прекрасных глаз. — Сказал… сказал, что я сама избрала свою судьбу, и что если ты вернёшься за мной, то он от тебя отречётся…
Отречётся… из-за этого?..
Человек, называвший себя преподобным Чарльзом, застыл восковым изваянием. Хруст в груди замолк окончательно, он услышал треск в собственных ушах, и наконец…
Оно сломалось. А Абигейл нажала на спусковой крючок.
…
…
Щёлк. Щёлк-щёлк.
Она приоткрыла тонкие бледные губы, растерянно опустила взгляд на оружие в своих руках, в одно мгновение ставшее куском бесполезной материи. Револьвер, сделав один, последний свой выстрел, ни много ни мало — в своего владельца — заклинил. Абигейл начинала понимать. Попятилась, сделала шаг назад, непонимающе и зло уставившись на ставшее негодным оружие.
Бесполезно.
— Нет… нет, не может быть… — еле слышно захныкала Абигейл, ковырнув ногтем деликатный механизм. Сейчас она была похожа на маленькую девочку, у которой отобрали её любимую игрушку. — Почему сейчас…
Чарльз, пошатываясь словно пьяный, поднялся с пола и порывистым шагом вошёл обратно в амбар, проигнорировав негодующий вопль за его спиной и новую волну щелчков. Трясущегося мужчину слабо волновала возможность того, что револьвер вновь заработает и позорно выстрелит ему в спину. Руки предательски дрожали, отказывались подчиняться; когда он всё же сумел натянуть свой жилет и пальто, схватившись побелевшими пальцами за ручку чемодана, Абигейл уже не пыталась выстрелить – лишь, шелестом опустившись на колени, глухо всхлипывала, спрятав лицо в своих ладонях.
Он порывисто прошагал мимо, ни разу на неё не взглянув. Тяжело дыша и вдыхая обжигающий лёгкие ледяной воздух, глотая залетающие в открытый рот шальные снежинки, он всё шёл и шёл, не оборачиваясь. Лондон. Он должен вернуться в Лондон. Чарли не желал думать о том, что прямо в этот момент в доме остывало тело его деда, который показывал ему, где на звёздном небе находится какое созвездие и как по ним ориентироваться, рассказывал зловещие, но такие интересные сказки о духах и призраках, которые некогда услышал сам от своего отца.
Он просто хотел убраться как можно дальше отсюда. Может, ещё не поздно, может, отец ещё не прознал. Может, у него ещё осталось хоть что-то.
Святой отец Чарльз грузно вывалился из какого-то мутного и явно не самого элитного клуба, название которого в его голове размыло дешёвым алкоголем и тупой, зудящей в подкорке болью. Листок бумаги, который передал озадаченной сестре церкви его брат, всё это время был стиснут в его ладони: он пил с ним, смеялся с ним, и жить будет тоже с ним. Умрёт, если понадобится, тоже с ним! Какая, в конце концов, теперь разница?
Привалившись спиной грязной стене с проглядывающей наружу кладкой крошащегося кирпича, Чарльз с тихим смехом прижал ладонь к своему лицу. Следовало сжать зубы покрепче и, подняв голову, идти вперёд, а не топить своё ничтожное «горе» в алкоголе. Есть люди, у которых и вовсе нет семьи, и что с того? Жизнь не кончилась, в конце-то концов. «Господь ненавидит нытиков»; так, кажется, сказал его брат?
Щепки переломленного надвое прутика, который столь противно хрустел в его груди, легко можно извлечь; стоит лишь отыскать хорошенького врачевателя душевных ран, в идеале – помоложе. Даже необязательно женщину. Опасно пошатнувшись, он едва не грохнулся на ступеньки перед чёрным входом в злачное местечко, низко и хрипло расхохотавшись.
Семья… да кому нужна семья? Они сами не понимали, что теряют! Он, собственно, сам не понимал, что же именно, но тот бармен был дьявольски убедителен. Мстительная горечь заклокотала в его голове, и без того кружившейся по спирали и параллелепипеду от всего этого алкоголя.
«Дьявольски». Он скривился. А может, стоило продать душу дьяволу? Тот наверняка высоко оценит душу смиренного святого отца, лишь самую малость запачканную ещё в начале своего пути. А многого взамен тот и не попросит: лишь то, чтобы его так называемая семья сама приползла просить прощения. Ведь… ведь… кому нужна семья?
Чарльз и сам не заметил, как злорадный смех постепенно перерос в рваное, еле слышное всхлипывание. Он спрятал своё лицо в ладонях и, сгорбившись на ступеньках почти в позе эмбриона, глухо зарыдал.
