Siegrun

Темы ток вручную а обсуждения похоже никак. Я свои темы выкинула в Таверн.

Свой резон «Вечным» Кючук-Кайнарджийским миром закончилась в 1774 году первая русско-турецкая война. К России отошли «прежние завоевания Петра», побережье Азовского моря, земли между Днепром и Бугом. Крым получил независимость от Турции, а на южном левобережье Украины вплоть до Кубани раскинулось Новороссийское наместничество. Федора Ушакова переводят в Санкт-Петербургскую корабельную команду и производят в капитан-лейтенанты. Радость служебного повышения была недолгой: Ушаков узнал, что невеста его выдана замуж и пребывает на сносях. Поддавшись на уговоры матери, она согласилась стать женой богатого греческого купца. До конца своих дней Ушаков будет любить эту женщину и заботиться о ее судьбе, а родившийся мальчик в будущем будет служить морским офицером под его началом. Назначение на борт фрегата «Северный орел», отбывающего в Средиземноморскую экспедицию, было очень кстати. Лишь море могло залечить «раненое сердце» молодого капитан-лейтенанта. Подобные экспедиции были часты. По поводу одной из них Екатерина II писала: «Ничто не свете нашему флоту добра не сделает, как сей поход: все закоснелое и гнилое наружу выходит, и он будет со временем круглехонько обточен». Завершился тот поход великим Чесменским сражением (5–7 июля 1770 г.), когда запертый в тесной бухте Эгейского моря турецкий флот – один из мощнейших того времени – был уничтожен полностью. Турецкие потери составили более 10 000 матросов и офицеров, палубы русских кораблей навсегда покинули… 11 человек. В честь победы была отчеканена серебряная медаль, на голубой ленте, с изображением горящего турецкого флота, над которым выбито короткое: «БЫЛ». Экспедиция, в которую отправился Ушаков, носила скорее учебно-тренировочный характер под прикрытием легенды – налаживания новых торговых отношений. Несколько военных фрегатов под флагами торгового флота, нагруженные товаром и со спрятанными в трюмы пушками должны были обогнуть Европу, пройти через Босфор и Дарданеллы и пополнить ряды только еще зарождавшегося Черноморского флота. Обязанностью «Северного орла», орудия которого блестели у всех на виду, было сопровождать «купеческий» караван и «решать проблемы» с пиратами всех вероисповеданий и национальностей: английскими, французскими, варварийскими, италийскими, корсиканскими, албанскими, – доходы от ремесла которых в те времена были сопоставимы с барышами от морской торговли. За время похода Ушаков оттачивает знание иностранных языков и заводит знакомства с зарубежными «коллегами». Когда надо, умеет рядиться в модное платье и знает толк в хорошем вине. Капитаны-иноземцы часто приглашают его погостить на свои корабли. Ушаков не отказывается и попутно составляет любопытные замечания: о высоте мачт, покрое парусов, о материале корабельных снастей и артиллерийских новинках или, например, о медной обшивке днищ английских и французских кораблей, делающей их более долговечными и быстроходными, нежели их русские аналоги. А потом охотно делится наблюдениями с членами отечественной Адмиралтейств-коллегии. В уютной гавани итальянского Ливорно Ушаков впервые взбегает на капитанский мостик своего собственного корабля – фрегата «Святой Павел». Приняв командование, он держит курс к Дарданеллам. Два раза пытались войти в Черное море русские фрегаты «Констанция» и «Святой Павел». Над кораблями развевался флаг торгового флота, товар из трюмов был давно распродан на константинопольских рынках, был загружен новый, а разрешения о проходе через босфорские укрепления турецкие чиновники все не выдавали. Турки заподозрили неладное. Надо признать: русские корабли не очень-то походили на купеческие суда. Особенно тот, под именем христианского святого и с неугомонным капитаном на борту, изнуряющим команду ежедневными экзерцициями даже на стоянках в порту. Утром, после молитвы, – отработка навыков постановки парусов, вечером – такелажное мастерство и ремонт корабля. Опытный глаз таможенника сразу замечал подвох: даже на военных судах не всегда встретишь подобную прыть личного состава, что уж говорить о торговых. Ушаков имел на то свой резон. Только для обслуживания парусов на фрегате имелось 140 различных тросов. Чтобы научиться «виртуозно играть на этой канатной арфе», необходимо постоянно упражняться в «музицировании». Но в случае с «канатной арфой» малейшая фальшь могла вызвать куда более серьезные последствия, чем гул и свист разочарованной публики, превратив незадачливых «музыкантов» в порцию свежего корма для рыб или удобрения для прибрежных рифов. А уж сколько радости доставит подобная «фальшь» врагу в пылу сражения!.. «Лучше пот, чем кровь», и Ушаков положил себе за правило ежедневно испытывать в тренировках себя и свою команду. Поэтому добираться на родину в 1778–1779 годах ему пришлось обратным путем – через Средиземное море, Атлантику и Балтику: турки наши «купеческие суда» в Черное море так и не пустили. «Почетный плен» По прибытии в Кронштадт Ушакова назначают командиром линкора «Святой Георгий Победоносец». А вскоре откомандировывают в Рыбинск и Тверь – контролировать поставки корабельного леса. Охотников нагреть руки на крупных госзаказах на Руси хватало всегда, Ушаков же давно зарекомендовал себя не только профессионалом во всем, что касается кораблей и моря, но и неисправимо честным офицером. Вот почему вспомнилась сразу именно его кандидатура, когда решалось, кого определить на пост главы комиссии по оценке качества древесины, поставляемой на судостроительные верфи империи. – Ну, барин!.. С таким не поблажишь, и такого не проведешь, не объедешь на вороных, – чесали затылки купцы и подрядчики – торговцы лесом. И уважительно соглашались со всеми его претензиями. Справившись с заданием, он возвращается в Петербург, где его ожидает новое назначение – принять командование придворными яхтами на Неве. Капитан прогулочной яхты самой императрицы – должность по тем временам блестящая. А Федор Ушаков откровенно скучал. Екатерина поднималась на борт редко, а когда поднималась, то в предвкушении увеселительной прогулки по тихим прибрежным водам Финского залива. Пересекший моря и океан боевой офицер Федор Ушаков, смиряясь, подчинялся монаршему соизволению. Чувство, что он «не в своей тарелке», не покидало Ушакова и на берегу. Светская жизнь и административная карьера его не прельщали. А когда друг и сокурсник по Морскому корпусу капитан Пустошкин попытался завербовать его в масонскую ложу, Федор Федорович ответил следующее: – Паша, дорогой друг мой, прошу тебя, не заводи никогда со мной разговоров о вступлении в ряды ваши. Я для себя твердо решил: играми бойких политиков не заниматься, в дворцовых интригах не участвовать, в тайные общества не вступать, всего себя посвятить Богу, царю, Отечеству и морю. Не проси меня, не уговаривай. Ты меня знаешь. Случай вызволил Ушакова из «почетного плена». Однажды, как всегда неожиданно, на пристани показалась золоченая карета императрицы, сопровождаемая пышной кавалькадой придворных. Екатерина II соизволила предпринять морскую прогулку до Петергофа. В первую ночь на корабле было тихо. Слишком тихо. Ушаков вызвал к себе дежурного офицера и начал отчитывать: «Почему не бьют склянки?!» Офицер отвечал, что один из придворных, дабы не нарушать монарший сон, приказал склянки отменить. Спокойствие августейшей особы для Ушакова было дорого всегда, именно поэтому он нес службу отменно. И склянки снова стали бить. Испуганная Екатерина выбежала из каюты. Успокоив императрицу, Ушаков провел краткий ликбез по морским законам и традициям. А склянки все продолжали бить, как полагается по уставу, каждые 30 минут. Наутро придворная свита смотрела на Ушакова как на обреченного. Но, словно ни в чем не бывало, сходя по трапу, Екатерина с улыбкой бросила через плечо: – Спасибо Вам за удовольствие, господин капитан. Через несколько дней Ушакова с должности все-таки сняли. Императрица рассудила, что толку от столь щепетильного офицера будет гораздо больше на палубе военного корабля. 15 сентября 1781 года Ушаков был назначен командиром 66-пушечного линкора «Виктор» и в составе эскадры Я. Сухотина отбыл в Средиземное море. На этот раз сопровождать караван настоящих торговых судов. Из похода Ушаков вернулся капитаном 2-го ранга и тут же возглавил опытный фрегат «Проворный», днище которого было обшито листами белого металла. Русская научно-техническая мысль не дремала и, вместо банального копирования иностранной технологии – медной обшивки, предложила собственную, более дешевую и надежную. Ушаков попал в группу капитанов-испытателей модернизированных судов. Эпопея «Дикий юг» Тогда главные политические и экономические события в жизни империи происходили на ее южных рубежах. Прошли те времена, когда обитатели плодородных малоросских земель жили в постоянном напряженном ожидании очередного набега ордынцев. Екатеринослав, Николаев, Херсон, Мелитополь, Мариуполь, Александровск, Ставрополь, Екатеринодар, Георгиевск… – один за другим вырастают города, в их окрестностях восходят богатые хутора и села. Множатся станицы, укрепляются русские форпосты на Кубани. Руководит грандиозной эпопеей освоения «дикого юга» Отечества правитель Новороссии граф Потемкин. Немцы, чехи, австрийцы по щедрому приглашению императрицы заселяют тучные причерноморские земли. С запада переезжают поляки, белорусы, евреи. Оседают здесь и бежавшие от османского ига болгары, черногорцы, словенцы и боснийцы. На русскую военную службу определяются албанцы-арнауты. Основной костяк поселенцев все же составляют русские и украинцы. Множество национальностей, взаимодополняя характеры друг друга своими уникальными качествами, иногда соревнуясь между собой и тем самым повышая общую эффективность, строили одну могучую страну. И в принципе каждый мог достичь в ней самых больших высот. Достаточно вспомнить, что влиятельнейшим государственным деятелем той поры, ставшим впоследствии канцлером Российской империи, был Александр Безбородко, уроженец малороссийского города Глухова (ныне в Сумской области Украины). А многие руководящие посты во флоте занимали сербы и греки. Об экономических успехах евреев и армян говорить нет надобности. И этот список достижений можно продолжать до бесконечности. Легко представить, как относилась к геополитическим успехам северных соседей турецкая сторона. Чиновники Блистательной Порты с трудом привыкали к виду свободно рассекающих воды «озера турецких султанов» (так называли они Черное море) судов под триколорным стягом. Им приходилось мириться с независимостью Крыма, усилением Кубани, постепенным отходом под протекторат России Грузинского царства. Появление напротив грозной османской крепости Очаков русской Кинбурн переполнило чашу терпения. Все чаще в Петербург приходят дипломатические депеши, содержание которых сводится к одному короткому предложению: «Турция готовится к новой войне». Не последнюю роль в поддержке этих приготовлений играли Англия и Франция. Людовик XV откровенно признавался, что «его задача – сделать все возможное, чтобы России стало хуже». Российские государственные мужи на этот счет не питали иллюзий. «Франция со всеми своими бурбонскими и к ним привязанными дворами, конечно бы, желала, не отлагая до завтра, всех нас потопить в ложке воды, если бы только возможность в том была», – писал Никита Иванович Панин графу Алексею Орлову. Англия продолжала плести паутину международных интриг в своем духе: развязывать войну всех против всех, да так, чтобы стоящий в сторонке Туманный Альбион преспокойно снимал «сливки» политэкономических выгод. В итоге новые корабли турецкого флота строились на французских верфях и вооружались английскими пушками; английские инструкторы учили турецких солдат палить из французских ружей. Под руководством западноевропейских инженеров возводились османские крепости. Две «просвещенные» державы одновременно решали свои внешнеполитические задачи и пополняли казну за счет «доходов от военпрома». Активизировалась и турецкая внешняя разведка: призывами к джихаду, оружием и золотом подогревались повстанческие настроения среди крымских татар. В 1778 году Россией была предпринята масштабная операция по переселению христианского населения Крыма, важную роль в которой сыграл А.В. Суворов, тогда командовавший всеми русскими войсками на полуострове и в дельте Дуная. Российские власти на крайне выгодных условиях предоставили в распоряжение православных крымчан земли вдоль северного побережья Азовского моря и обеспечили безопасный переезд. Так возникли города Мариуполь и Мелитополь с преобладанием греческого населения. Возле крепости святого Димитрия Ростовского в слободе Нахичевань обосновались армяне. Сейчас этот населенный пункт называется Ростов-на-Дону. Экономика Крымского ханства за считанные месяцы рухнула, лишившись фундамента – торговли и ремесел, которыми занимались в большинстве своем христиане. А отправиться в набег и пополнить казну награбленным добром теперь было себе дороже: за порядок в Крыму отвечал Александр Васильевич Суворов. В том же 1778 году он предотвратил высадку турецкого десанта в Ахтиярской бухте. Суворовская агентура сработала на отлично: когда тяжелые от войск корабли Гаржи-Мегмета подошли к берегу, их уже держали на прицеле пушки свежевозведенных береговых укреплений. Турецкие капитаны предпочли развернуться и уйти восвояси. А императрица пожаловала Александру Васильевичу в подарок золотую табакерку за блестящую операцию. «Подобной гавани, – описывает Суворов свои впечатление от Ахтияра, – не только у здешнего полуострова, но и на всем Черном море другой не найдется, где бы флот лучше сохранен и служащие на оном удобнее и спокойнее помещены были». Через четыре года в укромных ахтиярских водах бросили якоря и встали на зимовку русские фрегаты «Храбрый» и «Осторожный». Следующим летом «здесь 3 (14) июня 1783 года заложен город Севастополь – морская крепость юга России», – гласит надпись на памятном знаке в честь 200-летия города-героя, установленном на площади Нахимова. В честь основания города-крепости отлили медаль «Слава России», а морские силы на юге Отечества с тех пор именовались Черноморским флотом. В том же году татарский хан Шахин-Гирей отказался от власти и передал Крым под руку российской императрицы. Главной верфью нового флота стал Херсон. Расположенный в низовьях Днепра, недалеко от бухты Глубокая пристань, он служил адмиралтейским центром одновременно и Азовской, и Черноморской флотилий. Работа на херсонских эллингах поначалу не ладилась. Сдерживающих причин было множество: жаркие безводные степи кругом, тучи малярийных комаров – разносчиков болезни, нехватка строительного леса, а главное – рабочих рук. Многое еще предстояло сделать, чтобы превратить Херсон тот в город, который один высокопоставленный «интурист» назовет «вторым Амстердамом». Как глоток свежего воздуха горожане восприняли известие о скором прибытии 700 матросов и 3000 мастеровых во главе с капитаном 2-го ранга Федором Ушаковым. Но на подступах к главной южной верфи империи русского капитана 2-го ранга опередил враг. Враг, перед которым пасовали великие государственные деятели и военачальники той эпохи. Померяться с ним силами настал и черед Федора Ушакова. Источник: Русский навигатор, ч. 3

Подвиг первый «Схимник» – такое прозвище дали сокурсники Феде Ушакову за его принципиальное равнодушие к разгульным пирушкам и обществу легкомысленных женщин. Предельно насыщенная учебная программа Морского корпуса сочеталась с полнейшей свободой действий кадетов во внеурочное время. Не многие молодые дворяне находили в себе силы устоять пред соблазнами столичной жизни. Ушаков находил. Не имеющий знатных покровителей и богатых родственников, он отчетливо понимал: пробиваться в жизни придется самостоятельно и с Божией помощью. Поэтому, не растрачивая физического и духовного здоровья, он целиком отдался учебе, прерываясь лишь на посещение праздничных и воскресных богослужений. А на прозвище не обижался. Не обижались на Ушакова за его из ряда вон выходящее поведение и друзья-товарищи. Природная доброта Фединого характера и крепкое телосложение позволяли ему эффективно решать «проблемы межличностной коммуникации». Почти сказочный случай из жизни кадета Ушакова приводят биографы. Теплым весенним вечером 1763 года случился в Петербурге небольшой пожар. На одной из улиц горел обывательский домик. Как водится, поглазеть на зрелище собралась толпа зевак, были тут и гардемарины Морского корпуса, располагавшегося неподалеку. Пламя уже вырывалось из окон, а пожарных все не было. Но толпа реагировала спокойно: жильцы успели покинуть здание, прихватив с собой ценные вещи. Плакала лишь одна маленькая девочка: в доме осталась клетка с ее любимым снегирем. В панике о ней забыли, и теперь никто не пытался спасти несчастную птицу. Вдруг сквозь толпу протиснулся гардемарин, узнал, где находится клетка, и бросился в горящий дом. – Сгорит! Рехнулся парень! – заголосили бабы. Всеобщий вздох облегчения раздался через пару десятков секунд: – Жив! И клетку принес! Парня окатили холодной водой и хотели было осмотреть: не угорел ли. Но тот уже скрылся в толпе. Сокурсники бросились за своим героем, а он, наглухо закрывшись в «кубрике», в этот день больше не выходил и ни с кем не разговаривал. Встретили его лишь утром – за учебной скамьей… Математика, астрономия, кораблестроение, такелажное дело, картография, танцкласс – вот неполный перечень дисциплин, штудируемых кадетами. И, конечно, иностранные языки: французский, английский, немецкий – так как «и знание иностранных языков очень нужно для морского офицера, ибо морской офицер в своей службе имеет частые сношения с иностранцами и, кроме того, для достижения совершенства в своем искусстве должен читать иностранные книги о мореплавании, каких книг на русском языке, кроме самого малого числа их, вовсе нет», – объяснялось в методическом пособии того времени. Корпус был разделен на три класса, составляющих три роты. Переходили из третьего класса во второй, из второго в первый «по знанию». Не окончившие курса пополняли корпус морской артиллерии, портовые службы, научные экспедиции. В первом классе кадеты получали звание гардемарина («морского гвардейца» по-французски) и отправлялись на практику. Нередко это были суда иностранных компаний, бороздившие воды возле берегов Ост- и Вест-Индии и Америки. После практики и «за высокие успехи в учебе» гардемаринам присваивалось офицерское звание мичмана. В свое первое плавание Ушаков отправился на корабле «Евстафий» от Кронштадта к Гогланду. Погода была отвратительной, Балтику штормило. Гардемарин вдоволь смог насладиться всеми «прелестями» морского путешествия. Заплесневелая вода, вонючая солонина, подгнившие сухари. Выскальзывающая из-под ног, шатающаяся палуба. Суровый капитан, мужики-матросы и пудовый боцманский кулак, который тут у них, матросов, «главный учитель». А еще изнурительные нескончаемые вахты под завывание «мордавинда» – так русские моряки окрестили крепкий лобовой ветер. Вот когда вспомнились службы в родном Богоявленском монастыре. Благодаря им он умел выстаивать долгие часы, сконцентрировавшись на главном. И заступивший в ночную вахту Федор возносил молитвы в штормовое небо: лишь бы не сдрейфить, не растерять собранность и достойно дождаться ударов склянок – корабельного колокола. «Тот Богу не молился, кто в море не ходил», – тогда он проникся этой старинной моряцкой поговоркой. И вот на нем уже новенький зеленый кафтан мичмана, он стоит перед строем выпускников Морского корпуса. Плац залит слепящим майским солнцем, хлопает на ветру Андреевский флаг, левая рука Ушакова лежит на Евангелии: «Аз, Феодор Ушаков, обещаю и клянусь Всемогущим Богом пред святым Его Евангелием в том, что хощу и должен Ея Императорскому Величеству моей всемилостивейшей государыне императрице Екатерине Алексеевне, самодержице, и Ея Императорскаго Величества любезнейшему сыну государю цезаревичу и великому князю Павлу Петровичу, законному всероссийского престола наследнику, верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови… В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий!» Совсем скоро в составе команды трехмачтового транспортного судна под названием «Наргин» мичман Ушаков вышел в открытое море. Предстоял долгий путь: через северные моря, вокруг Скандинавии к городу русских корабелов, богатейшей торговой пристани империи – Архангельску. То была отличная школа. Суровый корабельный быт и ледяные шквалы норд-оста закалили молодого офицера, помогли обрести спокойную уверенность и реальный опыт. Без свежего морского ветра ему уже плохо дышалось. Изучение ролей Начало карьеры Ушакова совпало с воцарением Екатерины II. С места и в карьер императрица предалась реформаторской деятельности. Возрождение флота было, как сейчас принято говорить, одним из приоритетных направлений инновационной политики государства. Немка по происхождению, Екатерина II выражалась яснее и гораздо более по-русски: «Флотская служба знатна и хороша, то всем известно, но, насупротив того, столь же трудна и опасна, почему более монаршью милость заслуживает». В Петербурге, Кронштадте, Ревеле, Архангельске – в главных портах и верфях империи – закипела работа. Стремительно увеличивается численность судов торгового флота, одна за другой снаряжаются научные экспедиции на поиски новых земель и морских путей. Под монаршим лозунгом «Чтоб флаг наш везде надлежащим образом уважен был» обновляется военный флот. Попутно увеличивается жалование морского офицера, повышается его статус в обществе. Начиная с середины XVIII века взоры российских государственных стратегов все чаще обращаются к южным границам империи. С одной стороны, манят колоссальные экономические и геополитические перспективы выхода к Азовским и Черным морям. С другой – со стороны Дикого поля вновь повеяло угрозой. 14 октября 1768 года Турция объявила войну России. Находящаяся в вассальной зависимости от Османской империи Крымская орда огненным вихрем пронеслась по малоросским землям. Из-под одного только Харькова было угнано в плен 20 000 человек мирных поселян. Участвовавший в набеге французский барон Франсуа де Тотт, представлявший Версаль в Бахчисарае, так описывает эти события: «Головы русских детей выглядывали из мешка. Дочь с матерью бегут за лошадью татарина, привязанные к луке седла. Отец бежит возле сына на арканах… Впереди нас бегут угоняемые волы и овцы. Все в удивительном движении, и уже никто не собьется с пути под бдительным оком татарина, сразу же ставшего богачом». Несколько недель спустя «прилавки» рабовладельческого рынка Кафы (будущей Феодосии. – Д.И.) ломились от «живого товара» из русских земель. «Лучшая защита – наступление», поэтому на Особом военном совете при императрице решено было вести войну на многих направлениях сразу – Молдавия, Валахия, Крым, Кавказ, Балканы, Архипелаг. Нужно «подпалить турецкую империю со всех четырех углов» – поставила цель императрица и выпустила на волю своих «орлов»: Паниных, Голицыных, Орловых, Чернышевых, Румянцева, Потемкина… 6 марта 1769 года русские войска вновь овладели Азовом и Таганрогом. Когда-то здесь сгнил петровский флот. Петр I планировал присоединить Крым к России и даже сделать Азов столицей империи. Но Прутский поход 1711 года закончился неудачей – потерей завоеванных земель и едва зародившегося южного флота. Екатерина II, проведя «работу над ошибками», предприняла вторую попытку. Пешие артели мастерового люда, кареты и брички с инженерами-судостроителями и откомандированными офицерами потянулись к воронежским верфям, где стартовало строительство первых кораблей нового Южного флота России. Затем их сплавляли по Дону к Азовским берегам, где они становились на рейд у попутно возводимой крепости Таганрогского порта. Возглавлял так называемую Донскую экспедицию контр-адмирал Алексей Наумович Сенявин. Впервые будущий контр-адмирал зарекомендовал себя во время Семилетней войны (1756–1763) при взятии крепости Кольберг – пожалуй, самой эффективной совместной операции русской армии и флота в тот семилетний период. Под его командованием фрегат «Святой Павел» сделал бесстрашный рейд вдоль крепостных стен, посылая ядра и уничтожая прусские фортификации. Сенявин был контужен, но из боя не вышел. Прошло время, когда долгом Сенявина было уничтожение вражеских укреплений и флота, теперь он созидал морские силы Отечества. Зимой 1769 года в его распоряжение прибыл мичман Федор Ушаков. Перед самым отъездом из Петербурга на квартире однокашника по Морскому корпусу Федор встретил девушку. Миловидная и скромная, она просила его передать письмо своей матери, проживающей в Воронеже. Она не успела договорить, а Ушаков уже был согласен. Он узнал в ней ту девчушку, для которой спас на пожаре снегиря… Но времени предаваться амурам у Ушакова не было. Неугомонный Сенявин не давал продыху ни штатским, ни военным. От Таганрога до Воронежа, от Воронежа до Азова мотался он в своей кибитке: проверяя, наказуя, поощряя, воодушевляя. – Поостереглись бы, Ваше превосходительство! Не дай Бог отряд турок аль татар в степи повстречаете, – переживали штабисты. – Мне флот строить надобно, а не ждать, пока война кончится, – бурчал в ответ контр-адмирал. И, заметив подле себя Ушакова: – Вот что, Федор, встань-ка на Кутюрьме (река близ устья Дона. – Д.И.) дозором: не дай Бог турки две шлюпки пришлют и весь флот наш пожгут. Считай, приказ тебе до осени. Ну, давайте с Богом за дела! Командуя прамом – плоскодонным парусным судном, вооруженным пушками крупного калибра для действия в прибрежных районах, – под № 5 Ушаков охраняет устье Дона. В стычках с турецкими диверсантами он получает боевое крещение. Лейтенантские погоны ложатся на плечи Ушакова летом 1769 года. После он руководит транспортными судами, доставляет провизию и лес в отстраивающийся Таганрог. В это время из Петербурга переезжает в Воронеж та молодая особа, побывать почтальоном которой Ушаков посчитал за подарок свыше. Молодые встречаются и решают обвенчаться. Но долг службы заставляет отложить свадебные приготовления. Весной 1771 года состоялась дебютная баталия Азовского флота. Корпус генерал-майора А.П. Щербатова армии князя В.М. Долгорукого ведет наступление со стороны Геничи и Арабата (сейчас это всем известные курортные места Азовского побережья: г. Геническ и так называемая Арабатская стрелка. – Д.И.) в тыл турецким войскам, находящимся в Крыму. Флот Сенявина поддерживает наступление. Более 40 судов и галер у Еникале (турецкая крепость на берегу Керченского пролива. – Д.И.) насчитал Сенявин, глядя в окуляр своей подзорной трубы. И повел эскадру на сближение. Османы дрогнули сразу. Чего-чего, но только не ощетинившихся пушками кораблей под Андреевским флагом ожидали они встретить на Азовском мелководье. За удивлением последовал страх: не приняв бой, турки отступили. «Удивятся они и еще больше, как увидят на Черном море фрегаты и почувствуют их силы», – ликует Сенявин в письме графу Чернышеву от 23 июня 1771 года. Встав на рейде у Еникале, русская эскадра вступила «сполна во владение Азовским морем». В последующие годы Федор Ушаков курсирует вдоль крымских берегов. На палубном боте «Курьер» он выполняет посыльные поручения, швартуясь к причалам Керчи и Кафы. Командуя 16-пушечниками «Модон» и «Морея», добывает разведданные, предотвращает высадку десанта, поддерживает с моря оборону первой русской морбазы в Крыму – Балаклавы. Ушаков тщательно изучает черноморский театр военных действий. Вскоре ему предстоит играть на нем главную роль. Да так, что рукоплескать ему будет вся Отчизна. Даниил Ильченко 28 мая 2012 года ОРИГИНАЛ

Часть 1 Перештудируйте всю историю мирового флота и вы не найдете биографии блестящей. Поражая современников своей религиозностью, 44 года отдал он морю, так что запахи соли, пороха и ладана смешались для него в одно ни с чем несравнимое благоухание. Более 40 баталий провел он с превосходящими силами противника и не потерпел ни одного поражения. Не потерял ни одного корабля и не сдал в плен ни одного матроса. В зените воинской славы его имя наводило маниакальный ужас на неприятеля и сражения заканчивались с неизменным однообразием – паническим бегством врагов Андреевского фалла. При жизни признанный воинский гений он получал великие дары, почести, награды от правителей мира сего, чтобы на исходе своих лет покинуть высший свет, раздать богатства нуждающимся и поселиться в скромном домишке вблизи монастыря. И уйти в вечность налегке и с чистым сердцем. Все это – наш святой и праведный воин, адмирал флота российского Федор Федорович Ушаков. Он не оставил после себя мемуаров, дневников, записей. Наверное, не придавал своей персоне особого значения. Не было у него и родовитых приятелей, сохранивших бы личную переписку. Судить потомкам о своем жизненном пути Федор Федорович предоставил нам по воспоминаниям сослуживцев и сухим записям в казенных бумагах: приказам, распоряжениям, отчетам, рапортам. То есть - по реальным делам. «Не-е батя, я бы во флот пошел…» Каким именем назвать своего третьего сына у четы Ушаковых сомнений не было. 13 февраля 1745 года приходилось экватором между празднованием памяти воинов-великомучеников: Феодора Стратилата и Феодора Тирона (память 8 и 17 февраля). Крестили Федю за три версты от родного села Бурнаково Романовского уезда Ярославской провинции в приходе храма Богоявления-на-Острову на левом берегу Волги. Это за тысячи километров от ближайшего моря. Но название храма, близость вод могучей реки и весело озаренный свечами лик святого Николая, «по морю плавающих управителя», несказанно сокращали расстояние. Отец, Федор Игнатьевич Ушаков, совсем недавно ушел в отставку сержантом лейб-гвардии Преображенского полка. Он энергично взялся «поднимать» хозяйство своего небогатого имения, всего на 15 изб, и крепко - за воспитание сыновей. «Великий Петр все умел делать своими руками, мало спал и постоянно учился», - было воспитательным кредо отставного преображенеца. К 14 летам его сыновья (всего их было четверо + дочка) сносно плотничали и столярничали, умело обращались со сбруей и соревновались в меткости стрельбы из ружья, а дремучие ярославские леса стали для них родной стихией. Иногда, для более добросовестного усвоения материала, Федор Игнатьевич не стеснялся применять издревле проверенное и надежное средство - розги. Прочие науки, грамоту и счет, мальчишки постигали в мужском Островском Богоявленском монастыре. Добрая и набожная маменька Параскева Никитична очень любила своего Феденьку. Но это нисколько не мешало ему ходить с сельским старостой на медведя с одной лишь рогатиной наперевес. Адмирал Ушаков будет с радостью и в деталях вспоминать о подобных вылазках, особенно в беседе с иностранными коллегами – исключительно в дипломатических целях. Ярославская земля – перекресток святых путей России. Кто-то шел на юго-запад поклониться мощам Преподобного Всея Руси в Троицко-Сергиеву лавру, через Борисоглебск и Переяславль-Залесский. Кто-то отправлялся «спасться» в суровые северные края через Кирилло-Белозерск и Холмогоры к могучим стенам Соловецкой обители. А кто-то возвращался из Костромы, земель Романовых - с востока. Странствующие иноки и богомольцы были частыми гостями в доме Ушаковых. И бывало, малышня рассаживалась по лавкам и до поздней ночи слушала рассказы доброго монаха. Про приключения удалой богатырской троицы, и про святого и благоверного князя Дмитрия Донского, по благословению преподобного Сергия Радонежского, освободившего Русь от ига басурманского. Про двух витязей-иноков Ослябю и Пересвета, сразившего грозного Челубея и положившего «душу свою за други своя» на поле Куликовом. Про святого князя Александра Невского разгромившего шведских и тевтонских рыцарей, и славных купца Минина и воеводу Пожарского, прогнавших из Москвы ляхов, литвинов и прочих латинян-супостатов, и положивших конец смутному времени. Таковы были супергерои маленького Феди Ушакова. Но не только. На волжском берегу, на холме возле монастырских стен от апрельских дней до первой шуги по ночам горел большой маяк-костер. За многие километры вверх и вниз по течению реки его отблеск узнавали местные кормчие и загодя правили навигацию лодок, барок, каюков в стороне от опасной отмели, намытой за церковью Богоявления. Следил за маяком бывший канонир петровского флота, дед Василий. Говаривали, что сам первый Император Всероссийский, некогда путешествующий по Волге, лично повелел Василию жечь здесь костер для «ориентации судов». Как бы там ни было, но ежегодные три рубля золотом из местной казны выплачивались «старому морскому служителю» исправно. Юный Федор Ушаков был частым помощником деду Василию. Еще чаще - благодарным слушателем. - Деда, расскажи, како ты при Гангуте сражался, како шведа пленял, - донимал старого морского волка любопытный паренек. И, попыхивая трубкой, дед Василий начинал всегда однообразно, попутно присочиняя все новые и новые подробности. Никогда не видевший моря Федя, проникновенно слушал о дальних походах, бурях и сражениях, о приключениях исключительно смекалистых и смелых русских моряков, «в огне не горящих и в воде не тонущих» и обладающих абсолютным иммунитетом от всех мыслимых и немыслимых вражеских козней. И воображение уносило его вместе с искрами и клубящимся дымом путеводного огня высоко-высоко. Гораздо выше макушек исполинских корабельных сосен, которыми так славятся ярославские леса. В те времена отцы дворяне мечтали для своих сыновей службы в сухопутных войсках. И потому что главные сцены театра военных действий проходили на суше, и потому что с кончиной Петра I флот пришел в упадок. Флот «больше боялся свежего ветра, чем неприятеля», - исчерпывающая характеристика его состояния середины 18 века. Поэтому Ушаков старший, планировавший определить Федора в Преображенский полк, был удивлен реакцией сына: - Не-е, батя, я бы во флот пошел… - Да кто же тебя надоумил сему? - Волга, - отвечал сын. – Я быстрее всех плоты вязать научился, плавать и под водой сидеть дольше всех с камышиной могу и гребу без устали. Вот все ребята наши и соседские меня морянином и именуют. - Поди, дед Василий голову заморочил… - поворчал Федор Игнатьевич, но спорить не стал. Действительно, почти все свое свободное время мальчишка пропадал на Волге, а отцовская лодка давно перешла в его негласное и нераздельное владение. В возрасте шестнадцати лет Феодора вместе с братьями повезли в Петербург - представить в герольдмейстерскую контору для смотра. "Российской грамоте и счету обучен... желает-де он, Феодор, в Морской кадетский корпус в кадеты", - записал чиновник герольдии. На радостях отец повел сыновей по местам своей гвардейской молодости, а матушка с дочкой отправилась по столичным магазинам. Договорились встретиться позже, у ворот Александро-Невской лавры. Здесь, в рядах монашеской братии, служил Богу брат Федора Игнатьевича, родной Федин дядя – Иван Ушаков. О нем часто вспоминали в семейном кругу, его биография была предметом спора, восхищения, назидания. Скажи-ка дядя Иван Ушаков поступил на службу в Гвардейский Преображенский полк при императрице Елизавете Петровне. Полк личной охраны самой Императрицы – трудно себе представить более успешное начало карьеры молодого человека того времени. Торжественные выезды, роскошные балы… статный, остроумный гвардеец Ушаков пользуется успехом у товарищей и дам. Чин капрала он получает без особых затрат времени и сил. Один вечер изменил все. В разгаре очередного блестяще-помпезного торжества, прямо на глазах у Ушакова от сердечного приступа умирает его сослуживец. Несколько минут блиставший на публике красавец-офицер, вдруг хватается за сердце и в судорогах валиться на паркет бальной залы. И уже невозможно что-либо когда-либо изменить. Даже покаяться. Зыбкость, мимолетность и, в конечном счете, абсурдность земного человеческого счастья в один момент стала для Ивана Ушакова настолько очевидна, что уже на следующий день он отпускает слугу, снимает мундир, надивает холщевую одежду и отправляется на поиски счастье настоящего – царства Божия. Первой остановкой был берег Северной Двины. Три года живет он в ветхой келье в глуши Поморских лесов. Терпит голод и холод, одному Богу поверяя свои мысли. Изредка посещает соседние селения, прося подаяние на самые необходимые нужды. Местный жители относились к нему подозрительно: о своем прошлом умалчивает, никаких документов при себе не имеет. «Беглый или раскольник», - резюмировали поселяне, схватили и поволокли пустынника в Архангельск на суд и расправу. От тяжких побоев Иван очнулся на полпути у обочины, где его бросили почему-то резко охладевшие к «правосудию» миряне. Он не отчаялся, он знал, что с аналогичных событий начинались жития многих православных подвижников. Поблагодарил Бога и отправился на юг. В Площанской пустыни Орловской губернии его опять ждала неудача - с мирской точки зрения. Настоятель не дал кельи, а попутный воинский наряд «повязал», как беспаспортного. В чистосердечные признания о гвардейском прошлом, естественно, никто не поверил. Меньше всего этот изможденный бродяга был похож на придворного офицера. Но великосветская речь и знание французского дали о себе знать лучше всяких документов. Ивана Ушакова повезли в Петербург. И вот он опять стоит перед Императрицей, но теперь не в золоченом мундире, а в худой власянице. - Зачем ты ушел из полка моего? – на удивление ласково спрашивает государыня. - Для удобства спасения души, Ваше императорское величество, - с кротостью отвечает Иоанн. - Не вменяю тебе побег в поступок, жалую тебя прежним чином, - продолжает Государыня, - вступай в прежнее звание. - В начатой жизни для Бога и души моей, Ваше Величество, до конца пребыть желаю, а прежней жизни и чина не желаю, - непреклонен Ушаков. - Для чего же ты тайно ушел из полка? Когда к такому делу вознамерился, то и от нас мог бы быть отпущен. - Если бы тогда просил я об этом Ваше Величество, то не поверили бы Вы мне, молодому, что смогу понести сие иго. Ныне же, по убогом моем искусе, утруждаю Ваше Величество единственной просьбой – дайте мне умереть монахом. Матушка Императрица повелевает отправить его в Александро-Невскую лавру. После годового искуса, в ее августейшем присутствии дворянин Иван Ушаков стал иноком Федором, в честь святого благоверного князя Феодора, Ярославского чудотворца (память 19 сентября). Напоследок, находчивая Елизавета Петровна придумала своему бывшему гвардейцу послушание – стоять у кружки для сбора подати. За этим занятием и застала своего родственника семья Ушаковых. - Вот и хорошо, что пришли в храм Божий помолиться, - как будто и не расставались, приветствовал их молодой монах. – Пойдемте в келью, там покойнее. В углу – образок с лампадкой, в другом - сбитый из досок топчан. Холодно и пусто. Инок Федор в ответ на град посыпавшихся вопросов, смиренно рассказывает о своих приключениях. - Кем же ты будешь после геральдического смотра? - вдруг спрашивает он у своего маленького тезки. - Морским офицером, - немного смутившись, отвечает тот. - Всякая служба Богу угодна, - продолжал дядя. – В миру будешь жить, отрок, а он бывает жесток и не справедлив. И моя судьба может послужить тебе укором… И немного помолчав: - Чтобы на путях твоих были свершения великие. Думай же всегда о Боге, о ближних. А еще кто о ближнем не радит, тот, наверное, и веру нашу отвергает. Люби человеков, с коими будешь, и ждет тебя победа… Федя слушал и запоминал. На всю жизнь. Было что-то общее у этих двух: молодого парня и молодого монаха. Оба вступали в новую жизнь, оба готовились к ратному делу. Один на поле духовной брани и за свои победы будет прославлен как преподобный Федор Санаксарский. А другой… Другой только поступил в Морской шляхетский кадетский корпус. Шел 1761 год. Даниил Ильченко 24 мая 2012 года ОРИГИНАЛ

Часть 2 Через четыре года Суворов отправился в Польшу – подавлять восстание Костюшко. Спустя 42 дня его руководства войсками, 23 октября 1794 года, Варшава капитулировала. Бой за Прагу – предместье польской столицы – был страшен: солдаты не знали пощады. В их памяти были свежи здешние, полугодовой давности, события, когда мятежники буквально вырезали русский гарнизон, убивая их безоружных соотечественников даже в церквях. Видя безудержное ожесточение войск, Суворов приказал поджечь мост через Вислу, ведущий в центр города. Этим он спас столицу Польши от полного разрушения. И удостоился от имени варшавян и городского магистрата подарка – золотой табакерки с надписью: «Варшава – избавителю своему». Суворов называл этот дар самым неожиданным сюрпризом после штурма. Заняв город, Александр Васильевич вскоре освобождает 829 пленных польских офицеров и подписывает амнистию всем остальным участникам восстания. Многие были снабжены подъемными деньгами. «…я проливал кровь ручьями, – говорил он в минуту откровенной беседы с рисовавшим его портрет живописцем Миллером. – Содрогаюсь. Но люблю моего ближнего. Во всю жизнь мою никого не сделал несчастным. Ни одного приговора на смертную казнь не подписал. Ни одно насекомое не погибло от руки моей…» «Весьма щадить жен, детей и обывателей…», «безоружных, женщин и детей не трогать», «не обижай обывателя: он тебя поит и кормит», «солдат не разбойник», – пожалуй, самые распространенные суворовские приказы и наставления. Но в отношении настоящих врагов он не питал сентиментальных иллюзий: «Человек, любящий своих ближних, человек, ненавидящий войну, должен добить врага, чтобы вслед за одной войной не началась другая». Конец XVIII века, французская армия во главе с Наполеоном победоносно вторгается в Италию. Англия, Турция, Неаполитанское королевство, Россия и Австрия, владеющая в то время Италией, объединяют свои усилия в противостоянии французам. Польщенный Павел I удовлетворяет просьбу иностранных военачальников – назначить во главе союзных войск «знаменитого мужеством и победами» Суворова. «Достаточно этого чудака в белой рубашке просто возить и показывать войскам, и победа будет обеспечена», – говорили тогда австрийские генералы. Для самого Суворова назначение главнокомандующим сулило исполнение давней мечты. Пристально следя за успехами молодого Наполеона, он нередко приговаривал: «Эх, далеко шагает мальчик, пора бы унять его». Мечте не суждено было сбыться: на ратном поле два великих полководца так и не встретились. Зато Суворову удалось помериться силами с лучшими наполеоновскими генералами. Четыре месяца понадобилось ему, чтобы разбить и выгнать их из Италии – в два раза быстрее, чем они завоевали сапогообразный полуостров под руководством Бонапарта. «Нет земли на свете, которая так была бы усеяна крепостями, как Италия. И нет так же земли, которая бы была так часто завоевана», – говорил Александр Васильевич, выигрывая сражения и покоряя города одним за другим. Брешия, Милан, Турин, Нови… – триумф был полный! Европа чествовала русского полководца. На праздничных обедах возглашали его здоровье вслед за тостом, адресованным королю. Восторженные итальянцы подводили к нему детей целовать ему руку, как святому. В лондонских театрах в его честь воспевали оды и читались стихи. Портреты, карикатуры, медальоны с суворовским изображением наводнили лавки мелких торговцев; в моду вошли суворовские пироги и суворовская прическа. А во Франции составляли пари: за сколько времени дойдет он до Парижа. Но взятие Парижа и сопутствующее этому укрепление позиций России не входило в планы союзников. Неожиданно австрийское правительство объявило о выводе своих войск из Швейцарии, где предполагались совместные действия с корпусом Римского-Корсакова. Русское войско оказалось предательски брошенным перед превосходящими силами противника. 10 сентября 1799 года Суворов с 20-тысячной армией спешно выступает из Италии на помощь соотечественникам. Путь его лежит через заснеженные Альпы. Загрузить увеличенное изображение. 590 x 800 px. Размер файла 205201 b. В.Суриков.Переход Суворова через Альпы в 1799 году. В.Суриков.Переход Суворова через Альпы в 1799 году. Римский-Корсаков разбит – об этом Суворов узнает через две недели. В том, что теперь он окружен воодушевленным победой неприятелем, у которого есть время занять высоты, укрепиться на перевалах и организовать засады, он отдает себе отчет. То, что по вине австрийских фуражиров съестных и боевых припасов едва ли хватит до конца похода, а летняя форма солдат едва ли подходит для высокогорных «прогулок», – уже не новость. Он все равно идет вперед. Европа, затаив дыхание, со дня на день ожидает весть о разгроме доселе непобедимого полководца. Детальному разбору Швейцарского похода Суворова теперь посвящены избранные страницы всех военных учебников мира. Что в действительности пришлось пережить нашим предкам – одному Богу известно. Уже тот факт, что суворовский генерал Ребиндер последние дни похода ходил, обернув ступни ног кусками своего мундира, говорит о многом. Вот что впоследствии писал Александр Васильевич в донесении Павлу I: «На каждом шагу в этом царстве ужаса зияющие пропасти представляли отверзтые и поглотить готовые гробы смерти… Все опасности, все трудности были преодолены, и, при такой борьбе со всеми стихиями, неприятель, согнездившийся в ущелинах и неприступных, выгоднейших местоположениях, не мог противостоять храбрости воинов, явившихся неожиданно на этом театре… Войска Вашего императорского величества прошли через темную горную пещеру Урзен-Лох, заняли мост, удивительной игрой природы из двух гор сооруженный и проименованный Тейфельсбрюкке (Чертов мост. –Д.И.). Оный разрушен неприятелем. Но сие не останавливает победителей. Доски связываются шарфами офицеров, по сим доскам бегут они, спускаются с вершины в бездны и, достигая врага, поражают его всюду». История сохранила эпизод военного совета в долине Муттенталь в самый опасный и, казалось бы, безвыходный момент Швейцарского похода. Вот как присутствовавший там Багратион описывает его. – Теперь идти нам вперед, на Швиц, невозможно, – говорил Суворов. – У Массена (французского генерала, разбившего Римского-Корсакова. – Д.И.) свыше 60 тысяч человек, у нас нет полных 20 тысяч; идти назад – стыд… Это означало бы отступать… а русские… и я… никогда не отступали. Мы окружены горами. У нас осталось мало сухарей, а меньше того – боевых и артиллерийских снарядов. Мы будем окружены врагом сильным, возгордившимся победою… победою, устроенной коварною изменою. Помощи теперь нам ждать не от кого; одна надежда на Бога, другая – на величайшую храбрость и на высочайшее самоотвержение войск, нами предводимых. Это одно остается нам. Нам предстоят труды величайшие, небывалые в мире: мы на краю пропасти. Но мы русские. С нами Бог. Спасите, спасите честь и достояние России и ее самодержавца отца нашего государя императора!.. Спасите сына его, великого князя Константина Павловича, залог царской милости к нам и доверенности! – с последними словами полководец пал к ногам Константина Павловича – младшего сына Павла I. 20-летняя монаршая особа воевала под суворовским началом в Италии и стойко переносила все тяготы Швейцарского похода. За всех отвечал старший после Суворова генерал Вилим Христофорович Дерфельден: – Отец Александр Васильевич! Мы видим и теперь знаем, что нам предстоит; но ведь ты знаешь, знаешь, отец, ратников, преданных тебе душою, безотчетно любящих тебя; верь нам! Клянемся тебе перед Богом за себя и за всех, что бы ни встретилось, в нас ты, отец, не увидишь ни гнусной, незнакомой русскому трусости, ни ропота. Пусть сто вражьих тысяч станут перед нами, пусть горы эти втрое, вдесятеро представят нам препон – мы будем победителями того и другого; все перенесем и не посрамим русского оружия; а если падем, то умрем со славою!.. Веди, куда думаешь; делай, что знаешь: мы твои, отец!.. Мы русские! Тут же хором раздался клич: «Клянемся!» Суворов слушал, закрыв глаза, а когда открыл их, полные слез, произнес: – Надеюсь… рад!.. Помилуй Бог… мы русские!.. Благодарю, спасибо! Разобьем врага, и победа над коварством… будет победа!.. – и, не теряя времени, начал раздавать указания к наступлению. «У меня происходило необычайное, никогда не бывавшее волнение в крови, – делится Багратион своими ощущениями. – Меня трясла от темени до ножных ногтей какая-то могучая сила; я был в каком-то незнакомом мне положении, в состоянии восторженном – в таком, что если бы явилась тьма тьмущая врагов или тартар с подземными духами злобы предстали передо мной, я готов бы был с ним сразиться… То же было и со всеми, тут бывшими… Мы вышли… с восторженным чувством, с самоотвержением, силой воли и духа: победить или умереть, но умереть со славой – закрыть знамена наших полков телами нашими… И сделали все по совести, по духу, как русские… Сделали все, что только было в нашей силе…» Французы потерпели сокрушительное поражение. По разным данным, они потеряли от 3 до 7 тысяч убитыми, 1200 попали в плен. Русские потери – 700 человек убитыми и ранеными. Сам Массена едва спася, оставив в кулаке пытавшегося скинуть его с лошади гренадера Матохина свой золотой эполет. Подлинность трофея подтвердил захваченный в плен французский генерал Ла Курк. Швейцарцы встречали Суворова как освободителя от французской оккупации. Они были поражены точностью, с которой оборванные и голодные русские войска исполняли суворовский наказ – «обывателя не обижать!» На фоне страшных грабежей и насилия наполеоновских вояк это казалось чудом. До сих пор имя Суворова здесь вспоминают с теплотой и уважением: о нем и его солдатах рассказывают детям в школах, стоят памятники, открыты музеи. «Побеждая всюду и во всю жизнь вашу врагов Отечества, – писал Павел I в ответ на донесение Суворова, – недоставало вам одного рода славы – преодолеть и саму природу; но вы и над нею одержали ныне верх». Стать «победителем природы» Суворову было суждено (внимание!) – в 69 лет. Дорогие наши пенсионеры, вы часто даже не представляете, на что еще способны! Деятельность неутомимая «Горжусь, что я русский!», – часто говорил Александр Васильевич. Он же призывал: «Докажи, что ты русский!» И доказывал это каждой своей победой. По Суворову, «побеждает тот, кто меньше себя жалеет». Он не жалел себя ни в учении, ни в бою. Его профессиональные знания поражали коллег, а оценки и прогнозы международной военно-политической обстановки, вместе со стратегическими планами ближайшей войны, помещавшиеся на двух-трех страница, были предельно точны и глубоки. Он предвидел вторжение Наполеона в Россию и предсказал его бесславный конец: «Тщетно двинется на Россию Европа. Она найдет здесь Леонида, Фермопилы и свой гроб». Но не раз он был и «на полногтя от смерти» – рядом со своими солдатами на передовой – даже в чине фельдмаршала. Высший свет воспринимал его за чудака и полусумасшедшего – Суворов просто не оставлял ему другого выбора. Его пожизненная привычка спать на сене, закутавшись в солдатскую шинель, распространялась и на покои дворца Ее величества, в которых ему не раз приходилось гостить. На вопрос Екатерины II: «Чем мне наградить вас?» – Суворов просит оплатить счет за квартиру. «А разве много?» – удивилась императрица. «Много, матушка: три рубля с полтиной…» – вполне серьезно ответил Суворов, а после всем рассказывал: «Промотался! Хорошо, что матушка за меня платила, а то бы беда…» Подобные причуды вводили чопорных вельмож в растерянность и ступор, одновременно позволяя Суворову высказывать свое мнение на любую тему и на любом уровне. «Я бывал при дворе, но не придворным, а Эзопом, Лафонтеном: шутками и звериным языком говорил правду. Подобно шуту Балакиреву, который был при Петре I и благодетельствовал России, кривлялся и корчился. Я пел петухом, пробуждая сонливых, угомонял буйных врагов Отечества», – говорил он о себе. «Над ним шутили в штабе иногда, а он брал сходу города», – написал о нем лорд Байрон в поэме «Дон Жуан». Подобные анекдоты имели колоссальный успех в солдатской и офицерской среде, окутывая личность «отца нашего Суворова» дымкой очарования и сказочности. Любил князь ходить между солдат в своей серенькой солдатской шинели и был всегда доволен, когда его не узнавали. Тут нередко случались с ним разные истории, и если описывать их, то понадобилась бы целая книга. Часто находили его в армии спавшим наповал с солдатами. А однажды окликнул никем не примеченного фельдмаршала присланный от генерала В.Х. Дерфельдена с бумагами сержант: – Эй, старик, постой! Скажи, где пристал Суворов? – А черт его знает, – был ответ. – Как! – взмутился сержант. – У меня от генерала к нему бумаги. – Не отдавай, – поморщился «старик». – Он теперь или мертвецки пьян, или горланит петухом. Сержант взорвался, замахнулся палкой: – Моли Бога, старикашка, за свою старость: не хочу руки марать! Ты, видно, не русский, что так ругаешь нашего отца и благодетеля! Суворов – «давай Бог ноги»! Через час возвратился он домой. Узнавший его сержант пал колени, но главнокомандующий, обняв его, сказал: – Ты доказал любовь к начальнику на деле: хотел поколотить меня за меня же… А вот с любовью на личном фронте у Суворова не сложилось. Женившись в 44 года на княжне Варваре Ивановне Прозоровской, через десять лет он разорвал отношения с уличенной в измене супругой. Быть рядом со своенравным и вспыльчивым человеком, большую часть жизни пребывающим в походах и сражениях, – жребий не из легких, Варвара Ивановна не справилась. Хотя, кто знает, может быть, Господь попустил это, дабы Александр Васильевич смог целиком и полностью посвятить себя своему делу. «Господь дарует мне жизнь для блага государства, – писал Суворов. – Обязан и не замедлю явиться пред Его судилище и дать за то ответ…» А «виновата она (Варвара Ивановна) была только в том, что я не умел ее любить», – считал великий полководец и до конца своих дней исправно перечислял ей содержание. Раз определившись с призванием – «служить до издыхания государю и Отечеству», он всегда был верен ему до победного конца. И даже тогда, когда интересы Отечества шли вразрез с личными устремлениями, и даже тогда, когда государь лишал его любимого дела и отправлял в ссылку. Все сумел он стерпеть и пережить. И тем покрыл себя истинной славой – именно той, про которую сам писал: «Истинная слава не может быть оценена: она есть следствие пожертвования самим собой в пользу общего блага». «Кто любит свое Отечество, тот подает лучший пример любви к человечеству» – вдумайтесь в это суворовское изречение и сравните его с лозунгами прозападных глобалистов, нивелирующих само понятие Родины. Но важно помнить, что в патриотизм Суворова не примешивалось ни капли небрежения к другим народам. Эстонец В.Х. Дерфельден, серб А.С. Милорадович, грузин П.И. Багратион – для Суворова что ни на есть русские. Последнему он завещал перед смертью: «Береги Россию!» И Петр Иванович Багратион с честью выполнил суворовский завет, сложив голову на Бородинском поле. «Победа есть не роскошь, а первейшая необходимость». Суворов стремился к ней изо всех сил. Его вера в то, что «против храброго русского гренадера никакое в свете войско устоять не может», укрепляла и гренадера, и самого великого полководца. Слова «отступление», «поражение», «оборона» были запрещены к употреблению в суворовских войсках. В место них: «ничего – кроме наступательного», «кто отважен и смело идет прямо на неприятеля, тот одержал уже половину победы». В то же время – никакого бахвальства смелостью и пренебрежения к врагу: «Никогда не презирайте вашего неприятеля, каков бы он ни был. И хорошо узнавайте его оружие, его образ действовать и сражаться. Знай, в чем его сила и в чем слабость врага»; «не меньше оружия поражать противника человеколюбием». И, быть может, самое главное: «Одна минута решает ход баталии, один час – исход кампании, один день – судьбу империи… Я действую не часами, а минутами», «время – драгоценнее всего», «привыкай к деятельности неутомимой. Деятельность есть важнейшее из всех достоинств воинских» – но: «Тот не сделал ничего, кто не завершил дело полностью». Суворовские принципы, не раз испытанные и проверенные на практике, неизменно давали один и тот же результат – победу. А когда их предавали забвению – мы терпели сокрушительные поражения. Так было при Аустерлице, и только назначение главнокомандующим суворовского ученика Кутузова исправило ситуацию. Неспроста и в ноябре 1941 года портреты Карла Маркса и Ленина в кабинете Сталина сменили изображения Суворова и Кутузова. Загрузить увеличенное изображение. 400 x 533 px. Размер файла 123733 b. В чем секрет этих принципов? В их фундаментальности, а точнее – фундаменте. Они построены на камне – искренней, простой и ясной православной вере. «Молись Богу: от Него победа», – призывал Александр Васильевич. «Будь христианин; Бог Сам даст и знает, что когда дать», – наставлял он. Ни одно сражение не начинал он без войсковой молитвы, всякий бой заканчивал благодарственным молебном. «Безверное войско учить – что перегорелое железо точить», – говорил он и предписывал каждому воину обязательную молитву: «Пресвятая Богородица, спаси нас!», «Святителю отче Николае Чудотворче, моли Бога о нас!» – «без сей молитвы оружия не обнажать, ружья не заряжай, ничего не начинай!» Тот факт, что глубоко верующие солдаты чаще оставались невредимыми, не раз отмечал Александр Васильевич, но его, как и любого верующего человека, это нисколько не удивляло. Вера научила Суворова любить Родину. А в любви нет страха. Умереть за Россию – дом Пресвятой Богородицы – для Александра Васильевича и его солдат было честью не меньшей, чем остаться в живых и победителями: «Кого из нас убьют – Царство Небесное! Церковь Бога молит. Останемся живы – нам честь, нам слава, слава, слава!» В мирное время Суворов содержал старые и строил новые храмы: «я и всех своих оброков на этот предмет не жалею». Только после смерти Александра Васильевича обнаружилось: ежегодно перед Пасхой он перечислял в петербургскую городскую тюрьму по несколько тысяч рублей на выкуп неимущих должников. Никто, даже близкие, не ведали про это. Уже прикованный к постели, Суворов дописывает начатый еще в Италии «Канон Спасителю и Господу нашему Иисусу Христу», который «может быть поставлен в один ряд с известнейшими и самыми трогательными церковными песнопениями», по словам владыки Викентия, архиепископа Екатеринбургского и Верхотурского. 6 мая 1800 года великого русского полководца не стало. С одним из последних вздохов он прошептал слова: «Долго гонялся я за славой – все мечта; покой души – у Престола Всевышнего». А нам с вами, дорогие читатели, он всей своей жизнью, словно солдатам, выстроившимся в боевые колоны, громко, четко и ясно выкрикнул: «Потомство мое прошу брать мой пример. Всякое дело начинать с благословения Божия. До издыхания быть верным государю и Отечеству; убегать роскоши, корыстолюбия и искать через истину и добродетель славу!» Глупо было бы не воспользоваться столь дельными советами. Даниил Ильченко 27 января 2012 года ОРИГИНАЛ

Часть 1 40 лет военной карьеры, более 60 крупных сражений, ни одного поражения. Противник ни разу не владел инициативой на поле боя. Потери – минимальные в истории русского оружия. Штабные теоретики ломают головы до сих пор: «Как это возможно?!» Как возможно в численном меньшинстве взять одну из неприступнейших крепостей своего времени, потеряв всемеро меньше неприятеля солдат, когда по всем правилам военного искусства минимальное соотношение нападающей и обороняющейся сторон – 3:1?! Как возможно провести усталое, голодное, плохо экипированное 20-тысячное войско через альпийские хребты, где «зияли окрест нас пропасти, льдины и камни», терпя засады и штурмуя укрепления, организованные опытным, превосходящим в силах противником, и в итоге сохранить 2/3 личного состава, да еще захватить 1400 пленных?! Рационального ответа не существует. «Человекам это не возможно, но не Богу, ибо все возможно Богу». Это отлично знал Александр Васильевич Суворов. «Бог нас водит. Он наш генерал», – часто напоминал он сослуживцам. «Карьерный рост» «Научись повиноваться, прежде чем повелевать другими», – говаривал Александр Васильевич молодым офицерам-выскочкам. Сам генералиссимус российских морских и сухопутных войск выучился этому в совершенстве. В 1745 году пятнадцатилетним юношей Александр Суворов поступает рядовым мушкетером в лейб-гвардии Семеновский полк. Казарменный быт, строевая муштра, учебные тревоги и караульные наряды – удел следующих девяти лет его жизни. Несмотря на дворянское происхождение, он не чурается черновой работы. Никому не доверяет заботу о личном оружии и амуниции, называя ружье «своей женой». Его редко видят в театрах, на балах и товарищеских пирушках, а сэкономленные деньги он тратит на книги по истории, философии, физики и военному делу. Подъем до рассвета, обливание ледяной водой и гимнастика постепенно делают из тщедушного и хилого парня одного из выносливейших бойцов полка. – Как тебя зовут? – однажды спросила прогуливающаяся по Петергофскому парку императрица Елизавета Петровна у худощавого капрала-часового. Узнав, что это сын хорошо известного ей поручика лейб-гвардии Преображенского полка Василия Ивановича Суворова, она достала серебряный рубль. – Государыня, не возьму, – отвечал ей почтительно молодой капрал, – устав гарнизонной и караульной службы не позволяет часовому брать мзду. – Молодец, – сказала императрица, – знаешь службу. Сменишься – возьмешь, – и положила монету на гравий у ног Суворова. Этот рубль Александр Васильевич хранил при себе всю жизнь. В 24 года Суворова производят в офицеры. Многие его сверстники к тому времени уже штаб-офицеры и даже генералы. Суворова это не смущает, он сам не желает быстрого продвижения по службе. Штудируя биографии великих полководцев, летописи их военных действий, он рано понимает: каким бы ни был гениальным полководец, какими бы ни были изощренными его стратегия и тактика, в бой идет не он, а простой солдат. Постижению простого русского солдата и были посвящены годы службы Суворова в нижних чинах. «Он положил руку на сердце солдата и изучил его биение», – говорил Денис Давыдов. А суворовские ветераны вспоминали: «Да он отец наш был, он все наше положение знал, жил между нами, о нем у нас каждый день только и речи было, он у нас с языка не сходил. Суворов был солдатский генерал!» «Испробовать пороху» ему впервые довелось в Семилетнюю войну (1756–1763). Офицер Генерального штаба, 29-летний Суворов быстро обращает на себя внимание начальства. Неожиданные, стремительные и смелые атаки суворовских отрядов неизменно завершаются успехом. У города Старгарда с горсткой конницы он нападает на прусский полк, сея сумятицу и панику в неприятельских рядах, а будучи окруженным, быстро пробивается, сохраняя плененных солдат и офицеров. «Делай на войне то, что противник посчитает за невозможное», – впредь уяснил себе молодой Суворов. Осенью 1762-го Суворова производят в полковники и назначают командиром Астраханского, а затем и Суздальского полка. К 1770 году он генерал-майор, а «труды величайшие, небывалые в мире» еще только впереди. В свое время он станет генералиссимусом российским, графом Рымникским и князем Италийским, будет награжден высшими зарубежными и отечественными орденами. «Я не прыгал смолоду, зато прыгаю теперь», – говорил с улыбкой седой полководец. «Наука из чтениев» Начинался и заканчивался суворовский день молитвой. Подъем в 2–3 часа ночи, обливание ледяной водой, с полчаса бег и гимнастические упражнения с попутным заучиванием вслух иностранных слов и выражений. Затем чаепитие и начало рабочего дня. В 11–12 часов подавался обед, а после, если представлялась возможность, следовал час-другой отдыха. Александр Васильевич не был гурманом, строго держал посты, практически не употреблял заморских фруктов и сладкого, предпочитая простую «мужицкую» пищу. Обедать в одиночестве ему было не привычно: за столом всегда присутствовали не менее 20 сослуживцев. Иногда он позволял себе пропустить рюмку тминной водки и стакан кипрского вина. Но как только он собирался превысить норму, перед глазами, как из-под земли, вырастал адъютант Петро Тищенко и командовал: «Выйти из-за стола!» – Кто приказал? – осведомлялся полководец. – Фельдмаршал Суворов! – был неизменный ответ. – Надобно слушаться, помилуй Бог, надобно! – покорно соглашался Александр Васильевич. Тот же Тищенко отдавал команду отбой в 22:00–23:00 и стягивал за ноги с постели своего начальника, проспавшего час подъема. «В кабинетах врут, на поле бьют», – любил повторять великий полководец. Но кабинетной работы в его жизни едва ли было меньше полевой. Суворов владел шестью иностранными языками, в совершенстве знал военную историю, изучал богословие, философию, физику. Он также выписывал основные периодические издания Европы и России, вел переписку со многими видными военным и политическими деятелями и сходу цитировал литературных знаменитостей своего времени. «Хотя храбрость, бодрость и мужество всюду и при всех потребны, – писал Суворов в одном из писем, – только тщетны они, если не будут истекать от искусства, которое возрастает от испытаний, при внушениях и затвердениях каждому должности его… Генералу необходимо непрерывное самообразование себя науками, нужна непрестанная наука из чтениев; только беспрестанное изощрение взгляда сделает великим полководцем…» Молодым офицерам он лично рекомендовал список книг. А еще – брать себе в пример для подражания героя военных летописей, тщательно изучать историю его успеха и стараться обогнать его на профессиональном поприще. Для самого Суворова непререкаемым авторитетом служил Юлий Цезарь, от которого он перенял, в первую очередь, простоту, скорость и эффективность. «Если был бы я Цезарь, – размышлял Александр Васильевич, – то старался бы иметь всю благородную гордость души его, но всегда чуждался бы его пороков». В местах постоянного базирования своих войск Суворов строил школы для дворянских и солдатских детей и сам являлся преподавателем. Его перу принадлежит учебник по началам арифметики, солдатский молитвенник и краткий катехизис. Свой боевой опыт Александр Васильевич обобщил в произведении «Наука побеждать». Десятки тысяч солдат и офицеров знали ее наизусть, особенно вторую часть с названием «Словесное поучение солдатам» и подзаголовком «Разговор с солдатами их языком». «Ученье – свет, неученье – тьма», «тяжело в ученье – легко в бою», «за одного ученого трех неученых дают», – авторство этих поговорок, давно воспринимающихся народными, принадлежит именно Суворову. «Побеждай противника сначала мыслью, потом делом», – было основным его профессиональным кредо. А вот «проклятую немогузнайку» он терпеть не мог! На любой вопрос воин должен найти ответ, считал Александр Васильевич. Проявить смекалку, находчивость, сообразительность – что угодно, но дать четкий и ясный ответ. Причем немедленно. – Сколько звезд на небе? – как-то спросил Суворов у встречного солдата. Тот остановился, посмотрел на вечерний небосклон. – Постойте, сейчас посчитаю. Раз, два, три… – Смотри не ошибись, – напутствовал его улыбкой полководец. В другой раз тот же вопрос он задал офицеру и получил мгновенный ответ: – Столько, сколько ни один дурак не сможет задать вопросов. Александр Васильевич поначалу рассердился, но, поразмыслив, рассмеялся и велел наградить находчивого остряка. В противном же случае: «За немогузнайку офицеру арест, а штаб-офицеру от старшего штаб-офицера арест квартирный». «Если кто теряется от одного слова, то на что же он будет годен при неожиданной неприятельской атаке?» – объяснял причину жестких мер великий полководец. «Теория без практики мертва!» – тоже выражение Александра Васильевича. Обучение действием – один из основных элементов суворовской системы воспитания. Марширует суворовский полк карельскими лесами. Впереди – река и крепкий, широкий мост. Но Суворов командует: «Переходить вброд!» Тут же на другом берегу «разбор полетов»: правильно ли выбрано место для переправы. И раздача «слонов»: у кого порох сухой – получит пряники, остальные – «что ж братцы, я не виноват». Или вот показались купола церквей и могучие монастырские стены. «Штурм с марша!» – звучит команда. Через пару часов игумен садится писать жалобу Екатерине II, но та уже привыкла к «суворовским чудачествам» и в который раз прощает ему очередную проделку… Суворова называют «Пушкиным военной культуры». Все его приказы и наставления отличаются простотой, ясностью и живостью. Такими же простыми и эффективными методами он учил своих солдат. Например, если в штыковом бою преимущественно использовались пять элементарных приемов, Суворов добивался от своих солдат их совершенного исполнения. Военные эксперты давно подметили: в бою солдат делает именно то, чему его учили, только хуже. Чрезмерные сложность и «навороченность» лишь вредят делу на практике. Не стеснялся Суворов вести «неправильную войну» – так тогда называли партизанские действия. Не чурался перенимать и удачный опыт у своих оппонентов. Так, у французов он взял метод перестроения в боевые порядки из колонн. А когда необходимо, использовал и тактику рассыпного боя, причем задолго до американцев, которым в этом вопросе приписывают первенство. Но тех, «кто не бережет людей: офицеру – арест, унтер-офицеру и ефрейтору – палочки, да и самому палочки, кто себя не бережет». А пропускание сквозь строй для наказания шпицрутенами был естественный исход для мародера. Существуют документальные свидетельства: под началом Суворова служили несколько полковников, выслужившихся из простых солдат. То есть из подневольных, крепостных людей. Каким колоссальным мотивационным фактором к самосовершенствованию на служебном поприще это служило в суворовских войсках, можно только догадываться. Французский офицер Габриэль-Пьер Гильоманш-Дюбокаж, долгое время находившийся при Суворове, оставил любопытные заметки: «Нужно ли после этого удивляться о причинах непобедимости войска Суворова? Последний из солдат, попавший в сферу его влияния, узнавал и практически, и теоретически боевое дело лучше, чем теперь его знают в любой европейской армии… Для его солдата не было неожиданностей в бою, ибо он испытывал в мирное время самые тяжелые из боевых впечатлений; не могло быть ничего непонятного из того, что делалось в бою, ибо во всем военном деле он имел основательное теоретическое представление. А если человек выдержан так, что его ничем удивить невозможно, если он при этом знает, что делать в своей скромной сфере, – он не может быть побежден, он не может не победить». Немудрено, что с нашего великого предка брали пример и венгры, и сербы, и австрийцы, и те же самые французы, и даже высокомерные англичане. Большими поклонниками Суворова были британский адмирал Горацио Нельсон и его российский коллега – святой и праведный воин Феодор Феодорович Ушаков. Оба они многое взяли из суворовской системы обучения. И оба не проиграли ни одного сражения. Дела небывалые «Скорее Дунай остановится в своем течении и небо упадет на землю, чем сдастся Измаил», – ответили турки на ультиматум русских войск. И на то имели весомые аргументы. 12-метровый ров глубиной от 4 до 6 м, 10-метровые валы, 11 бастионов, 300 орудий и от 35 до 40 тысяч отборных войск под командованием опытного Айдозле-Мехмет-паши – крепость Измаил, построенная лучшими европейскими инженерами, считалась неприступной. 11 декабря 1790 года в предрассветном мраке 31-тысячная суворовская армия двинулась на штурм… «Сегодня молиться, завтра учить войска, послезавтра – победа либо славная смерть!» – были последние слова Суворова на военном совете. По его приказу недалеко от лагеря были насыпаны точные копии измаиловских валов, построены макеты крепостных стен, на приступ которых Суворов с неделю водил своих чудо-богатырей, оттачивая тактику. Вызвано это было как заведенным у Суворова порядком, так и крайней необходимостью: половина солдат его армии были из нерегулярных, необученных и плохо вооруженных подразделений. Проблем добавили несколько предателей-перебежчиков, за несколько дней до наступления раскрывших туркам план штурма. Это им не помогло. К 10 утра русские войска заняли основные укрепления, к 4 часам дня все было кончено: Измаил пал. Суворов потерял 4 тысячи воинов погибшими и 6 тысяч ранеными. Потери неприятеля – 26 тысяч убитыми и 9 тысяч пленными. Сравните цифры между собой и спросите любого военного – он вам ответит: такого не бывает! Военная добыча была колоссальной: 265 пушек, 345 знамен, 10 000 лошадей, огромный запас пороха и провианта и товаров на миллион рублей. Суворов, как обычно, к захваченному добру не притронулся. Отказался он и от великолепного арабского скакуна, преподнесенного войсками: «Донской конь привез меня сюда, на нем же я отсюда и уеду». Принял только саблю коменданта крепости и назначил нового – одного из своих любимых учеников Михаила Илларионовича Кутузова. Покорение Измаила предрешило дальнейший исход войны: в 1791 году был заключен очень выгодный для России мир с Турцией. От Днестра до Кубани все северное Причерноморье вместе с Крымом отошло к Российской империи. Ныне большая часть этих земель принадлежит Украине. Казалось бы, к личности Александра Васильевича здесь должны относиться с должным пиететом. К сожалению, вы практически не найдете о нем упоминаний на страницах школьных учебников истории. Вы найдете там удалых запорожских атаманов, совершавших набеги то на Крым, то на Польшу, то на Московию, или СС-овцев Шухевича или Бандеру – но только не Суворова, в войске которого донские казаки, прямые потомки запорожцев, всегда были одной из главных ударных сил и всегда особенно почитались великим полководцем. На этот счет Александр Васильевич, словно заглядывая вперед, был спокоен. Читая иностранную прессу, где, по понятным причинам, его часто выставляли в дурном свете, представляя кровожадным монстром, а неприятеля – несчастной жертвой, он говорил: «У этого наемника-историка два зеркала: одно, увеличительное, для своих, а уменьшительное для нас. Но потомство разобьет вдребезги оба и выставит свое, в котором мы не будем казаться пигмеями!» Еще до взятия Измаила Суворов был у всех на слуху: и в армии, и при дворе. Годом ранее он с 25-тысячным войском наголову разгромил 100-тысячную турецкую армию на реке Рымник. После Измаила о нем заговорили далеко за пределами России. Английский лорд Байрон, мягко говоря, не особо симпатизировавший Александру Васильевичу, посвятил ему в своей поэме «Дон Жуан» такие строки: Суворов появлялся здесь и там, Смеясь, бранясь, муштруя, проверяя. (Признаться вам, Суворова я сам Необъяснимым чудом называю!) То прост, то горд, то ласков, то упрям, То шуткою, то верой ободряя, То Бог, то арлекин, то Марс, то Мом, Он гением блистал в бою любом. (Песнь седьмая. 55. Пер. Т. Гнедич) Продолжение следует… Даниил Ильченко 25 января 2012 года ОРИГИНАЛ

За полгода до смерти о. Серафим, прощаясь со многими, с решительностью говорил: «Мы не увидимся более с вами». Некоторые просили благословения приехать в великий пост, поговеть в Сарове и ещё раз насладиться лицезрением и беседою его. «Тогда двери мои затворятся,– отвечал на это старец,– вы меня не увидите». Стало очень заметно, что жизнь о. Серафима угасает; только дух его, по-прежнему, и ещё более прежнего, бодрствовал. «Жизнь моя сокращается,– говорил он некоторым между братиею,– духом я как бы сейчас родился, а телом по всему мёртв». 1-го января 1833 года, в день воскресный, о. Серафим пришёл в последний раз в больничную церковь во имя свв. Зосимы и Савватия, ко всем иконам поставил сам свечи и приложился, чего прежде не замечали за ним; потом причастился, по обычаю, Св. Христовых Таин. По окончании же литургии, он простился со всеми здесь молившимися братиями, всех благословил, поцеловал и, утешая, говорил: «Спасайтесь, не унывайте, бодрствуйте: нынешний день нам венцы готовятся». Простившись же со всеми, он приложился ко кресту и к образу Божией Матери; затем, обошедши кругом св. престола, сделал обычное поклонение и вышел из храма северными дверями, как бы знаменуя этим, что человек одними вратами, путём рождения, входит в мир сей, а другими, т. е. вратами смерти, исходит из него. В сие время все заметили в нём крайнее изнеможение сил телесных; но духом старец был бодр, спокоен и весел. После литургии у него была сестра Дивеевской общины Ирина Васильевна. Старец прислал с нею Параскеве Ивановне 200 руб. ассигн. денег, поручая последней купить в ближней деревне хлеба на эти деньги, ибо в то время весь запас вышел, и сёстры находились в большой нужде. Старец Серафим имел обыкновение, при выходе из монастыря в пустынь, оставлять в своей келии горящими зажжённые с утра пред образами свечи. Брат Павел, пользуясь его расположением, иногда говаривал старцу, что от зажжённых свеч может произойти пожар; но о. Серафим всегда отвечал на это: «Пока я жив, пожара не будет; а когда я умру, кончина моя откроется пожаром». Так и случилось. В первый день 1833 года брат Павел заметил, что о. Серафим в течение сего дня раза три выходил на то место, которое было им указано для его погребения, и, оставаясь там довольно долгое время, смотрел на землю. Вечером же о. Павел слышал, как старец пел в своей келии пасхальные песни. Второго числа января, часу в шестом утра, брат Павел, выйдя из своей келии к ранней литургии, почувствовал в сенях близ келии о. Серафима запах дыма. Сотворив обычную молитву, он постучался в дверь о. Серафима, но дверь изнутри была заперта крючком, и ответа на молитву не последовало. Он вышел на крыльцо и, заметив в темноте проходивших в церковь иноков, сказал им: «Отцы и братия! Слышен сильный дымный запах. Не горит ли что около нас? Старец, верно, ушёл в пустыню». Тут один из проходивших, послушник Аникита, бросился к келии о. Серафима и, почувствовав, что она заперта, усиленным толчком сорвал её с внутреннего крючка. Многие христиане, по усердию, приносили к о. Серафиму разные холщовые вещи. Эти вещи, вместе с книгами, лежали на этот раз на скамье в беспорядке близ двери. Они-то и тлели, вероятно, от свечного нагара или от упавшей свечи, подсвечник которой тут же стоял. Огня не было, а тлели только вещи и некоторые книги. На дворе было темно, чуть брезжилось; в келии о. Серафима света не было, самого старца также не видно было и не слышно. Думали, что он отдыхает от ночных подвигов, и в этих мыслях пришедшие толпились у келии. В сенях произошло небольшое замешательство. Некоторые из братии бросились за снегом и погасили тлевшие вещи. Ранняя литургия, между тем, безостановочно совершалась своим порядком в больничной церкви. Пели Достойно есть… В это время неожиданно прибежал в церковь мальчик, один из послушников, и тихонько повестил некоторых о происшедшем. Братия поспешила к келии о. Серафима. Иноков собралось не мало. Брат Павел и послушник Аникита, желая удостовериться, не отдыхает ли старец, в темноте начали ощупывать небольшое пространство его келии и нашли его самого, стоящего на коленях в молитве, со сложенными крестообразно руками. Он был мёртв. После обедни о. Серафима положили в гроб, по завещанию его, с финифтяным изображением препод. Сергия, полученным из Троицко-Сергиевской лавры. Могилу блаженному старцу приготовили на том самом месте, которое давно было намечено им самим, и его тело в продолжение восьми суток стояло открытым в Успенском соборе. Саровская пустынь до дня погребения наполнена была тысячами народа, собравшегося из окрестных стран и губерний. Каждый наперерыв теснился облобызать великого старца. Все единодушно оплакивали потерю его и молились об упокоении души его, как он при жизни своей молился о здравии и спасении всех. В день погребения за литургией народа так много было в соборе, что местные свечи около гроба тухли от жара. В то время в Глинской обители, Курской губернии, подвизался иеромонах Филарет. Его ученик сообщил, что 2-го января, выходя из храма после утрени, отец Филарет показал на небе необыкновенный свет и сказал: «Вот, так-то души праведных возносятся на небо! Это душа отца Серафима возносится!» Архимандрит Митрофан, занимавший должность ризничего в Невской Лавре, был послушником в Саровской пустыне и находился при гробе о. Серафима. Он передал Дивеевским сиротам, что лично был свидетелем чуда: когда духовник хотел положить разрешительную молитву в руку о. Серафима, то рука сама разжалась. Игумен, казначей и другие видели это и долго оставались в недоумении, поражённые случившимся. Погребение о. Серафима совершено было о. игуменом Нифонтом. Тело его предано земле по правую сторону соборного алтаря, подле могилы Марка-затворника. (Впоследствии, усердием Нижегородского купца Я. Сырева над могилою его воздвигнут чугунный памятник в виде гробницы, на котором написано: жил во славу Божию 73 года, 5 месяцев и 12-ть дней).

Однажды зимою привезли на санях больную женщину к монастырской келии о. Серафима и о сём доложили ему. Не смотря на множество народа, толпившегося в сенях, о. Серафим просил принести её к себе. Больная вся была скорчена, коленки сведены к груди. Её внесли в жилище старца и положили на пол. О. Серафим запер дверь и спросил её: – Откуда ты, матушка? – Из Владимирской губернии. – Давно ли ты больна? – Три года с половиною. – Какая же причина твоей болезни? – Я была прежде, батюшка, Православной веры, но меня отдали замуж за старообрядца. Я долго не склонялась к ихней вере, и всё была здорова. Наконец, они меня уговорили: я переменила крест на двуперстие и в церковь ходить не стала. После того, вечером, пошла я раз по домашним делам во двор; там одно животное показалось мне огненным, даже опалило меня; я, в испуге, упала, меня начало ломать и корчить. Прошло немало времени. Домашние хватились, искали меня, вышли на двор и нашли – я лежала. Они меня внесли в комнату. С тех пор я хвораю. – Понимаю… отвечал старец. А веруешь ли ты опять в св. Православную Церковь? – Верую теперь опять, батюшка,– отвечала больная. Тогда о. Серафим сложил по-православному персты, положил на себе крест и сказал: – Перекрестись вот так, во имя Святой Троицы. – Батюшка, рада бы,– отвечала больная,– да руками не владею. О. Серафим взял из лампады у Божией Матери Умиления елея и помазал грудь и руки больной. Вдруг её стало расправлять, даже суставы затрещали, и тут же получила совершенное здоровье. Народ, стоявший в сенях, увидев чудо, разглашал по всему монастырю, и особенно в гостинице, что о. Серафим исцелил больную. Когда это событие кончилось, то пришла к о. Серафиму одна из Дивеевских сестёр. О. Серафим сказал ей: – Это, матушка, не Серафим убогий исцелил её, а Царица Небесная. Потом спросил её: – Нет ли у тебя, матушка, в роду таких, которые в церковь не ходят? – Таких нет, батюшка,– отвечала сестра,– а двуперстным крестом молятся мои родители и родные все. – Попроси их от моего имени,– сказал о. Серафим,-чтобы они слагали персты во имя Святой Троицы. – Я им, батюшка, говорила о сём много раз, да не слушают. – Послушают, попроси от моего имени. Начни с твоего брата, который меня любит; он первый согласится. А были ли у тебя из умерших родные, которые молились двуперстным крестом? – К прискорбию, у нас в роду все так молились. – Хоть и добродетельные были люди,– заметил о. Серафим, пораздумавши,– а будут связаны: св. Православная Церковь не принимает этого креста… А знаешь ли ты их могилы? Сестра назвала могилы тех, которых знала, где погребены. – Сходи ты, матушка, на их могилы, положи по три поклона и молись Господу, чтобы Он разрешил их в вечности. Сестра так и сделала. Сказала и живым, чтобы они приняли православное сложение перстов во имя Святой Троицы, и они точно послушались голоса о. Серафима: ибо знали, что он угодник Божий и разумеет тайны св. Христовой веры. Однажды о. Серафим в неизобразимой радости сказал доверенному иноку: «Вот, я тебе скажу об убогом Серафиме! Я усладился словом Господа моего Иисуса Христа, где Он говорит: в дому Отца Моего обители мнози суть (т.е. для тех, которые служат Ему и прославляют Его святое имя). На этих словах Христа Спасителя я, убогий, остановился и возжелал видеть оные небесные обители и молил Господа моего Иисуса Христа, чтобы Он показал мне эти обители; и Господь не лишил меня, убогого, Своей милости; Он исполнил моё желание и прошение; вот, я и был восхищен в эти небесные обители; только не знаю, с телом или кроме тела – Бог весть; это непостижимо. А о той радости и сладости небесной, которую я там вкусил, сказать тебе невозможно». И с этими словами о. Серафим замолчал… Он поник головою, гладя тихонько рукою против сердца, лицо его стало постепенно меняться и, наконец, до того просветилось, что невозможно было смотреть на него. Во время таинственного своего молчания, он как будто созерцал что-то с умилением. Потом о. Серафим снова заговорил: – Ах, если бы ты знал,– сказал старец иноку,– какая радость, какая сладость ожидает душу праведного на небеси, то ты решился бы во временной жизни переносить всякие скорби, гонения и клевету с благодарением. Если бы самая эта келия наша,– при этом он показал на свою келию,– была полна червей, и если бы эти черви ели плоть нашу во всю временную жизнь, то со всяким желанием надобно бы на это согласиться, чтобы только не лишиться той небесной радости, какую уготовил Бог любящим Его. Там нет ни болезни, ни печали, ни воздыхания; там сладость и радость неизглаголанные; там праведники просветятся, как солнце. Но если той небесной славы и радости не мог изъяснить и сам св. Апостол Павел (2 Кор. 12, 2-4), то какой же другой язык человеческий может изъяснить красоту горнего селения, в котором водворятся души праведных? В заключение своей беседы, старец говорил о том, как необходимо теперь тщательнейшим образом заботиться о своём спасении, пока не прошло ещё благоприятное время. Прозорливость старца Серафима простиралась очень далеко. Он давал наставления для будущего, которое человеку обыкновенному никак не предусмотреть. Так, пришла к нему в келию одна молодая особа, никогда не думавшая оставить мир, чтобы попросить наставления, как ей спастись. Едва только эта мысль мелькнула в её голове, старец уже начал говорить: «Много-то не смущайся, живи так, как живёшь; в большем Сам Бог тебя научит». Потом, поклонившись ей до земли, сказал: «Только об одном прошу тебя: пожалуйста, во все распоряжения входи сама и суди справедливо; этим и спасёшься». Находясь тогда ещё в мире и совершенно не думая никогда быть в монастыре, эта особа никак не могла понять, к чему клонятся такие слова о. Серафима. Он же, продолжая свою речь, сказал ей: «Когда придёт это время, тогда вспомните меня». Прощаясь с о. Серафимом, собеседница сказала, что, может быть, Господь приведёт им опять свидеться. «Нет,– отвечал о. Серафим,– мы уже прощаемся навсегда, а потому прошу не забывать меня в святых своих молитвах». Когда же она просила помолиться и за неё, он отвечал: «Я буду молиться, а ты теперь гряди с миром: на тебя уже сильно ропщут». Спутницы, действительно, встретили её на гостинице с сильным ропотом за медлительность. Между тем, слова о. Серафима не были произнесены на воздух. Собеседница, по неисповедимым судьбам Промысла, ступила в монашество под именем Каллисты и, быв игуменьею в Свияжском монастыре Казанской губернии, помнила наставления старца и по ним устрояла свою жизнь. В другом случае посетили о. Серафима две девицы, духовные дочери Стефана, Саровской пустыни схимонаха. Одна из них была купеческого сословия, молодых лет, другая из дворян, уже пожилая возрастом. Последняя от юности горела любовью к Богу и желала давно сделаться инокинею, только родители не давали ей на то благословения. Обе девицы пришли к о. Серафиму принять благословение и попросить у него советов. Благородная, сверх того, просила благословить её на вступление в монастырь. Старец, напротив, стал советовать ей вступить в брак, говоря: «Брачная жизнь благословлена Самим Богом. В ней нужно только с обеих сторон соблюдать супружескую верность, любовь и мир. В браке ты будешь счастлива, а в монашество нет тебе дороги. Монашеская жизнь трудная; не для всех выносима». Девица же из купеческого звания, юная возрастом, о монашестве не думала и слова о том о. Серафиму не говорила. Между тем, он, сам от себя, благословил её, по своей прозорливости, поступить в иноческий сан, даже назвал монастырь, в котором она будет спасаться. Обе остались одинаково недовольны беседою старца; а девица пожилых лет даже оскорбилась его советами и охладела в своём усердии к нему. Сам духовный отец их, иеромонах Стефан, удивлялся и не понимал, почему, в самом деле, старец пожилую особу, ревностную к иноческому пути, отвлекает от монашества, а деву юную, не желающую иночества, благословляет на путь сей? Последствия, однако же, оправдали старца. Благородная девица, уже в преклонных летах, вступила в брак и была счастлива. А юная, действительно, пошла в тот монастырь, который назвал прозорливый старец. Даром прозорливости своей о. Серафим приносил много пользы ближним. Так, была в Сарове из Пензы благочестивая вдова дьякона, по имени Евдокия. Желая принять благословение старца, она, в среде множества народа, пришла за ним из больничной церкви и остановилась на крыльце его келии, ожидая позади всех, когда придёт очередь её подойти к о. Серафиму. Но о. Серафим, оставивши всех, вдруг говорит ей: «Евдокия, поди ты сюда поскорее». Евдокия необыкновенно удивлена была, что он назвал её по имени, никогда не видавши её, и подошла к нему с чувством благоговения и трепета. О. Серафим благословил её, дал св. антидора и сказал: «Тебе надобно поспешить домой, чтоб застать дома сына». Евдокия поспешила и, в самом деле, едва застала сына своего дома: в её отсутствие начальство Пензенской семинарии назначило его студентом Киевской академии и, по причине дальности расстояния Киева от Пензы, спешило скорее отправить его на место. Этот сын, по окончании курса в Киевской академии, пошёл в монашество под именем Иринарха, был наставником в семинариях; в настоящее время состоит в звании архимандрита и глубоко чтит память о. Серафима. Алексею Гурьевичу Воротилову не раз говорил о. Серафим, что некогда на Россию восстанут три державы и много изнурят её. Но за Православие Господь помилует и сохранит её. Тогда эта речь, как сказание о будущем, непонятна была; но события объяснили, что старец говорит это о Крымской кампании. Молитвы старца Серафима были так сильны пред Богом, что есть примеры восстановления болящих от одра смерти. Так, в мая 1829 года сильно заболела жена Алексея Гурьевича Воротилова, жителя Горбатовского уезда, села Павлово. Воротилов же имел большую веру в силу молитв о. Серафима, и старец, по свидетельству знающих людей, любил его, как бы своего ученика и наперсника. Тотчас же Воротилов отправился в Саров и, не смотря на то, что приехал туда в полночь, поспешил к келии о. Серафима. Старец, как бы ожидая его, сидел на крылечке келии и, увидавши, приветствовал его сими словами: «Что, радость моя, поспешил в такое время к убогому Серафиму?» Воротилов со слезами рассказал ему о причине поспешного прибытия в Саров и просил помочь болящей жене его. Но о. Серафим, к величайшей скорби Воротилова, объявил, что жена его должна умереть от болезни. Тогда Алексей Гурьевич, обливаясь потоком слёз, припал к ногам подвижника, с верою и смирением умоляя его помолиться о возвращении ей жизни и здоровья. О. Серафим тотчас погрузился в умную молитву минут на десять, потом открыл очи свои и, поднимая Воротилова на ноги, с радостию сказал: «Ну, радость моя, Господь дарует супружнице твоей живот. Гряди с миром в дом твой». С радостью Воротилов поспешил домой. Здесь он узнал, что жена его почувствовала облегчение именно в те минуты, когда о. Серафим пребывал в молитвенном подвиге. Вскоре же она и совсем выздоровела. После затвора о. Серафим изменил свой образ жизни и стал иначе одеваться. Он вкушал пищу один раз в день, вечером, и одевался в подрясник из чёрного, толстого сукна. Летом накидывал сверху белый холщовый балахон, а зимою носил шубу и рукавицы. В погоду осеннюю и ранней весны носил кафтан из толстого русского чёрного сукна. От дождя и жары надевал полумантию, сделанную из цельной кожи, с вырезами для надевания. Поверх одежды подпоясывался белым и всегда чистым полотенцем и носил медный свой крест. На труды монастырские летом выходил в лаптях, зимою в бахилах, а, идя в церковь к богослужению, надевал, по приличию, кожаные коты. На голове носил зимою и летом камилавку. Сверх того, когда следовало по монастырскому уставу, он надевал мантию и, приступая к принятию Св. Таин, облачался в епитрахиль и поручи и потом, не снимая их, принимал в келии богомольцев. Один богатый человек, посетивши о. Серафима и видя его убожество, стал говорить ему: «Зачем ты такое рубище носишь на себе?» О. Серафим ответствовал: «Иоасаф царевич данную ему пустынником Варлаамом мантию счёл выше и дороже царской багряницы» (Четь-минея, ноября 19 дня). Противу сна о. Серафим подвизался очень строго. Известно стало в последние годы, что он предавался ночному покою иногда в сенях, иногда в келии. Спал же он, сидя на полу, спиною прислонившись к стене и протянувши ноги. В другой раз он преклонял голову на камень или на деревянный отрубок. Иногда же повергался на мешках, кирпичах и поленьях, бывших в его келии. Приближаясь же к минуте своего отшествия, он начал опочивать таким образом: становился на колени и спал ниц к полу на локтях, поддерживая руками голову. Его иноческое самоотвержение, любовь и преданность к Господу и Божией Матери были столь велики, что, когда один господин, Иван Яковлевич Каратаев, бывши у него в 1831 году на благословении, спросил, не прикажет ли он сказать что-нибудь своему родному брату и другим родственникам в Курске, куда Каратаев ехал, то старец, указывая на лики Спасителя и Божией Матери, с улыбкою сказал: «Вот мои Родные, а для живых родных я уже живой мертвец». Время, которое о. Серафиму оставалось от сна и занятий с приходящими, он проводил в молитве. Совершая молитвенное правило во всею точностью и усердием за спасение своей души, он был в то же время великим молитвенником и ходатаем пред Богом за всех живых и усопших православных христиан. Для сего, при чтении Псалтири, на каждой главе он неопустительно произносил от всего сердца следующие молитвы: 1: За живых: «Спаси, Господи, и помилуй всех православных христиан и на всяком месте владычествия Твоего православно живущих: подаждь им, Господи, душевный мир и телесное здравие и прости им всякое согрешение, вольное же и невольное: и их святыми молитвами и меня, окаянного, помилуй». 2: За усопших: «Упокой, Господи, души усопших раб Твоих: праотец, отец и братий наших, зде лежащих и повсюду православных христиан преставившихся: подаждь им, Господи, царствие и причастие Твоей бесконечной и блаженной жизни, и прости им, Господи, всякое согрешение, вольное же и невольное». В молитве за усопших и живых особенное значение имели восковые свечи, горевшие в его келии пред святынею. Это объяснил в ноябре 1831 года сам старец о. Серафим в беседе с Н. А. Мотовиловым. «Я,– рассказывал Николай Александрович,– видевши у батюшки о. Серафима много лампад, в особенности многие кучи восковых свеч, и больших, и малых, на разных круглых подносах, на которых от таявшего много лет и капавшего со свеч воска образовались как бы восковые холмики, подумал про себя: для чего это батюшка о. Серафим возжигает такое множество свеч и лампад, производя в келии своей нестерпимый жар от теплоты огненной? А он, как бы заставляя мои помыслы умолкнуть, сказал мне: – Вы хотите знать, ваше боголюбие, для чего я зажигаю так много лампад и свеч пред святыми иконами Божиими? Это вот для чего: я имею, как и вам известно, многих особ, усердствующих ко мне и благотворящих мельничным сиротам моим. Они приносят мне елей и свечи и просят помолиться за них. Вот, когда я читаю правило своё, то и поминаю их сначала единожды. А так как, по множеству имён, я не смогу повторять их на каждом месте правила, где следует,– тогда и времени мне не достало бы на совершение моего правила – то я и ставлю все эти свечи за них в жертву Богу, за каждого по одной свече, за иных – за несколько человек одну большую свечу, за иных же постоянно теплю лампады; и, где следует на правиле поминать их, говорю: Господи, помяни всех тех людей, рабов Твоих, за их же души возжёг тебе аз, убогий, сии свещи и кандила (т.е. лампады). А что это не моя, убогого Серафима, человеческая выдумка, или так, простое моё усердие, ни на чём божественном не основанное, то и приведу вам в подкрепление слова Божественного Писания. В Библии говорится, что Моисей слышал глас Господа, глаголавшего к нему: «Моисее, Моисее! Рцы брату твоему Аарону, да возжигает предо Мною кандила во дни и в нощи: сия бо угодно есть предо Мною и жертва благоприятна Ми есть». Так вот, ваше боголюбие, почему св. Церковь Божия прияла в обычай возжигать во св. храмах и в домах верных христиан кандила или лампады пред святыми иконами Господа, Божией Матери, св. Ангелов и св. человеков, Богу благоугодивших». Молясь о живых, в особенности о требовавших у него молитвенной помощи, о. Серафим поминал всегда усопших и память о них творил в келейных молитвах своих по уставу Православной Церкви. Раз, сам о. Серафим рассказывал следующее обстоятельство: «Умерли две монахини, бывшие обе игумениями. Господь открыл мне, как души их были ведены по воздушным мытарствам, что на мытарствах они были истязуемы и потом осуждены. Трое суток молился я, убогий, прося о них Божию Матерь. Господь, по Своей благости, молитвами Богородицы, помиловал их: они прошли все воздушные мытарства и получили от милосердия Божия прощение». Однажды замечено было, что во время молитвы старец Серафим стоял на воздухе. Случай этот рассказан княгинею Е. С. Ш. Приехал к ней из Петербурга больной племянник её, г. Я. Она, не медля долго, повезла его в Саров к о. Серафиму. Молодой человек был объят таким недугом и слабостью, что не ходил сам, и его на кровати внесли в монастырскую ограду. О. Серафим в это время стоял у дверей своей монастырской келии, как бы ожидая встретить расслабленного. Тотчас он просил внести больного в свою келию и, обратившись к нему, сказал: «Ты, радость моя, молись, и я буду за тебя молиться; только смотри, лежи, как лежишь, и в другую сторону не оборачивайся». Больной долго лежал, повинуясь словам старца. Но терпение его ослабело, любопытство подмывало его взглянуть, что делает старец. Оглянувшись же, он увидел о. Серафима стоящим на воздухе в молитвенном положении и от неожиданности и необычайности видения вскрикнул. О. Серафим, по совершении молитвы, подошедши к нему, сказал: «Вот, ты теперь будешь всем толковать, что Серафим – святой, молится на воздухе… Господь тебя помилует… А ты смотри, огради себя молчанием и не поведай того никому до дня преставления моего, иначе болезнь твоя опять вернётся». Г. Я., действительно, встал с постели и, хотя опираясь на других, но уже сам, на своих ногах, вышел из келии. В монастырской гостинице его осаждали вопросами: «Как и что делал и что говорил о. Серафим?» Но, к удивлению всех, он не сказал ни одного слова. Молодой человек, совершенно исцелившись, опять был в Петербурге и снова через несколько времени воротился в имение княгини Ш. Тут он сведал, что старец Серафим опочил от трудов своих, и тогда рассказал о его молении на воздухе. Один случай такой молитвы нечаянно был усмотрен, но, конечно, старец не один раз благодатию Божиею был воздвигаем на воздух во время своих продолжительных молитвенных подвигов. За год до смерти о Серафим почувствовал крайнее изнеможение сил душевных и телесных. Ему было теперь около 72-х лет. Обыкновенный порядок жизни его, заведённый с окончания затвора, неминуемо подвергся теперь изменению. Старец стал реже ходить в пустынную келию. В монастыре также тяготился постоянно принимать посетителей. Народ, свыкшийся с мыслью беспрепятственно видеть о. Серафима во всякое время, скорбел, что теперь он начал уклоняться от взоров. Однако же, усердие к нему заставляло многих не малое время проживать на монастырской гостинице, чтобы изыскать не обременительный для глубокого старца случай увидеть его и выслушать из уст его желаемое слово назидания или утешения. Кроме предсказаний другим, старец начал теперь предсказывать и о своей смерти. Так, пришла раз к нему сестра Дивеевской общины Параскева Ивановна с другими сотрудницами из сестёр же. Старец начал говорить им: «Я силами слабею; живите теперь одни, оставляю вас». Скорбная беседа о разлуке растрогала слушательниц; они заплакали и с тем расстались со старцем. Однако же они подумали, по поводу этой беседы, не о смерти его, а о том, что о. Серафим, по преклонности лет, хочет отложить попечение о них, чтобы удалиться в затвор. В другой раз старца посетила одна Параскева Ивановна. Он был в лесу, в ближней пустыне. Благословивши её, о. Серафим сел на отрубок дерева, а сестра около него стала на колени. О Серафим повёл духовную беседу и пришёл в необыкновенный восторг: встал на ноги, руки поднял горе, взоры к небу. Благодатный свет озарил его душу от представления блаженства будущей жизни. Ибо старец беседовал в настоящий раз собственно о том, какая вечная радость ожидает человека на небе за недолговременные скорби временной жизни. «Какая радость, какой восторг,– говорил он,– объемлют душу праведника, когда, по разлучении с телом, её сретают Ангелы и представляют пред Лице Божие!» Раскрывая эту мысль, старец несколько раз спрашивал сестру: понимает ли она его? Сестра же всё слушала, не говоря ни слова. Она понимала беседу старца, но не видела, чтобы речь клонилась к его кончине. Тогда о. Серафим снова стал говорить прежнее: «Я силами ослабеваю; живите теперь одни, оставляю вас». Сестра подумала, что он хочет опять укрыться в затвор, но о. Серафим на её мысли ответил: «Искал я вам матери (настоятельницы), искал… и не мог найти. После меня никто вам не заменит меня. Оставляю вас Господу и Пречистой Его Матери». За полгода до смерти о. Серафим, прощаясь со многими, с решительностью говорил: «Мы не увидимся более с вами». Некоторые просили благословения приехать в великий пост, поговеть в Сарове и ещё раз насладиться лицезрением и беседою его. «Тогда двери мои затворятся,– отвечал на это старец,– вы меня не увидите». Стало очень заметно, что жизнь о. Серафима угасает; только дух его, по-прежнему, и ещё более прежнего, бодрствовал. «Жизнь моя сокращается,– говорил он некоторым между братиею,– духом я как бы сейчас родился, а телом по всему мёртв».

В этом же 1827 году отец Серафим сказал постоянно приходившему к нему за приказаниями и распоряжениями Михаилу Васильевичу Мантурову: «Радость моя! Бедная-то общинка наша в Дивееве своей церкви не имеет, а ходить-то им в приходскую, где крестины да свадьбы, не приходится: ведь они девушки. Царице Небесной угодно, чтобы была у них своя церковь к паперти же Казанской церкви пристроена, так как паперть эта достойна алтаря, батюшка! Ведь матушка Агафия Семёновна, стоя на молитве, всю токами слёз своего смирения омыла её; вот, радость моя, и выстрой ты храм этот Рождеству Сына Её Единородного – сиротам моим!» У Михаила Васильевича Мантурова хранились в неприкосновенности деньги от продажи имения, которые батюшка приказал спрятать до времени. Теперь настал час Михаилу Васильевичу отдать всё своё достояние Господу, и такие деньги были, несомненно, угодны Спасителю мира. Следовательно, церковь Рождества Христова создалась на средства человека, принявшего на себя добровольно подвиг нищенства. Насколько часто сёстры Дивеевские должны были первое время ходить к о. Серафиму работать и за продовольствием, которое он посылал им от себя из Сарова, видно, например, из повествования сестры Прасковьи Ивановны, впоследствии монахини Серафимы. Вновь поступающих он ещё заставлял чаще приходить других, чтобы преподать им духовное назидание. В праздник Сретения 1828-29 гг. он приказал сестре Прасковье Ивановне, как только что поступившей в обитель, дважды успеть прийти к нему и возвратиться. Следовательно, ей надо было пройти 50 вёрст и ещё провести время в Сарове. Она смутилась и сказала: «Не успею так, батюшка!» «Что ты, что ты, матушка,– ответил о. Серафим,– ведь день теперь продолжается 10 часов». «Хорошо, батюшка» – сказала Прасковья с любовью. Первый раз она пришла в келью к батюшке в монастырь, когда шла ранняя обедня. Батюшка отворил дверь и весело встретил её, назвав: радость моя! Посадил отдохнуть, накормил частичками просфоры со святою водою и потом дал нести в обитель к себе большой мешок с толокном и сухарями. В Дивеево она немного отдохнула и опять пошла в Саров. Служили вечерню, когда она вошла к батюшке, который в восторге приветствовал её, говоря: «Гряди, гряди, радость моя! Вот я накормлю тебя своею пищею». Посадил Прасковью и поставил перед нею большое блюдо пареной капусты с соком. «Это всё твоё» – сказал батюшка. Она начала есть и ощутила такой вкус, который её несказанно удивил. Потом из расспросов она узнала, что за трапезой не бывает этой пищи, и она была хороша, потому что батюшка сам по молитве своей приготовлял такую необыкновенную пищу. Однажды батюшка ей приказал работать в лесу, собирать дрова, и припас ей пищи. Часу в третьем дня он сам захотел поесть и говорит: «Поди-ка, матушка, в пустынку, там у меня на верёвочке висит кусочек хлеба, принеси его». Сестра Прасковья принесла. Батюшка посолил чёрствый хлеб, помочил его в холодной воде и начал кушать. Частицу он отделил Прасковье, но она не могла даже разжевать – так засох хлеб – и подумала: вот, какое терпит лишение батюшка. Отвечая ей на мысль, о. Серафим сказал: «Это, матушка, ещё хлеб насущный! А когда я был в затворе, то питался зелием, траву снить обливал горячею водою, так и вкушал; это пустынная пища, и вы её вкушайте». В другой раз сестра Прасковья Ивановна впала в искушение: начала малодушествовать, скучать, тосковать и задумала уйти из обители, но не знала, открыться ли батюшке? Вдруг он присылает за ней. Она входит смущённая и робкая. Батюшка начал рассказывать о себе и о своей жизни в монастыре, а затем прибавил: «Я, матушка, всю монастырскую жизнь прошёл и никогда, ниже мыслию, не выходил из монастыря». Повторяя ещё несколько раз это и приводя примеры из своего прошлого, он совершенно исцелил её, так что Прасковья Ивановна свидетельствует в своём повествовании, что в продолжение рассказа «все мои мысли понемногу успокоились, а когда кончил батюшка, так я почувствовала такое утешение, как будто больной член отрезан прочь ножом». В бытность Прасковьи Ивановны при батюшке в ближней пустынке к нему подошли Курские купцы, заехавшие в Саров с Нижегородской ярмарки. Перед прощанием они спросили батюшку: «Что прикажете сказать вашему братцу?» О. Серафим ответил: «Скажите ему, что я молю о нём Господа и Пречистую Его Матерь день и нощь». Они отошли, а батюшка, воздевши руки, с восторгом несколько раз повторил: «Нет лучше монашеского житья, нет лучше!» Однажды, когда Прасковья Ивановна работала у источника, к ней батюшка вышел со светлым сияющим лицом и в новом белом балахончике. Ещё издали воскликнул он: «Что я тебе, матушка, принёс!» – и подошёл к ней, держа в руках зелёную веточку с фруктами. Сорвав один, он вложил ей в уста, и вкус его был невыразимо приятен и сладок. Затем, вкладывая в уста ещё такой же фрукт, он произнёс: «Вкуси, матушка, это райская пища!» В то время года ещё не могли созреть никакие фрукты. Старшая сестра в мельничной обители о. Серафима, Прасковья Семёновна, свидетельствовала много о батюшкиных милостях к сёстрам и, между прочим, рассказала, как страшно было ослушаться его. Однажды батюшка приказал ей, чтобы она приехала с отроковицей Марией Семёновной на двух лошадях за брёвнами. Они поехали прямо к батюшке в лес, где он их уже дожидался и приготовил на каждую лошадь по два тоненьких брёвнышка. Думая, что все четыре бревна может свезти одна лошадь, сёстры переложили дорогою эти брёвнышки на одну, а на другую лошадь взвалили большое, толстое бревно. Но лишь тронулись они с места, как лошадь эта упала, захрипела и начала околевать. Сознавая себя виновными, что они поступили против благословения батюшки, они, упав на колени, тут же, в слезах, заочно начали просить прощения, а затем скинули толстое бревно и разложили брёвнышки по-прежнему. Лошадь сама вскочила и так скоро побежала, что они едва-едва могли догнать её. Батюшка о. Серафим постоянно исцелял своих сирот от разных болезней. Раз сестра Ксения Кузьминична страдала зубной болью, от которой не спала ночи, ничего не ела и изнемогла, так как приходилось днём работать. Сказали о ней старшей сестре Прасковье Семёновне; она послала Ксению к батюшке. «Как только он меня увидел,– рассказывала Ксения,– то и говорит: что это ты, радость моя, давно ко мне не пришла! Пойди к отцу Павлу, он тебя исцелит. – А я подумала: что это? Разве он сам не может меня исцелить? Но возражать не смела. Я отыскала отца Павла и сказала ему, что меня послал к нему батюшка. Он туго-натуго сжал мне лицо обеими руками и несколько раз провёл по щекам. И зубы затихли, как рукой сняло». Сестра Евдокия Назарова также рассказывала, что, будучи молодой девицей, она страдала два года параличом рук и ног, и её привезли к батюшке о. Серафиму, который, увидав её, стал манить к себе. Её с большим трудом подвели к батюшке, но он дал ей в руки грабли и велел гресть сено. Тут почувствовала она, что с неё что-то спало, и она начала гресть, как здоровая. Одновременно работали у батюшки Прасковья Ивановна и Ирина Васильевна. Последние стали выговаривать ей, зачем она, такая больная, пришла с ними трудиться, но батюшка, уразумев духом мысли их, сказал им: «Примите её к себе в Дивеево, она будет вам прясть и ткать». Так трудилась она до вечерни. Батюшка накормил её обедом, и затем она дошла до дома совершенно здоровою. Старица Варвара Ильинична также свидетельствовала об излечении её отцом Серафимом: «Он, кормилец мой, два раза исцелял меня,– говорила она. – В первый-то, я словно порченая была, а потом у меня очень болели зубы, весь рот был в нарывах. Я пришла к нему, он меня поставил поодаль от себя, а мне велел рот открыть; сильно дунул на меня, завязал платочком мне всё лицо, да тут же велел идти домой, а солнце-то было уже на закате. Я ничего не убоялась за его святою молитвою, ночью же пришла домой, а боль как рукой сняло. У батюшки я часто бывала. Он мне говаривал: «Радость моя! Ты будешь забвенная у всех». И доподлинно, бывало, приду к матушке Ксении Михайловне просить чего или из обуви, или одёжи, а она скажет: «Ты бы во время приходила и просила; ступай на поклоны». Всем даёт, а мне нет. Раз Татьяна Григорьевна что-то на меня оскорбилась и говорит: «Ах ты, забвенная!», а я вспомнила это слово батюшки, да как закричу, заплачу! Так и сбылось слово батюшки: всю свою жизнь я была у всех «забвенная». Раз мы с Акулиной Васильевной пришли к батюшке, долго что-то он говорил ей наедине, всё в чём-то убеждал, но, видно, она послушалась. Он вышел и говорит: «Вынь из моего ковчега (так называл свой гробик) сухарей». Навязал их целый узел, отдал Акулине, а другой узел мне; потом насыпал целый мешок сухарей, да и начал его бить палкою, а мы смеёмся, так и катаемся со смеху! Батюшка взглянет на нас, до ещё пуще его бьёт, а мы – знать, ничего не понимаем. Потом завязал батюшка, да и повесил на шею Аграфене и велел нам идти в обитель. После уже поняли, как эта сестра Акулина Васильевна вышла из обители и в миру терпела страшные побои. Она потом опять поступила к нам и скончалась в Дивеево. Я, как возвратилась в обитель, прямо пришла к матушке Ксении Михайловне, да сказала, что мы три ночи ночевали в Сарове. Она строго мне выговорила: «Ах, ты, самовольница! Как без благословения столько жила!» Я прошу прощения, говорю: батюшка нас задержал, и подаю ей сухари, что принесла. Она отвечает: «Коли батюшка оставил, так Бог простит. Только он дал их тебе к терпению». Так вскоре и вышло: на меня много наговорили матушке, и она меня выслала. Я всё плакала, да и пошла к батюшке Серафиму, всё ему рассказала; сама плачу, стою пред ним на коленях, а он смеётся, да так ручками сшибается. Стал молиться и приказал идти к своим девушкам на мельницу, к начальнице Прасковье Степановне. Она, по его благословению, и оставила меня у себя».– «Раз я прихожу к батюшке Серафиму в пустынку, а у него на лице мухи, а кровь ручьями бежит по щекам. Мне жаль его стало, хотела смахнуть их, а он говорит: «Не тронь их, радость моя, всякое дыхание да хвалит Господа!» Такой он терпеливец». ВЕЛИКАЯ старица, высокой жизни, Евдокия Ефремовна (монахиня Евпраксия) так говорила о гонениях, которые претерпевал о. Серафим: «То всем уж известно, как не любили Саровцы за нас батюшку о. Серафима; даже гнали и преследовали его за нас постоянно, много-много делая ему терпения и скорби! А он, родной наш, всё переносил благодушно, даже смеялся, и часто, сам зная это, шутил над нами. Прихожу я к батюшке-то, а он всем ведь при жизни-то своей сам питал и снабжал нас всегда с отеческою заботою, спрашивая: есть ли всё? Не надо ли чего? Со мною, бывало, да вот с Ксенией Васильевной и посылывал, больше мёду, холста, елею, свечей, ладану и вина красного для службы. Так-то и тут, пришла я, наложил он мне, по обыкновению, большую суму-ношу, так что насилу сам её с гробика-то поднял, индо крякнул, и говорит: «Во, неси, матушка, и прямо иди во святые ворота, никого не бойся!» Что это,– думаю,– батюшка-то, всегда, бывало, сам посылает меня мимо конного двора задними воротами, а тут вдруг прямо на терпение, да на скорбь-то святыми воротами посылает! А в ту пору в Сарове-то стояли солдаты и всегда у ворот на часах были. Саровские игумен и казначей с братиею больно скорбели на батюшку, что всё даёт-де нам, посылает; и приказали солдатам-то всегда караулить да ловить нас, особенно же меня им указали. Ослушаться батюшку я не смела и пошла, сама не своя, так и тряслась вся, потому что не знала, чего мне так много наложил батюшка. Только подошла я, это, к воротам, читаю молитву; солдаты-то, двое, сейчас тут-де меня за шиворот и арестовали. «Иди,– говорят,– к игумену!» Я и молю-то их, и дрожу вся; не тут-то было. «Иди,– говорят,– да и только!» Притащили меня к игумену в сенки. Его звали Нифонтом; он был строгий, батюшку Серафима не любил, а нас – ещё пуще. Приказал он мне, так сурово, развязать суму. Я развязываю, а руки-то у меня трясутся, так ходуном и ходят, а он глядит. Развязала, вынимаю всё… а там: старые лапти, корочки сломанные, отрубки да камни разные, и всё-то крепко так упихано. «Ах, Серафим, Серафим! – воскликнул Нифонт.– Глядите-ка, вот ведь какой, сам-то мучается, да и Дивеевских-то мучает!» – и отпустил меня. Так вот и в другой раз пришла я к батюшке, а он мне сумочку даёт же. «Ступай,– говорит,– прямо к святым воротам!» Пошла, остановили же меня и опять взяли и повели к игумену. Развязали суму, а в ней песок да камни! Игумен ахал-ахал, да отпустил меня. Прихожу, рассказала я батюшке, а он и говорит мне: «Ну, матушка, уж теперь в последний раз, ходи и не бойся! Уж больше трогать вас не будут!» И воистину, бывало, идёшь, и в святых воротах только спросят: чего несёшь? – «Не знаю, кормилец,– ответишь им,– батюшка послал». Тут же пропустят». Чтобы видимо убедить всех, что Господу и Царице Небесной угодно, дабы о. Серафим занимался Дивеевской обителью, великий старец выбрал вековое дерево и помолился, чтобы оно преклонилось, в знак Божия определения. Действительно, на утро это дерево оказалось выворочено с громадным корнем при совершенно тихой погоде. Об этом дереве имеется множество записанных повествований сирот о. Серафима. Так, Анна Алексеевна, одна из 12-ти первых сестёр обители, рассказывает следующее: «Была я тоже свидетельницею великого чуда с покойной сестрой обители, Ксенией Ильиничной Потехиной, впоследствии недолго бывшей начальницей нашей мельничной общинки, позже благочинной монастыря нашего, монахиней Клавдией. Приходит к батюшке Серафиму живописец Тамбовский, Саровский послушник Иван Тихонович. Долго толковал с ним батюшка, что напрасно блазнятся на него, что печётся он о нас; что это он делает не от себя, а по приказанию ему Самой Царицы Небесной. «Помолимся, – говорит батюшка Серафим.– Мню, что древу этому более ста лет…» – при этом он указал на дерево громадных размеров. «Простоит оно ещё много лет… Аще же я творю послушание Царицы Небесной,– преклонится древо сие в их сторону!..» – и указал на нас. «Так и знай,– продолжал о. Серафим,– что нет мне дороги оставлять их, хотя они и девушки! И если брошу я их, то и до Царя, пожалуй, дойдёт!» Приходим мы на другой день, а батюшка-то и показывает нам это самое здоровое и громадное дерево, точно бурею какою вывороченное со всеми своими корнями. И приказал батюшка, радостный, весь сияющий, разрубить дерево и отвезти к нам в Диве ев». (Корень его хранится доселе в кладбищенской церкви с прочими вещами о. Серафима.) Настоятель Николо-Барковской пустыни, игумен Георгий, бывший гостинник Саровской пустыни Гурий, свидетельствует, что, пришедши однажды к старцу о. Серафиму в пустынку, нашёл его, что он перерубал сосну для дров, упавшую с корнем. По обычном приветствии, старец открыл об этой сосне, которую рубил, следующее: «Вот, я занимаюсь Дивеевскою общиною; вы и многие меня за это зазирали, что для чего я ими занимаюсь; вот, я вчерашний день был здесь, просил Господа для уверения вашего, угодно ли ему, что я ими занимаюсь? Если угодно Господу, то, в уверение того,– чтобы это дерево преклонилось. На этом дереве, от корня аршина полтора вышины, заметка была вырублена крестом. Я просил Господа сего уверения; вместе с тем, что если вы или кто о них попечётся, то будет ли угодно это Богу? Господь исполнил для вашего уверения: вот – дерево преклонилось. Почему я занимаюсь ими? Я о них имею попечение за послушание старцев строителя Пахомия и казначея Исаии, моих покровителей; они о них обещались пещись до кончины своей, а по кончине заповедали они, чтобы Саровская обитель вечно не оставляла их. А за что? Когда строился холодный соборный храм, денег не было в обители, и тогда странствовала вдова полковника, имя ей Агафия; она пришла сюда, и с нею три рабыни единомышленные. Эта Агафия, возжелав спастись близ старцев, избрала местом спасения село Дивеево, тут поселилась и сделала пожертвование деньгами на устройство собора; не знаю, сколько тысяч, но знаю только, что привезено было от неё три мешка денег: один был с золотыми, один с серебряными, а третий с медными, и были они полны оными-то деньгами. Собор и сооружён её усердием; вот, за что обещались о них вечно пещись и мне заповедывали. Вот, и я вас прошу: имейте о них попечение, ведь они жили тут двенадцать человек, а тринадцатая сама Агафия. Они трудились для Саровской обители, шили и обмывали бельё, а им из обители давали на содержание всю пищу; как у нас трапеза была, и у них такова же была. Это продолжалось долго, но батюшка игумен Нифонт это прекратил и отделил их от обители; по какому случаю, на знаю! Батюшка Пахомий и Исаия пеклись о них, но никогда в их распоряжения не входили, ни Пахомий, ни Иосиф; я и то не распоряжался ими, и никому нет дороги ими распоряжаться». В столь трудное время для дивного старца о. Серафима его одобряла и укрепляла Царица Небесная. Вот что пишет по этому поводу протоиерей о. Василий Садовский: «Однажды (1830 г.), дня три спустя после праздника иконы Успения Божией Матери, пришёл я к батюшке Серафиму в Саровскую пустынь и нашёл его в келии без посетителей. Принял он меня весьма милостиво, ласково и, благословившись, начал беседу о богоугодном житии святых, как они от Господа сподоблялись дарований, чудных явлений, даже посещений Самой Царицы Небесной. И, довольно побеседовавши таким образом, он спросил меня: «Есть ли у тебя, батюшка, платочек?» Я ответил, что есть. «Дай его мне!» – сказал батюшка. Я подал. Он его разложил, стал класть из какой-то посудины пригоршнями сухарики в платок, которые были столь необыкновенно белы, что с роду я таких не видывал. «Вот, и у меня, батюшка, была Царица, так вот, после гостей-то и осталось!» – изволил сказать батюшка. Личико его до того сделалось божественно при этом и весело, что и выразить невозможно! Он наклал полный платочек и, сам завязав его крепко-накрепко, сказал: «Ну, гряди, батюшка, а придёшь домой, то самых этих сухариков покушай, дай своему подружью (так он всегда звал жену мою), потом поди в обитель и духовным-то своим чадам, каждой вложи сам в уста по три сухарика, даже и тем, которые близ обители живут в келиях: они все наши будут!» Действительно, впоследствии все поступили в обитель. По молодости лет, я и не понял, что Царица Небесная посетила его, а просто думал, не какая ли земная царица инкогнито была у батюшки, а спросить его не посмел, но потом сам угодник Божий уже разъяснил мне это, говоря: «Небесная Царица, батюшка, Сама Царица Небесная посетила убогого Серафима, и во! Радость-то нам какая, батюшка! Матерь-то Божия неизъяснимою благостию покрыла убогого Серафима. «Любимиче мой! – рекла Преблагословенная Владычица, Пречистая Дева.– Проси от меня, чего хощеши!» Слышишь ли, батюшка? Какую нам милость-то явила Царица Небесная!» – и угодник Божий весь сам так и просветлел, так и сиял от восторга. «А убогий-то Серафим,– продолжал батюшка,– Серафим-то убогий и умолил Матерь-то Божию о сиротах своих, батюшка! И просил, чтобы все, все в Серафимовой-то пустыне спаслись бы сироточки, батюшка! И обещала Матерь Божия убогому Серафиму сию неизреченную радость, батюшка! Только трём не дано, три погибнут, рекла Матерь Божия! – при этом светлый лик старца затуманился.– Одна сгорит, одну мельница смелет, а третья… (сколько ни старался я вспомнить, никак не могу; видно, уж так надо)». Благодатная сестра Евдокия Ефремовна, удостоившаяся быть при следующем посещении Царицы Небесной о. Серафима, в 1831-м году, сообщила свой разговор с батюшкой о том же посещении, которое только что передал о. Василий: «Вот, матушка,– сказал мне батюшка Серафим,– во обитель-то мою до тысячи человек соберётся, и все, матушка, все спасутся; я упросил, убогий, Матерь Божию, и соизволила Царица Небесная на смиренную просьбу убогого Серафима; и, кроме трёх, всех обещала Милосердая Владычица спасти, всех, радость моя! Только там, матушка,– продолжал, немного помолчав, батюшка,– там-то, в будущем, все разделятся на три разряда: сочетанныя, которые, чистотою своею, непрестанными молитвами и делами своими, чрез то и всем существом своим, сочетованы Господу; вся жизнь и дыхание их в Боге, и вечно они с Ним будут! Избранныя, которые мои дела будут делать, матушка, и со мной же и будут в обители моей. И званныя, которые лишь временно будут наш хлеб только кушать, которым тёмное место. Дастся им только коечка, в одних рубашечках будут, да всегда тосковать станут! Это нерадивые и ленивые, матушка, которые общее-то дело да послушание не берегут и заняты только своими делами; куда как мрачно и тяжело будет им! Будут сидеть, всё качаяся из стороны в сторону, на одном месте!» И, взяв меня за руку, батюшка горько заплакал. «Послушание, матушка, послушание превыше поста и молитвы!» – продолжал батюшка. «Говорю тебе, ничего нет выше послушания, матушка, и ты сказывай всем!» Затем, благословив, отпустил меня». За год и 9-ть месяцев до своей кончины о. Серафим сподобился ещё посещения Богоматери. Посещение было ранним утром, в день Благовещения, 25-го марта 1831 года. Записала его и подробно сообщила дивная старица Евдокия Ефремовна (впоследствии мать Евпраксия). «В последний год жизни батюшки Серафима я прихожу к нему вечером, по его приказанию, накануне праздника Благовещения Божией Матери. Батюшка встретил и говорит: «Ах, радость моя, я тебя давно ожидал! Какая нам с тобою милость и благодать от Божией Матери готовится в настоящий праздник! Велик этот день будет для нас!» «Достойна ли я, батюшка, получать благодать по грехам моим?» – отвечаю я. Но батюшка приказал: «Повторяй, матушка, несколько раз сряду: «Радуйся, Невесто Неневестная! Аллилуйя!» Потом начал говорить: «И слышать-то никогда не случалось, какой праздник нас с тобою ожидает!» Я начала было плакать… Говорю, что я недостойна; а батюшка не приказал, стал утешать меня, говоря: «Хотя и недостойна ты, но я о тебе упросил Господа и Божию Матерь, чтоб видеть тебе эту радость! Давай молиться!» И, сняв с себя мантию, надел её на меня и начал читать акафисты: Господу Иисусу, Божией Матери, Святителю Николаю, Иоанну Крестителю; каноны: Ангелу Хранителю, всем святым. Прочитав всё это, говорит мне: «Не убойся, не устрашись, благодать Божия к нам является! Держись за меня крепко!» И вдруг сделался шум, подобно ветру, явился блистающий свет, послышалось пение. Я не могла всё это видеть и слышать без трепета. Батюшка упал на колени и, воздев руки к небу, воззвал: «О, Преблагословенная, Пречистая Дево, Владычице Богородица!» И вижу, как впереди идут два Ангела с ветвями в руках, а за ними Сама Владычица наша. За Богородицей шли двенадцать дев, потом ещё св. Иоанн Предтеча и Иоанн Богослов. Я упала от страха замертво на землю и не знаю, долго ли я была в таком состоянии, и что изволила говорить Царица Небесная с батюшкой Серафимом. Я ничего не слышала также, о чём батюшка просил Владычицу. Перед концом видения услышала я, лёжа на полу, что Матерь Божия изволила спрашивать батюшку Серафима: «Кто это у тебя лежит на земле?» Батюшка ответил: «Это та самая старица, о которой я просил Тебя, Владычица, быть ей при явлении Твоём!» Тогда Пречистая изволила взять меня, недостойную, за правую руку, и батюшка за левую, и через батюшку приказала мне подойти к девам, пришедшим с Нею, и спросить: как их имена и какая жизнь была их на земле. Я и пошла по ряду спрашивать. Во-первых, подхожу к ангелам, спрашиваю: кто вы? Они отвечают: мы Ангелы Божии. Потом подошла к Иоанну Крестителю, он также сказал мне имя своё и жизнь вкратце; точно также св. Иоанн Богослов. подошла к девами их спросила, каждую о имени; они рассказали мне свою жизнь. Святые девы по именам были: великомученицы Варвара и Екатерина, св. первомученица Фекла, св. великомученица Марина, св. великомученица и царица Ирина, преподобная Евпраксия, св. великомученицы Пелагея и Дорофея, преподобная Макрина, мученица Иустина, св. великомученица Иулиания и мученица Анисия. Когда я спросила их всех, то подумала: пойду, упаду к Ножкам Царицы Небесной и буду просить прощения в грехах моих, но вдруг всё стало невидимо. После батюшка говорит, что это видение продолжалось четыре часа. Когда мы остались одни с батюшкой, я говорю ему: «Ах, батюшка, я думала, что умру от страха, и не успела попросить Царицу Небесную об отпущении грехов моих». Но батюшка отвечал мне: «Я, убогий, упросил о вас Божию Матерь и не только о вас, но по всех, любящих меня, и о тех, кто служил мне и моё слово исполнял; кто трудился для меня, кто обитель мою любит, а кольми паче вас не оставлю и не забуду. Я отец ваш, попекусь о вас и в сём веке, и в будущем; и кто в моей пустыне жить будет, всех не оставлю, и роды ваши не оставлены будут. Вот, какой радости Господь сподобил нас, зачем нам унывать!» Тогда я стала просить батюшку, чтобы он научил меня, как жить и молиться. Он ответил: «Вот как молитесь: Господи, сподоби меня умереть христианскою кончиною, не остави меня, Господи, на страшном суде Твоём, не лиши Царствия Небесного! Царица Небесная, не остави меня!» После всего я поклонилась в ножки батюшке, а он, благословивши меня, сказал: «Гряди, чадо, с миром в Серафимову пустынь!» В другом рассказе старицы Евдокии Ефремовны встречаются ещё большие подробности. Так, она говорит: «Впереди шли два Ангела, держа – один в правой, а другой в левой руке – по ветке, усаженной только что расцветшими цветами. Волосы их, похожие на золотисто-жёлтый лён, лежали распущенными на плечах. Одежда Иоанна Предтечи и Апостола Иоанна Богослова была белая, блестящая от чистоты. Царица Небесная имела на себе мантию, подобно той, как пишется на образе Скорбящей Божией Матери, блестящую, но какого цвета – сказать не могу, несказанной красоты, застёгнутою под шеею большою круглою пряжкою (застёжкою), убранною крестами, разнообразно разукрашенными, но чем – не знаю, а помню только, что она сияла необыкновенным светом. Платье, сверх коего была мантия,– зелёное, перепоясанное высоким поясом. Сверх мантии была как бы епитрахиль, а на руках поручи, которые, равно как и епитрахиль, были убраны крестами. Владычица казалась ростом выше всех дев; на голове Её была возвышенная корона, украшенная разнообразными крестами, прекрасная, чудная, сиявшая таким светом, что нельзя было смотреть глазами, равно как и на пряжку (застёжку), и на Самое Лицо Царицы Небесной. Волосы Её были распущены, лежали на плечах и были длиннее и прекраснее Ангельских. Девы шли за нею попарно, в венцах, в одеждах разного цвета и с распущенными волосами; они стали кругом всех нас. Царица Небесная была в середине. Келия батюшки сделалась просторная, и весь верх исполнился огней, как бы горящих свеч. Свет был особый, непохожий на дневной свет и светлее солнечного. Взяв меня за правую руку, Царица Небесная изволила сказать: «Встань, девица, и не убойся Нас. Такие же девы, как ты, пришли сюда со Мною». Я не почувствовала, как встала. Царица Небесная изволила повторить: «Не убойся, Мы пришли посетить вас». Батюшка Серафим стоял уже не на коленях, а на ногах пред Пресвятою Богородицею, и Она говорила столь милостиво, как бы с родным человеком. Объятая великою радостию, спросила я батюшку Серафима: где мы? Я думала, что я уже не живая; потом, когда спросила его: Кто это? – то Пречистая Богородица приказала мне подойти ко всем самой и спросить их и т.д. Девы все говорили: «Не так Бог даровал нам эту славу, а за страдания и за поношения; и ты пострадаешь!» Пресвятая Богородица много говорила батюшке Серафиму, но всего не могла я расслышать, а вот что слышала хорошо: «Не оставь дев Моих Дивеевских!» Отец Серафим отвечал: «О, Владычица! Я собираю их, но сам собою не могу их управить!» На это Царица Небесная ответила: «Я тебе, любимиче Мой, во всём помогу! Возложи на них послушание; если исправят, то будут с тобою и близ Меня, и если потеряют мудрость, то лишатся участи сих ближних дев Моих; ни места, ни венца такого не будет. Кто обидит их, тот поражён будет от Меня; кто послужит им ради Господа, тот помилован будет пред Богом!» Потом, обратясь ко мне, сказала: «Вот, посмотри на сих дев Моих и на венцы их: иные из них оставили земное царство и богатство, возжелав Царства Вечного и Небесного, возлюбивши нищету самоизвольную, возлюбивши Единого Господа. И за это, видишь, какой славы и почести сподобились! Как было прежде, так и ныне. Только прежние мученицы страдали явно, а нынешние – тайно, сердечными скорбями, и мзда им будет такая же». Видение кончилось тем, что Пресвятая Богородица сказала о. Серафиму: «Скоро, любимиче Мой, будешь с Нами!» – и благословила его. Простились с ним и все святые; девы целовались с ним рука в руку. Мне сказано было: «Это видение тебе дано ради молитв о. Серафима, Марка, Назария и Пахомия». Батюшка, обратясь после этого ко мне, сказал: «Вот, матушка, какой благодати сподобил Господь нас, убогих! Мне таким образом уже двенадцатый раз было явление от Бога, и тебя Господь сподобил. Вот, какой радости достигли! Есть нам, почему веру и надежду иметь ко Господу! Побеждай врага-диавола и противу его будь во всём мудра; Господь тебе во всём поможет!» Батюшка Серафим, как сказано, принимал множество посетителей. Он поучал мирян, обличал в них ложные направления ума и жизни. Так, один священник привёл с собою к о. Серафиму профессора, который не столько хотел слышать беседу старца, сколько принять его благословение на вступление в монашество. Старец благословил его по обычаю священства, но насчёт его желания вступить в монашество не давал никакого ответа, занявшись беседою со священником. Профессор, стоя в стороне, внимал их беседе. Священник, между тем, во время разговора часто наводил речь на цель, с которою пришёл к нему учёный. Но старец, намеренно уклоняясь от сего предмета, продолжал свою беседу и только раз, как бы мимоходом, заметил о профессоре: «Не нужно ли ему ещё доучиться чему-нибудь?» Священник на это решительно объяснил ему, что он знает Православную веру, сам – профессор семинарии, и стал убедительнейше просить разрешить только недоумение его насчёт монашества. Старец на это отвечал: «И я знаю, что он искусен сочинять проповеди. Но учить других так же легко, как с нашего собора бросать на землю камешки, а проходить делом то, чему учишь, всё равно, как бы самому носить камешки на верх собора. Так вот, какая разница между учением других и прохождением самому дела». В заключение, он советовал профессору прочитать историю св. Иоанна Дамаскина, говоря, что из неё он усмотрит, чему ещё надобно доучиться ему. Однажды пришли к нему четыре старообрядца спросить о двуперстном сложении. Только что они переступили за порог келии, не успели ещё сказать своих помыслов, как старец подошёл к ним, взял первого из них за правую руку, сложил персты в трёхперстное сложение по чину Православной Церкви и, таким образом крестя его, держал следующую речь: «Вот христианское сложение креста! Так молитесь и прочим скажите. Сие сложение предано от св. Апостолов, а сложение двуперстное противно святым уставам. Прошу и молю вас, ходите в Церковь Греко-российскую: она во всей славе и силе Божией! Как корабль, имеющий многие снасти, паруса и великое кормило, она управляется Святым Духом. Добрые кормчие её – учители Церкви, архипастыри – суть преемники Апостольские. А ваша часовня подобна маленькой лодке, не имеющей кормила и вёсел; она причалена вервием к кораблю нашей Церкви, плывёт за нею, заливаемая волнами, и непременно потонула бы, если бы не была привязана к кораблю». В другое время пришёл к нему один старообрядец и спросил: «Скажи, старец Божий, какая вера лучше: нынешняя церковная или старая?» – Оставь свои бредни,– отвечал о. Серафим.– Жизнь наша есть море, св. Православная Церковь наша – корабль, а Кормчий – Сам Спаситель. Если с Таким Кормчим люди, по своей греховной слабости, с трудом переплывают море житейское и не все спасаются от потопления, то куда же стремишься ты со своим ботиком и на чём утверждаешь свою надежду – спастись без Кормчего?

Духовное начальство знало о. Серафима и понимало, как полезно было бы для многих сделать такого старца аввою, настоятелем где-нибудь в обители. Открылось место архимандрита в городе Алатыре. О. Серафима предназначили было туда настоятелем монастыря с возведением в сан архимандрита. В прошлом и в текущем столетиях Саровская пустынь не раз давала из своей братии хороших настоятелей в другие обители. Но старец Серафим убедительнейше просил тогдашнего Саровского настоятеля Исаию отклонить от него это назначение. Строителю Исаии и братии Саровской жаль было отпустить от себя старца Серафима, усердного молитвенника и мудрого наставника. Желания обеих сторон сошлись вместе: все стали просить другого иеромонаха из Сарова же, старца Авраамия, принять на себя звание архимандрита в Алатырский монастырь, и брат, единственно из повиновения, принял на себя это звание. Во всех искушениях и нападениях на о. Серафима диавол имел целью удалить его из пустыни. Однако же все усилия врага остались безуспешны: он был побеждён, отступил со стыдом от своего победителя, но в покое его не оставил. Изыскивая новые меры к удалению старца из пустыни, злой дух начал воевать против него через злых людей. 12-го сентября 1804 года подошли к старцу три неизвестных ему человека, одетые по-крестьянски. Отец Серафим в это время рубил дрова в лесу. Крестьяне, нагло приступив к нему, требовали денег, говоря, что «к тебе ходят мирские люди и деньги носят». Старец сказал: «Я ни от кого ничего не беру». Но они не поверили. Тогда один из пришедших кинулся на него сзади, хотел свалить его на землю, но вместо того сам упал. От этой неловкости злодеи несколько оробели, однако же не хотели отступить от своего намерения. О. Серафим имел большую физическую силу и, вооружённый топором, мог бы не без надежды обороняться. Эта мысль и мелькнула было мгновенно в его уме. Но он вспомнил при сём слова спасителя: «Вси бо приемши нож ножем погибнут» (Мф. 26, 52), не захотел сопротивляться, спокойно опустил на землю топор и сказал, кротко сложивши крестообразно руки на груди: «Делайте, что вам надобно». Он решился претерпеть всё безвинно, Господа ради. Тогда один из крестьян, поднявши с земли топор, обухом так крепко ударил о. Серафима в голову, что у него изо рта и ушей хлынула кровь. Старец упал на землю и пришёл в беспамятство. Злодеи тащили его к сеням келии, по дороге яростно продолжая бить, как звероловную добычу, кто обухом, кто деревом, кто своими руками и ногами, даже поговаривали о том, не бросить ли старца в реку?.. А как увидели, что он уже был точно мёртвый, то верёвками связали ему руки и ноги и, положив в сенях, сами бросились в келию, воображая найти в ней несметные богатства. В убогом жилище они очень скоро всё перебрали, пересмотрели, разломали печь, пол разобрали, искали-искали и ничего для себя не нашли; видели только у него св. икону, да попалось несколько картофеля. Тогда совесть сильно заговорила у злодеев, в сердце их пробудилось раскаяние, что напрасно, без всякой пользы даже для себя, избили благочестивого человека; какой-то страх напал на них, и они в ужасе убежали. Между тем, о. Серафим от жестоких смертных ударов едва мог прийти в чувство, кое-как развязал себя, поблагодарил Господа, что сподобился ради Его понести раны безвинно, помолился, чтобы Бог простил убийц и, проведши ночь в келии в страданиях, на другой день с большим трудом, однако же сам, пришёл в обитель во время самой литургии. Вид его был ужасен! Волосы на бороде и голове были смочены кровью, смяты, спутаны, покрыты пылью и сором; лице и руки избиты; вышиблено несколько зубов; уши и уста запеклись кровью; одежда измятая, окровавленная, засохла и по местам пристала к ранам. Братия, увидев его в таком положении, ужаснулась и спрашивала: что с ним такое случилось? Ни слова не отвечая, о. Серафим просил пригласить к себе настоятеля о. Исаию и монастырского духовника, которым в подробности и рассказал всё случившееся. И настоятель, и братия глубоко опечалены были страданиями старца. Таким несчастием о. Серафим вынужден был остаться в монастыре для поправления здоровья. Диавол, воздвигший злодеев, по-видимому, торжествовал теперь победу над старцем, воображая, что навсегда изгнал его из пустыни. Первые восемь суток были для больного очень тяжки: не принимая ни пищи, ни воды, он не имел и сна от нестерпимой боли. В монастыре не надеялись, чтобы он пережил свои страдания. Настоятель, старец Исаия, на седьмой день болезни, не видя перелома к лучшему, послал в Арзамас за врачами. Освидетельствовавши старца, врачи нашли болезнь его в следующем состоянии: голова у него была проломлена, рёбра перебиты, грудь оттоптана, всё тело по разным местам покрыто смертельными ранами. Удивлялись они, как это старец мог остаться в живых после таких побоев. По старинной методе лечения врачи считали необходимым открыть кровь больному. Настоятель, зная, что больной и без того много потерял её от ран, не соглашался на эту меру, но, по настоятельному убеждению консилиума врачей, решился предложить о том о. Серафиму. Консилиум опять собрался в келии о. Серафима. Он состоял из трёх врачей; с ними было три подлекаря. В ожидании настоятеля, они опять осмотрели больного, долго на латинском языке рассуждали между собою и положили: пустить кровь, обмыть больного, к ранам приложить пластырь, а в некоторых местах употребить спирт. Согласились также насчёт того, что помощь необходимо подать как можно скорее. О. Серафим с глубокою признательностью в сердце примечал их внимательность и попечение о себе. Когда всё это происходило, кто-то вдруг крикнул: «Отец настоятель идёт, идёт отец настоятель!» В эту минуту о. Серафим уснул; сон его был краткий, тонкий и приятный. Во сне увидел он дивное видение: подходит к нему с правой стороны постели Пресвятая Богородица в царской порфире, окружённая славою. За Нею следовали свв. Апостолы Пётр и Иоанн Богослов. Остановясь у одра, Пресвятая Дева перстом правой руки показала на больного и, обратясь Пречистым Ликом Своим в ту сторону, где стояли врачи, произнесла: «Что вы трудитесь?» Потом опять, обратясь лицом к старцу, сказала: «Сей от рода Нашего» – и кончилось видение, которого присутствующие не подозревали. Когда вошёл настоятель, больной опять пришёл в сознание. Отец Исаия с чувством глубокой любви и участия предложил ему воспользоваться советами и помощью врачей. Но больной, после стольких забот о нём, при отчаянном состоянии здоровья своего, к удивлению всех, отвечал, что он не желает теперь пособия от людей, прося отца настоятеля предоставить жизнь его Богу и Пресвятой Богородице, Истинным и Верным Врачам душ и телес. Нечего было делать, оставили старца в покое, уважая его терпение и удивляясь силе и крепости веры. Он же от дивного посещения исполнился неизречённой радости, и сия радость небесная продолжалась часа четыре. Потом старец успокоился, вошёл в обыкновенное состояние, почувствовав облегчение от болезни; сила и крепость стали возвращаться к нему; встал он с постели, начал немного ходить по келии и вечером, в девятом часу, подкрепился пищею, вкусил немного хлеба и белой квашеной капусты. С того же дня он опять стал понемногу предаваться духовным подвигам. Ещё в прежнее время о. Серафим, занимаясь однажды работами в лесу, при порубе дерева был придавлен им и от этого обстоятельства потерял свою природную прямоту и стройность, сделался согбенным. После нападения разбойников от побоев, ран и болезни согбенность ещё больше увеличилась. С этого времени он начал ходить, подкрепляясь топориком, мотыкою или палкою. Так, эта согбенность, это уязвление в пяту, служили всю жизнь венцом победы великого подвижника над диаволом. Со дня болезни старец Серафим провёл в монастыре, не видя своей пустыни, около пяти месяцев. Когда здоровье возвратилось к нему, когда он почувствовал себя опять крепким к прохождению пустыннической жизни, то просил настоятеля Исаию снова отпустить его из монастыря в пустынь. Настоятель же, по внушению братии и сам, искренне жалея старца, упрашивал было его остаться навсегда в монастыре, представляя возможным повторение подобных крайне несчастных случаев. Отец Серафим отвечал, что ни во что вменяет такие нападения и готов, подражая свв. мученикам, страдавшим за имя Господне, даже до смерти перенести всякие оскорбления, какие бы ни случились. Уступая христианской неустрашимости духа и любви к пустынножительству, о. Исаия благословил желание старца, и старец Серафим снова возвратился в свою пустынную келию. С новым поселением старца в пустыне диавол претерпел совершеннейшее поражение. Крестьяне, избившие старца, были найдены; они оказались крепостными людьми помещика Татищева, Ардатовского уезда, из села Кременок. Но о. Серафим не только простил их самих, но и упрашивал настоятеля обители не взыскивать с них, а затем такую же просьбу написал помещику. Все были до такой степени возмущены поступком этих крестьян, что казалось невозможным простить их, а о. Серафим настаивал на своём: «В противном случае,– говорил старец,– я оставлю Саровскую обитель и удалюсь в другое место». Строителю же, о. Исаии, своему духовнику, он говорил, что лучше его удалили бы из обители, нежели нанесли крестьянам какое-либо наказание. О. Серафим представил отомщение Господу Богу. Гнев Божий действительно настиг этих крестьян: в непродолжительном времени пожар истребил жилища их. Тогда они пришли сами просить у о. Серафима, со слезами раскаяния, прощения и святых его молитв. Старец о. Исаия очень почитал и любил о. Серафима, а также дорожил его беседами; поэтому он, когда был свеж, бодр и наслаждался здоровьем, нередко сам ходил в пустынь к о. Серафиму. В 1806 году Исаия, по старости лет и от трудов, понесённых для спасения себя и братии, сделался особенно слаб здоровьем и, по собственному прошению, уволился от обязанности и звания настоятеля. Жребий занять его место в обители, по общему желанию братии, пал на о. Серафима. Вот уже второй раз старец избирается на начальственные должности по монастырям, но и на этот раз, по своему смирению и из крайней любви к пустыне, он отказался от предлагаемой почести. Тогда голосом всей братии настоятелем избран был старец Нифонт, исполнявший до того времени послушание казначея. Старец о. Серафим после смерти строителя Исаии не изменил прежнего рода жизни и остался жить в пустынке. Он только принял на себя ещё больший труд, а именно, молчальничество. К посетителям он более не выходил. Если ему самому случалось неожиданно встретить кого в лесу, старец падал ниц лицом и до тех пор не поднимал глаз, пока встретившийся не проходил мимо. Таким образом он безмолвствовал в продолжении трёх лет и некоторое время перестал посещать обитель по воскресным и праздничным дням. Один из послушников носил ему и пищу в пустынь, особенно в зимнее время, когда у о. Серафима не было своих овощей. Пища приносилась однажды в неделю, в день воскресный. Трудно было назначенному иноку совершать это послушание в зимнее время, так как в пустынку о. Серафима дороги не было. Бывало, бредёт он во время вьюги по снегу, утопая в нём по колена, с недельным запасом в руках для старца-молчальника. Вошедши в сени, он произносил молитву, а старец, сказавши про себя: «Аминь», отворял дверь из келии в сени. Сложив руки на груди крестообразно, он становился у двери, потупив лицо долу, на землю; сам ни благословит брата, ни даже взглянет на него. А пришедший брат, помолившись, по обычаю, и поклонившись старцу в ноги, полагал пищу на лоточек, лежавший на столе в сенях. Со своей стороны, старец клал на лоточек же или малую частицу хлеба, или немного капусты. Пришедший брат внимательно замечал это. Этими знаками старец безмолвно давал знать, чего принести ему в будущее воскресение: хлеба или капусты. И опять пришедший брат, сотворив молитву, кланялся старцу в ноги и, испросив молитв его о себе, возвращался в обитель, не услыхав от о. Серафима ни единого слова. Всё это были только видимые, наружные знамения молчальничества. Сущность же подвига состояла не в наружном удалении от общительности, но в безмолвии ума, отречении от всяких житейских помыслов для чистейшего посвящения себя Господу. Молчальничество о. Серафим соединил ещё со стоянием на камне. В глухом лесу, на половине пути от келии к монастырю, лежал необыкновенной величины гранитный камень. Вспомнив о трудном подвиге свв. столпников, о. Серафим решился принять участие в подвижничестве сего рода. Для сего он восходил, чтобы не быть ни от кого видимым, в ночное время на этот камень для усиления молитвенного подвига. Молился он, обыкновенно, или на ногах, или стоя на коленях, с воздетыми вверх, подобно св. Пахомию, руками, взывая мытаревым гласом: «Боже, милостив буди ми грешному». Чтобы уравнять ночные подвиги дневным, о. Серафим и в келии имел камень. На нём он молился во время дня, с утра до вечера, оставляя камень только для отдохновения от изнеможения сил и для подкрепления себя пищею. Такого рода молитвенный подвиг он нёс, по временам, в течение тысячи суток. От стояния на камнях, от трудности этого молитвенного подвига, тело его очень заметно изменилось, в ногах возобновилась болезнь, которая с этого времени до кончины дней не переставала мучить его. Отец Серафим понял, что продолжение таких подвигов привело бы к изнурению сил духа и тела, и оставил моление на камнях. Подвиги сии он проходил в такой тайне, что ни одна душа человеческая не ведала о них и не догадывалась. К бывшему после Исаии игумену Нифонту был тайный запрос об о. Серафиме от епископа Тамбовского. В бумагах обители сохранился черновой отзыв Нифонта, в котором настоятель отвечал: «О подвигах и жизни о. Серафима мы знаем; о тайных же действиях каких, также и о стоянии 1000 дней и ночей на камне, никому не было известно». При кончине дней своих, чтобы не остаться загадкой для людей, по подобию других подвижников, в числе прочих явлений своей жизни, он, в назидание слушателям, рассказал и о сём подвиге некоторым из братии. ОТЕЦ Серафим, со времени смерти старца Исаии, наложив на себя труд молчания, жил в пустыне своей безвыходно, точно как в затворе. Прежде он хаживал по воскресеньям и праздникам в обитель причащаться Св. Таин. Теперь, со времени стояния на камнях, у него болели ноги; ходить он не мог. Было неизвестно, кто его причащает Св. Таин, хотя ни на минуту не сомневались, что он без вкушения Тела и Крови Христовой не оставался. Строитель созвал монастырский собор из старших иеромонахов и вопрос о причащении о. Серафима предложил на рассуждение. Решили же дело так: предложить о. Серафиму, чтобы он или ходил, буде здоров и крепок ногами, по-прежнему, в обитель по воскресным и праздничным дням для причащения Св. Таин, или же, если ноги не служат, перешёл бы навсегда жить в монастырскую келию. Общим советом присудили спросить через брата, носившего пищу по воскресеньям, что изберёт о. Серафим? Брат, в первый же приход к старцу, исполнил решение Саровского собора, но о. Серафим, выслушав безмолвно предложение собора, отпустил брата, не сказав ни слова. Брат, как дело было, передал строителю, а строитель велел ему повторить соборное предложение в следующее воскресенье. Принёсши пищу на будущую неделю, брат повторил предложение. Тогда старец Серафим, благословив брата, вместе же с ним отправился пешком в обитель. Приняв второе предложение собора, старец показал, что он не в силах был, по болезни, ходить, как прежде, по воскресным и праздничным дням в обитель. Это было весною 8 мая 1810 года. Вступив в монастырские врата, после 15-ти летнего пребывания в пустыне, о. Серафим, не заходя в свою келию, отправился прямо в больницу. Это было днём, до наступления всенощной службы. Когда ударили в колокол, о. Серафим явился на всенощное бдение в храм Успения Богородицы. Братия удивилась, когда мгновенно разнёсся слух, что старец решился жительствовать в обители. Но удивление их возросло ещё более, когда произошли следующие обстоятельства: на другой день, 9-го мая, в день Святителя и Чудотворца Николая, о. Серафим пришёл, по обычаю, в больничную церковь к ранней литургии и причастился Св. Христовых Таин. По выходе же из церкви, он направил стопы свои в келию строителя Нифонта и, принявши от него благословение, водворился в прежней своей монастырской келии; к себе никого не принимал, сам никуда не выходил и не говорил ни с кем ни слова, то есть он принял на себя новый труднейший подвиг затворничества. О подвигах о. Серафима в затворе известно ещё менее, чем о его пустынножительстве. В келии своей он не хотел иметь, для отсечения своеволия, ничего, даже самых необходимых вещей. Икона, пред которой горела лампада, и отрубок пня, служивший взамен стула, составляли всё. Для себя же он не употреблял даже огня. В течение всех лет затвора старец во все воскресные и праздничные дни причащался Св. Тела и Крови Христовой. Для сохранения во всей чистоте затвора и молчальничества, Пренебесные Тайны, по благословению строителя Нифонта, приносили ему из больничной церкви в келию после ранней литургии. Чтобы никогда не забывать о часе смертном, чтобы яснее представить и ближе видеть его пред собою, о. Серафим изготовил себе гроб из цельного дуба и поставил его в сенях затворнической келии. Здесь старец часто молился, готовясь к исходу от настоящей жизни. О. Серафим в беседах с Саровскими братиями часто говорил насчёт этого гроба: «Когда я умру, умоляю вас, братия, положите меня в моём гробе». Старец провёл в затворе около пяти лет, потом несколько ослабил внешний вид его. Келейная дверь у него была открыта, всякий мог придти к нему, видеть его; старец не стеснялся присутствием других в своих духовных занятиях. Некоторые, вступив в келию, предлагали разные вопросы, имея нужду в советах и наставлениях старца; но, принявши на себя обет молчания пред Богом, старец на вопросы не давал ответов, продолжая обычные занятия. В 1815 году Господь, по новому явлению о. Серафиму Пречистой Матери Своей, повелел ему не скрывать своего светильника под спудом и, отворив двери затвора, быть доступным и видимым для каждого. Поставя себе в пример Великого Илариона, он стал принимать всех без исключения, беседуя и поучая спасению. Маленькая келия его освещалась всегда одной только лампадой и возжжёнными у икон свечами. Она не отапливалась никогда печкой, имела два маленьких оконца и была всегда завалена мешками с песком и каменьями, служившими ему вместо постели; обрубок дерева употреблялся вместо стула, и в сенях дубовый гроб, изготовленный его же руками. Келия растворялась для всех братий монастыря во всякое время, для сторонних – после ранней обедни до 8 ч. вечера. Старец принимал к себе всех охотно, давал благословение и каждому, смотря по душевным потребностям, делал различного рода краткие наставления. Приходящих старец принимал так: он одет был в обыкновенный белый балахон и полумантию; на шее имел епитрахиль и на руках поручи. Епитрахиль и поручи он носил не себе не всегда при приёме посетителей, а в те лишь дни, когда причащался Св. Таин, следовательно, по воскресным и праздничным дням. В ком видел он искреннее раскаяние во грехах, кто являл в себе горячее усердие к христианскому житию, тех принимал с особенным усердием и радостью. После беседы с ними он, заставив их наклонить голову, возлагал на неё конец епитрахили и правую руку свою, предлагая произносить за собою следующую покаянную молитву: «Согрешил я, Господи, согрешил душою и телом, словом, делом, умом и помышлением и всеми моими чувствами: зрением, слухом, обонянием, вкусом, осязанием, волею или неволею, ведением или неведением». Сам затем произносил молитву разрешения от грехов. По окончании такого действа он помазывал крестообразно чело пришедшего елеем от св. иконы и, если это было ранее полудня, следовательно, до принятия пищи, давал вкушать из чаши «великой агиасмы», т. е. Св. Богоявленской воды, благословлял частицею антидора, либо св. хлеба, освящаемого на всенощном богослужении. Потом, целуя пришедшего в уста, говорил во всякое время: «Христос Воскресе!» и давал прикладываться к образу Божией Матери или ко кресту, висевшему у него на груди. Иногда же, особенно знатным особам, он советовал зайти в храм помолиться Матери Божией пред св. иконою Её Успения или Живоносного Источника. Если пришедший не имел нужды в особенных наставлениях, то старец делал обще-христианское назидание. В особенности, он советовал всегда иметь память о Боге и для сего непрестанно призывать в сердце имя Божие, повторяя молитву Иисусову: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго. «В этом да будет,– говорил он,– всё твоё внимание и обучение! Ходя и сидя, делая и в церкви до начала богослужения стоя, входя и исходя, сиё непрестанно содержи на устах и в сердце твоём. С призыванием таким образом имени Божия ты найдёшь покой, достигнешь чистоты духовной и телесной и вселится в тебя Св. Дух, Источник всех благ, и управит Он тебя во святыне, во всяком благочестии и чистоте». Многие, приходя к о. Серафиму, жаловались, что они мало молятся Богу, даже оставляют необходимые дневные молитвы. Иные говорили, что делают это по безграмотству, другие – по недосугу. О. Серафим завещал таким людям следующее молитвенное правило: «Вставши от сна, всякий христианин, став пред св. иконами, пусть прочитает молитву Господню: Отче наш – трижды; в честь Пресв. Троицы, потом песнь Богородице: Богородице Дево, радуйся – также трижды и, наконец, Символ веры: Верую во единаго Бога – единожды. Совершив это правило, всякий христианин пусть занимается своим делом, на которое поставлен или призван. Во время же работы дома или на пути куда-нибудь пусть читает тихо: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго или грешную; а если окружают его другие, то, занимаясь делом, пусть говорит умом только это: Господи, помилуй и продолжай до обеда. Пред самым же обедом пусть совершает вышепоказанное утреннее правило. После обеда, исполняя своё дело, всякий христианин пусть читает также тихо: Пресвятая Богородице, спаси мя грешнаго, и это пусть продолжает до самого сна. Когда случится ему проводить время в уединении, то пусть читает он: Господи Иисусе Христе, Богородицею помилуй мя грешнаго или грешную. Отходя же ко сну, всякий христианин пусть опять прочитает вышепоказанное утреннее правило, т. е. трижды Отче наш, трижды Богородице и однажды Символ веры. После того пусть засыпает, оградив себя крестным знамением». Однажды прибежал в обитель простой крестьянин с шапкою в руке, с растрёпанными волосами, спрашивая в отчаянии у первого встречного инока: «Батюшка! Ты, что ли, о. Серафим?» Ему указали о. Серафима. Бросившись туда, он упал к нему в ноги и убедительно говорил: «Батюшка! У меня украли лошадь, и я теперь без неё совсем нищий; не знаю, чем кормить буду семью. А, говорят, ты угадываешь!» О. Серафим, ласково взяв его за голову и приложив к своей, сказал: «Огради себя молчанием и поспеши в такое-то (он назвал его) село. Когда будешь подходить к нему, свороти с дороги вправо и пройди задами четыре дома: там ты увидишь калиточку; войди в неё, отвяжи свою лошадь от колоды и выведи молча». Крестьянин тотчас с верою и радостью побежал обратно, нигде не останавливаясь. После в Сарове был слух, что он действительно отыскал лошадь в показанном месте. Нижегородской губернии, Ардатовского уезда, в родовом своём имении, селе Нуча, жили сироты, брат с сестрою, дворяне-помещики Михаил Васильевич и Елена Васильевна Мантуровы. Михаил Васильевич много лет служил в Лифляндии в военной службе и женился там на Лифляндской уроженке Анне Михайловне Эрнц, но затем так сильно заболел, что принуждён был оставить службу и переехать на жительство в своё имение, село Нуча. Елена Васильевна, гораздо моложе своего брата по годам, была весёлого характера и мечтала только о светской жизни и скорейшем замужестве. Болезнь Михаила Васильевича Мантурова имела решающее влияние на всю жизнь его, и самые лучшие доктора затруднялись определить её причину и свойства. Таким образом, всякая надежда на медицинскую помощь была потеряна, и оставалось обратиться за исцелением к Господу и Его святой Церкви. Молва о святой жизни батюшки о. Серафима, обежавшая уже всю Россию, конечно, достигла и села Нучи, лежавшего всего в 40 верстах от Сарова. Когда болезнь приняла угрожающие размеры, так что у Михаила Васильевича выпадали кусочки кости из ног, он решился ехать, по совету близких и знакомых, в Саров к о. Серафиму. С большим трудом он был приведён крепостными людьми своими в сени келии старца-затворника. Когда Михаил Васильевич, по обычаю, сотворил молитву, батюшка о. Серафим вышел и милостиво спросил его: «Что пожаловал, посмотреть на убогого Серафима?» Мантуров упал ему в ноги и стал слёзно просить старца исцелить его от ужасного недуга. Тогда с живейшим участием и отеческою любовью трижды спросил его о. Серафим: «Веруешь ли ты Богу?» И, получив также трижды в ответ самое искреннее, сильное, горячее уверение в безусловной вере в Бога, великий старец сказал ему: «Радость моя! Если ты так веруешь, то верь же и в то, что верующему всё возможно от Бога, а потому веруй, что и тебя исцелит Господь, а я, убогий Серафим, помолюсь». Затем о. Серафим посадил Михаила Васильевича близ гроба, стоявшего в сенях, а сам удалился в келию, откуда спустя немного времени вышел, неся с собою святого елея. Он приказал Мантурову раздеться, обнажить ноги, и, приготовившись потереть их принесённым святым елеем, произнёс: «По данной мне от Господа благодати я первого тебя врачую!» О. Серафим помазал ноги Михаилу Васильевичу и надел на них чулки из посконного холста. После того старец вынес из келии большое количество сухарей, всыпал ему их в фалды сюртука и приказал так и идти с ношею в монастырскую гостиницу. Михаил Васильевич вначале исполнил приказание батюшки не без страха, но затем, удостоверившись в совершённом с ним чуде, пришёл в невыразимую радость и какой-то благоговейный ужас. Несколько минут тому назад он не был в состоянии взойти в сени к о. Серафиму без посторонней помощи, а тут вдруг, по слову святого старца, нёс уже целую груду сухарей, чувствуя себя совершенно здоровым, крепким и как бы никогда не болевшим. В радости, он бросился в ноги о. Серафиму, лобызая их и благодаря за исцеление, но великий старец приподнял Михаила Васильевича и строго сказал: «Разве Серафимово дело мертвить и живить, низводить во ад и возводить? Что ты, батюшка! Это дело Единого Господа, Который творит волю боящихся Его и молитву их слушает! Господу Всемогущему, да Пречистой Его Матери даждь благодарение!» Затем о. Серафим отпустил Мантурова. Прошло некоторое время. Вдруг Михаил Васильевич с ужасом вспомнил про прошедшую болезнь свою, которую он уже начал совершенно забывать, и решил ещё раз съездить к о. Серафиму, принять его благословение. Дорогою Мантуров размышлял: ведь должен же я, как сказал батюшка, поблагодарить Господа… И только он приехал в Саров и вошёл к о. Серафиму, как великий старец встретил его словами: «Радость моя! А ведь мы обещались поблагодарить Господа, что Он возвратил нам жизнь-то!» Удивясь прозорливости старца, Михаил Васильевич ответил: «Я не знаю, батюшка, чем и как; что же вы прикажете?!» Тогда о. Серафим, взглянув на него особенным образом, весело сказал: «Вот, радость моя, всё, что ни имеешь, отдай Господу и возьми на себя самопроизвольную нищету!» Смутился Мантуров; тысяча мыслей пробежали у него в голове в один миг, ибо он никак не ожидал такого предложения со стороны великого старца. Ему вспомнился евангельский юноша, которому Христос предложил также добровольную нищету для совершенного пути в Царство Небесное… Ему вспомнилось, что он не один, имеет молодую жену и что, отдав всё, нечем будет жить… Но прозорливый старец, уразумев мысли его, продолжал: «Оставь всё и не пекись о том, о чём ты думаешь; Господь тебя не оставит ни в сей жизни, ни в будущей; богат не будешь, хлеб же насущный всё будешь иметь». Горячий, впечатлительный, любящий и готовый, по чистоте своей души, исполнить каждую мысль, каждое требование столь великого и святого старца, которого он видел всего второй раз, но любил уже, без сомнения, больше всего на свете, Михаил Васильевич тотчас ответил: «Согласен, батюшка! Что же благословите мне сделать?» Но великий мудрый старец, желая испытать пылкого Михаила Васильевича, ответил: «А вот, радость моя, помолимся, и я укажу тебе, как вразумит меня Бог!» После этого они расстались, как будущие друзья и самые верные слуги Дивеевской обители, избранной Царицею Небесною Себе в земной жребий. По благословению батюшки о. Серафима, Михаил Васильевич Мантуров продал своё имение, отпустил на свободу крепостных людей своих и, сохранив до времени деньги, купил только в Дивеево 15 десятин земли на указанном ему о. Серафимом месте, со строжайшею заповедью: хранить эту землю, никогда не продавать, никому не отдавать её и завещать после смерти своей Серафимовой обители. На этой земле Михаил Васильевич поселился с женою и стал терпеть недостатки. Он претерпевал множество насмешек от знакомых и друзей, а также упрёков от своей жены Анны Михайловны, лютеранки, вовсе не подготовленной к духовным подвигам молодой женщины, не терпящей бедности, весьма нетерпеливого и горячего характера, хотя, в общем, хорошей и честной особы. Всю жизнь свою чудесный Михаил Васильевич Мантуров, истинный ученик Христов, терпел унижения за свой евангельский поступок. Но он переносил всё безропотно, молча, терпеливо, смиренно, кротко, с благодушием, по любви и необычайной вере своей к святому старцу, во всём беспрекословно его слушаясь, не делая шага без его благословения, как бы предав всего себя и всю жизнь свою в руки о. Серафима. Неудивительно, что Михаил Васильевич стал наивернейшим учеником о. Серафима и наиближайшим, любимейшим его другом. Батюшка о. Серафим, говоря о нём с кем бы то ни было, не иначе называл его, как «Мишенька», и всё, касающееся устройства Дивеева, поручал только ему одному, вследствие чего все знали это и свято чтили Мантурова, повинуясь ему во всём беспрекословно, как бы распорядителю самого батюшки. О. Серафим после исцеления М. В. Мантурова начал принимать других посетителей и, верный обещанию, данному о. Пахомию, не забывал Дивеевской общины. Он посылал некоторых послушниц к начальнице Ксении Михайловне и, ежедневно молясь о них, получал откровения о будущем этой общины. Принимая посетителей к себе в монастырскую келию в течении 15 лет, о. Серафим всё-таки не оставил затвора и никуда не выходил. Но в 1825 году он начал просить Господа о благословении его на окончание затвора. 25-го ноября 1825 года, на день памяти святителя Климента, папы Римского, и Петра Александрийского, в сонном видении, Матерь Божия в сопровождении этих святых явилась о. Серафиму и разрешила ему выйти из затвора и посещать пустынь. Как известно, с 1825 года к о. Серафиму начали ходить за благословением сперва сёстры, а потом и сама добродетельная начальница Дивеевской общины, Ксения Михайловна, которую батюшка называл: «огненный столб от земли до неба» и «терпуг духовный». Конечно, старица Ксения Михайловна глубоко уважала и высоко почитала о. Серафима, но, однако, она не согласилась изменить устав своей общины, который казался тяжёлым, как о. Серафиму, так и всем спасавшимся в общине сёстрам. Число сестёр настолько увеличилось в общинке, что требовалось распространить их владения; но это было невозможно ни в ту, ни в другую сторону. Батюшка о. Серафим, призвав к себе Ксению Михайловну, стал уговаривать её заменить тяжёлый Саровский устав более лёгким, но она и слышать не хотела. «Послушайся меня, радость моя!» – говорил о. Серафим – но непоколебимая старица, наконец, ответила ему: «Нет, батюшка, пусть будет по-старому, нас уже устроил отец строитель Пахомий!» Тогда о. Серафим отпустил начальницу Дивеевской общинки, успокоенный, что заповеданное ему великой старицею матерью Александрою более не лежит на его совести, или же, что не пришёл тому ещё час воли Божией. Временно о. Серафим не входил в дела общинки, и только по дару предведения посылал избранных Божиею Материю сестёр на жительство в Дивеево, говоря: «Гряди, чадо, в общинку, здесь, поблизости, матушки-то полковницы Агафии Семёновны Мельгуновой, к великой рабе Божией и столпу, матушке Ксении Михайловне – она всему тебя научит!» В записках Н. А. Мотовилова об основании мельничной обители о. Серафима говорится: «Когда 1825-го года, 25-го ноября, на день святых угодников Божиих Климента, папы Римского, и Петра Александрийского, как то сам батюшка Серафим лично мне, а также и многим, постоянно говаривал, пробираясь, по обычаю, сквозь чащи леса по берегу реки Саровки к своей дальней пустынке, увидал он ниже того места, где был некогда Богословский колодезь, и почти близ берега реки Саровки, Божию Матерь, явившуюся ему тут (где ныне колодезь его, и где тогда была лишь трясина), а дальше и позади Её на пригорке двух Апостолов: Петра Верховного и Апостола Евангелиста Иоанна Богослова. И Божия Матерь, ударив жезлом землю так, что искипел из земли источник фонтаном светлой воды, сказала ему: «Зачем ты хочешь оставить заповедь рабы Моей Агафии – монахини Александры? Ксению с сёстрами её оставь, а заповедь сей рабы Моей не только не оставляй, но и потщись вполне исполнить её, ибо по воле Моей она дала тебе оную. А Я укажу тебе другое место, тоже в селе Дивееве, и на нём устрой эту обетованную Мною обитель Мою. А в память обетования, ей данного Мною, возьми с места кончины её из общины Ксении восемь сестёр». И сказала ему по именам, которых именно взять, а место указала на востоке, на задах села Дивеева, против алтаря церкви Казанского явления Своего, устроенного монахинею Александрою. И указала, как обнести это место канавою и валом; и с сих восьми сестёр повелела ему начать обитель сию, Её четвёртого вселенского жребия на земле, для которой приказала сначала из Саровского леса ему срубить двухпоставную ветряную мельницу и келии первые, а потом, по времени, соорудить в честь Рождества Её и Сына Её Единородного двухпрестольную церковь для сей обители, приложив оную к паперти церкви Казанского явления Своего Дивеевской монахине Александре. И Сама дала ему для сей обители устав новый и нигде до того времени ни в какой обители ещё не существовавший. И за непременное правило поставила заповедь, чтобы в сию обитель не дерзала быть принимаема ни одна вдовица, а принимал бы и он, и потом бы всегда принимались бы лишь одни девицы, на приём которых Сама Она изъявит своё благоволение; и обещалась Сама быть всегдашнею Игумениею сей обители Своей, изливая не неё все милости Свои и всех благодатей Божиих, благословения со всех Своих трёх прежних жребиев: Иверии, Афона и Киева. Место же, где стояли Пречистые стопы Ног Её и где от ударения жезлом Её искипел источник и принял целебность на память будущих родов выкопаньем тут колодца, обещала дать водам оного большее благословение Своё, чем некогда имели воды Вифезды Иерусалимской». Ныне на месте явления Божией Матери отцу Серафиму 25 ноября 1825 г. устроен колодезь, отличающийся чудотворною силою, и ниже, вблизи его, существует прежний Богословский колодезь. Летом 1826 года, по желанию старца, Богословский родник был возобновлён. Накат, закрывавший бассейн, снят; сделан новый сруб с трубою для истока воды. Около бассейна старец стал теперь заниматься телесными трудами. Собирая в реке Саровке камешки, он выкидывал их на берег и ими унизывал бассейн родника. Устроил здесь для себя гряды, удабривал их мхом, садил лук и картофель. Старец избрал себе это место, потому что, по болезни, не мог ходить в прежнюю свою келию за шесть вёрст от монастыря. Даже затруднительно становилось ему, после утренних трудов на ногах, посещать для отдохновения в полуденное время келию о. Дорофея, которая стояла от родника всего на четверть версты. Для о. Серафима устроен был на берегу горы, подле родника, новый небольшой сруб, вышиною в три аршина, длиною в три и шириною в два. Сверху его накрывал скат на одну сторону. Не было в нём ни окон, ни двери. Вход же в этот срубец был открыт земляной со стороны горы, под стенкой. Подлезши под стенку, старец отдыхал в этом убежище после трудов, скрываясь от полуденного зноя. Потом, в 1827 году, здесь же, на горке

Батюшка о. Серафим поступил в Саровскую пустынь в 1778-м году, 20-го ноября, накануне Введения Пресвятой Богородицы во храм и поручен был в послушание старцу иеромонаху Иосифу. Родиной его был губернский город Курск, где отец его, Исидор Мошнин, имел кирпичные заводы и занимался в качестве подрядчика постройкой каменных зданий, церквей и домов. Исидор Мошнин слыл за чрезвычайно честного человека, усердного к храмам Божиим и богатого, именитого купца. За десять лет до смерти своей он взялся построить в Курске новый храм во имя преподобного Сергия, по плану знаменитого архитектора Растрелли. Впоследствии, в 1833 году, этот храм сделан был кафедральным собором. В 1752-м году состоялась закладка храма, и, когда нижняя церковь, с престолом во имя преподобного Сергия, была готова в 1762-м году, благочестивый строитель, отец великого старца Серафима, основателя Дивеевского монастыря, скончался. Передав всё состояние своё доброй и умной жене Агафии, он поручил ей довести дело построения храма до конца. Мать о. Серафима была ещё благочестивее и милостивее отца: она много помогала бедным, в особенности сиротам и неимущим невестам. Агафия Мошнина в течение многих лет продолжала постройку Сергиевской церкви и лично наблюдала за рабочими. В 1778-м году храм был окончательно отделан, и исполнение работ было так хорошо и добросовестно, что семейство Мошниных приобрело особое уважение между жителями Курска. Отец Серафим родился в 1759-м году, 19-го июля, и наречён Прохором. При смерти отца Прохору было не более трёх лет от рождения, следовательно, его всецело воспитала боголюбивая, добрая и умная матушка, которая учила его более примером своей жизни, проходившей в молитве, посещении храмов и в помощи бедным. Что Прохор был избранником Божиим от рождения своего – это видели все духовно развитые люди, и не могла не почувствовать благочестивая его мать. Так, однажды, осматривая строение Сергиевской церкви, Агафия Мошнина ходила вместе со своим семилетним Прохором и незаметно дошла до самого верха строившейся тогда колокольни. Отойдя вдруг от матери, быстрый мальчик перевесился за перила, чтобы посмотреть вниз, и, по неосторожности, упал на землю. Испуганная мать в ужасном виде сбежала с колокольни, воображая найти своего сына разбитым до смерти, но, к несказанной радости и величайшему удивлению, увидела его целым и невредимым. Дитя стояло на ногах. Мать слёзно возблагодарила Бога за спасение сына и поняла, что сын Прохор охраняется особым Промыслом Божиим. Через три года новое событие обнаружило ясным образом покровительство Божие над Прохором. Ему исполнилось десять лет, и он отличался крепким телосложением, остротою ума, быстрою памятью и, одновременно, кротостью и смирением. Его начали учить церковной грамоте, и Прохор взялся за дело с охотою, но вдруг сильно заболел, и даже домашние не надеялись на его выздоровление. В самое трудное время болезни, в сонном видении, Прохор увидел Пресвятую Богородицу, Которая обещала посетить его и исцелить от болезни. Проснувшись, он рассказал это видение своей матери. Действительно, вскоре в одном из крестных ходов несли по городу Курску чудотворную икону Знамения Божией Матери по той улице, где был дом Мошниной. Пошёл сильный дождь. Чтобы перейти на другую улицу, крестный ход, вероятно, для сокращения пути и избежания грязи, направился через двор Мошниной. Пользуясь этим случаем, Агафия вынесла больного сына на двор, приложила к чудотворной иконе и поднесла под её осенение. Заметили, что с этого времени Прохор начал поправляться в здоровье и скоро совсем выздоровел. Так исполнилось обещание Царицы Небесной посетить отрока и исцелить его. С восстановлением здоровья Прохор продолжал успешно своё учение, изучал Часослов, Псалтирь, выучился писать и полюбил чтение Библии и духовных книг. Старший брат Прохора, Алексей, занимался торговлею и имел свою лавку в Курске, так что малолетнего Прохора заставляли приучаться к торговле в этой лавке; но к торговле и барышам не лежало его сердце. Молодой Прохор не опускал почти ни одного дня без того, чтобы не посетить храма Божия, и, за невозможностью быть у поздней литургии и вечерни по случаю занятий в лавке, он вставал ранее других и спешил к утрене и ранней обедне. В то время в г. Курске жил какой-то Христа ради юродивый, которого имя теперь забыто, но тогда все чтили. Прохор с ним познакомился и всем сердцем прилепился к юродивому; последний, в свою очередь, возлюбил Прохора и своим влиянием ещё больше расположил душу его к благочестию и уединённой жизни. Умная мать его всё примечала и душевно радовалась, что её сын так близок к Господу. Редкое счастье выпало и Прохору иметь такую мать и воспитательницу, которая не мешала, но способствовала его желанию выбрать себе духовную жизнь. Через несколько лет Прохор стал заговаривать о монашестве и осторожно вызнавал, будет ли мать его против того, чтобы ему пойти в монастырь. Он, конечно, заметил, что добрая его воспитательница не противоречит его желанию и охотнее хотела бы отпустить его, чем удержать в мире; от этого в его сердце ещё сильнее разгоралось желание монашеской жизни. Тогда Прохор начал говорить о монашестве со знакомыми людьми, и во многих он нашёл сочувствие и одобрение. Так, купцы Иван Дружинин, Иван Безходарный, Алексей Меленин и ещё двое выражали надежду идти вместе с ним в обитель. На семнадцатом году жизни намерение оставить мир и вступить на путь иноческой жизни окончательно созрело в Прохоре. И в сердце матери образовалась решимость отпустить его на служение Богу. Трогательно было его прощание с матерью! Собравшись совсем, они посидели немного, по русскому обычаю, потом Прохор встал, помолился Богу, поклонился матери в ноги и спросил её родительского благословения. Агафия дала ему приложиться к иконам Спасителя и Божией Матери, потом благословила его медным крестом. Взяв с собою этот крест, он до конца жизни носил его всегда открыто на груди своей. Не маловажный вопрос предстояло решить Прохору: куда и в какой монастырь идти ему. Слава подвижнической жизни иноков Саровской пустыни, где были уже многие из Курских жителей и настоятельствовал о. Пахомий, Курский уроженец, склоняла его идти к ним, но ему хотелось предварительно быть в Киеве, чтобы посмотреть на труды Киево-Печерских иноков, испросить наставление и советы от старцев, познать чрез них волю Божию, утвердиться в своих мыслях, получить благословение от какого-нибудь подвижника и, наконец, помолиться и благословиться у св. мощей преп. Антония и Феодосия, первоначальников иночества. Прохор отправился пешком, с посохом в руке, и с ним шли ещё пять человек Курских купцов. В Киеве, обходя тамошних подвижников, он прослышал, что недалеко от св. лавры Печерской, в Китаевской обители, спасается затворник, по имени Досифей, имеющий дар прозорливости. Придя к нему, Прохор упал к ногам его, целовал их, раскрыл пред ним всю свою душу и просил наставлений и благословения. Прозорливый Досифей, видя в нём благодать Божию, уразумев его намерения и провидя в нём доброго подвижника Христова, благословил его идти в Саровскую пустынь и сказал в заключение: «Гряди, чадо Божие, и пребуди тамо. Место сиё тебе будет во спасение, с помощью Господа. Тут скончаешь ты и земное странствие твоё. Только старайся стяжать непрестанную память о Боге чрез непрестанное призывание имени Божия так: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго! В этом да будет всё твоё внимание и обучение; ходя и сидя, делая и в церкви стоя, везде, на всяком месте, входя и исходя, сиё непрестанное вопияние да будет и в устах, и в сердце твоём: с ним найдёшь покой, приобретёшь чистоту духовную и телесную, и вселится в тебя Дух Святый, источник всяких благ, и управит жизнь твою во святыне, во всяком благочестии и чистоте. В Сарове и настоятель Пахомий богоугодной жизни; он последователь наших Антония и Феодосия!» Беседа блаженного старца Досифея окончательно утвердила юношу в добрых намерениях. Отговевши, исповедовавшись и причастившись Святых Таин, поклонившись ещё раз св. угодникам Киево-Печерским, он направил стопы свои на путь и, охраняемый покровом Божиим, благополучно прибыл опять в Курск, в дом своей матери. Здесь он прожил ещё несколько месяцев, даже ходил в лавку, но торговлей уже не занимался, а читал душеспасительные книги в назидание себе и другим, которые приходили поговорить с ним, расспросить о святых местах и послушать чтения. Это время было его прощанием с родиной и родными. Как уже сказано, Прохор вступил в Саровскую обитель 20-го ноября 1778 года, накануне праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы. Стоя в церкви на всенощном бдении, видя благочинное совершение службы, замечая, как все, от настоятеля до последнего послушника, усердно молятся, он восхитился духом и порадовался, что Господь указал ему здесь место для спасения души. О. Пахомий с малолетства знал родителей Прохора и потому с любовью принял юношу, в котором видел истинное стремление к иночеству. Он определил его в число послушников к казначею иеромонаху Иосифу, мудрому и любвеобильному старцу. Сперва Прохор находился в келейном послушании старца и с точностью исполнял все монашеские правила и уставы по его указанию; в келии он служил не только безропотно, но и всегда с усердием. Такое поведение обратило на него внимание всех и приобрело ему расположение старцев Иосифа и Пахомия. Тогда ему стали назначать, кроме келейного, ещё послушания по порядку: в хлебне, в просфорне, в столярне. В последней он был будильщиком и исполнял довольно долго это послушание. Затем он исполнял пономарские обязанности. Вообще, юный Прохор, бодрый силами, проходил все монастырские послушания с великою ревностью, но, конечно, не избег многих искушений, как печали, скуки, уныния, которые действовали на него сильно. Жизнь юного Прохора до пострижения в монашество ежедневно распределялась так: в определённые часы он был в церкви на богослужении и правилах. Подражая старцу Пахомию, он являлся как можно раньше на церковные молитвы, выстаивал неподвижно всё богослужение, как бы продолжительно оно ни было, и никогда не выходил прежде совершенного окончания службы. В часы молитвы всегда стоял на одном определённом месте. Для предохранения от развлечения и мечтательности, имея глаза опущенными долу, он с напряжённою внимательностью и благоговением слушал пение и чтение, сопровождая их молитвою. Прохор любил уединяться в своей келии, где у него, кроме молитвы, были занятия двух родов: чтение и телесный труд. Псалмы он читал и сидя, говоря, что утруждённому это позволительно, а св. Евангелие и послания Апостолов всегда стоя пред св. иконами, в молитвенном положении, и это называл бдением (бодрствованием). Постоянно он читал творения св. отцов, напр. Шестоднев св. Василия Великого, беседы св. Макария Великого, Лествицу преп. Иоанна, Добротолюбие и проч. В часы отдохновения он предавался телесному труду, вырезывал кресты из кипарисного дерева для благословения богомольцам. Когда Прохор проходил столярное послушание, то отличался большим усердием, искусством и успехами, так что в расписании он один из всех назван Прохором – столяром. Он также ходил на общие для всей братии труды: сплавлять лес, приготовлять дрова и т.п. Видя примеры пустынножительства о. игумена Назария, иеромонаха Дорофея, схимонаха Марка, юный Прохор стремился духом к большему уединению и подвижничеству, а потому испросил благословение своего старца о. Иосифа оставлять монастырь в свободные часы и уходить в лес. Там он нашёл уединённое место, устроил сокровенную кущу и в ней совершенно один предавался богоразмышлению и молитве. Созерцание дивной природы возвышало его к Богу, и, по словам человека, бывшего впоследствии близким к старцу Серафиму, он здесь совершал правило, еже даде Ангел Господень Великому Пахомию, учредителю иноческого общежития. Это правило совершается в следующем порядке: Трисвятое и по Отче наш: Господи, помилуй, 12. Слава и ныне: приидите поклонимся – трижды. Псалом 50: Помилуй мя, Боже. Верую во единого Бога… Сто молитв: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного и по сём: Достойно есть и отпуст. Это составляло одно моление, но таких молитв надлежало совершить по числу суточных часов, двенадцать днём и двенадцать ночью. С молитвою он соединял воздержание и пост: в среду и пятницу не вкушал никакой пищи, а в другие дни недели принимал её только один раз. В 1780 году Прохор тяжко заболел, и всё тело его распухло. Ни один врач не мог определить вида его болезни, но предполагали, что это сделалась водяная болезнь. Недуг длился в продолжение трёх лет, из которых не менее половины Прохор провёл в постели. Строитель о. Пахомий и старец о. Исаия попеременно ходили за ним и почти неотлучно находились при нём. Тут-то и открылось, как все, и прежде других начальники, уважали, любили и жалели Прохора, бывшего тогда ещё простым послушником. Наконец, стали опасаться за жизнь больного, и о. Пахомий настоятельно предлагал пригласить врача или, по крайней мере, открыть кровь. Тогда смиренный Прохор позволил себе сказать игумену: «Я предал себя, отче святый, Истинному Врачу душ и телес, Господу нашему Иисусу Христу и Пречистой Его Матери; если же любовь ваша рассудит, снабдите меня, убогого, Господа ради, небесным врачевством – причастием Св. Тайн». Старец Иосиф, по просьбе Прохора и собственному усердию, особо отслужил о здравии больного всенощное бдение и литургию. Прохор был исповедан и причащён. В скором времени он выздоровел, что весьма удивило всех. Никто не понимал, как мог он столь скоро оправиться, и только впоследствии о. Серафим открыл тайну некоторым: после причащения Св. Таин ему явилась Пресвятая Дева Мария, в несказанном свете, с Апостолами Иоанном Богословом и Петром и, обратясь к Иоанну лицем и указывая перстом на Прохора, Владычица сказала: «Этот Нашего рода!» «Правую-то ручку, радость моя,– говорил о. Серафим церковнице Ксении,– положила мне на голову, а в левой-то ручке держала жезл; и этим-то жезлом, радость моя, и коснулась убогого Серафима; у меня на том месте, на правом бедре-то, и сделалось углубление, матушка; вода-то вся в него и вытекла, и спасла Царица Небесная убогого Серафима; а рана пребольшая была, и до сих пор яма-то цела, матушка, погляди-ка, дай ручку!» – «И батюшка, бывало, сам возьмёт, да и вложит мою руку в яму,– прибавляла матушка Ксения,– и велика же она была у него, так вот весь кулак и взойдёт!» Много душевной пользы принесла Прохору эта болезнь: дух его окреп в вере, любви и надежде на Бога. В период послушничества Прохора, при настоятеле о. Пахомии, предприняты были в Саровской пустыне многие нужные постройки. В числе их на месте келии, в которой болел Прохор, строилась больница для лечения недужных и успокоения престарелых, и при больнице церковь о двух этажах с престолами: в нижнем во имя свв. Зосимы и Савватия, чудотворцев Соловецких, в верхнем – во славу Преображения Спасителя. Прохор после болезни, молодой ещё послушник, был посылаем за сбором денег в разные места на сооружение церкви. Благодарный за своё исцеление и попечение начальства, он с охотою понёс трудный подвиг сборщика. Странствуя по ближайшим к Сарову городам, Прохор был и в Курске, на месте своей родины, но не застал уже матери своей в живых. Брат Алексей, со своей стороны, оказал Прохору немалую помощь для построения церкви. Вернувшись домой, Прохор, как искусный столяр, построил собственными руками престол из кипарисного дерева для нижней больничной церкви в честь преподобных Зосимы и Савватия. В течение восьми лет юный Прохор был послушником. Наружный вид его к этому времени изменился: будучи высокого роста, около 2 арш. и 8-ми вершков, несмотря на строгое воздержание и подвиги, он имел полное, покрытое приятною белизною, лицо, прямой и острый нос, светло-голубые глаза, весьма выразительные и проницательные; густые брови и светло-русые волосы на голове. Лицо его окаймлялось густою, окладистою бородою, с которою на оконечностях рта соединялись длинные и густые усы. Он имел мужественное сложение, обладал большими физическими силами, увлекательным даром слова и счастливой памятью. Теперь он прошёл уже все степени монастырского искуса и был способен и готов принять монашеские обеты. 13-го августа 1786 года, с соизволения Св. Синода, о. Пахомий постриг послушника Прохора в сан инока. Восприемными отцами его при пострижении были о. Иосиф и о. Исаия. При посвящении ему было дано имя Серафима (пламенный). 27-го октября 1786 года монах Серафим, по ходатайству о. Пахомия, был посвящён преосвященным Виктором, епископом Владимирским и Муромским, в сан иеродиакона. Он вполне предался новому своему, поистине уже ангельскому, служению. Со дня возведения в сан иеродиакона он, храня чистоту души и тела, в течение пяти лет и 9-ти месяцев, почти беспрерывно находился в служении. Все ночи на воскресные и праздничные дни проводил в бодрствовании и молитве, неподвижно стоя до самой литургии. По окончании же каждой Божественной службы, оставаясь ещё надолго в храме, он, по обязанности священно-диакона, приводил в порядок утварь и заботился о чистоте Алтаря Господня. Господь, видя ревность и усердие к подвигам, даровал о. Серафиму силу и крепость, так что он не чувствовал утомления, не нуждался в отдыхе, часто забывал о пище и питье и, ложась спать, жалел, что человек, подобно Ангелам, не может беспрерывно служить Богу. Строитель о. Пахомий теперь ещё более прежнего привязался сердцем к о. Серафиму и без него не совершал почти ни одной службы. Когда он выезжал по делам монастыря или для служения, один или с другими старцами, то часто брал с собою о. Серафима. Так, в 1789-м году, в первой половине июня месяца, о. Пахомий с казначеем о. Исаией и иеродиаконом о. Серафимом отправились по приглашению в село Леметь, находящееся в 6-ти верстах от нынешнего города Ардатова, Нижегородской губ., на похороны богатого благодетеля своего, помещика Александра Соловцева, и заехали по дороге в Дивеево навестить настоятельницу общины Агафию Семёновну Мельгунову, высокочтимую всеми старицу и также благодетельницу свою. Мать Александра была больна и, получив от Господа извещение о скорой кончине своей, просила отцов-подвижников, ради любви Христовой, особоровать её. О. Пахомий сперва предлагал отложить елеосвящение до возвращения их из Лемети, но святая старица повторила свою просьбу и сказала, что они её не застанут уже в живых на обратном пути. Великие старцы с любовью совершили над нею таинство елеосвящения. Затем, прощаясь с ними, мать Александра отдала о. Пахомию последнее, что имела и накопила за года подвижнической жизни в Дивеево. По свидетельству жившей с нею девицы Евдокии Мартыновой своему духовнику, протоиерею о. Василию Садовскому, матушка Агафья Семёновна передала строителю о. Пахомию: мешочек золотом, мешочек серебром и два мешка меди, суммою в 40 тысяч, прося выдавать её сёстрам всё потребное в жизни, так как они сами не сумеют распорядиться. Матушка Александра умоляла о. Пахомия поминать её в Сарове за упокой, не оставлять и не покидать неопытных послушниц её, а также попещись в своё время об обители, обетованной ей Царицею Небесною. На это старец о. Пахомий ответил: «Матушка! Послужить по силе моей и по твоему завещанию Царице Небесной и попечением о твоих послушницах не отрекаюсь; также и молиться за тебя не только я до смерти моей буду, но и обитель вся наша никогда благодеяний твоих не забудет, а в прочем не даю тебе слово, ибо я стар и слаб, но как же и браться за то, не зная, доживу ли до этого времени. А вот иеродиакон Серафим – духовность его тебе известна, и он молод – доживёт до этого; ему и поручи это великое дело». Матушка Агафья Семёновна начала просить о. Серафима не оставлять её обители, как Царица Небесная Сама тогда наставить его на то изволит. Старцы простились, уехали, а дивная старица Агафья Семёновна скончалась 13-го июня, в день св. мученицы Акилины. О. Пахомий с братией на обратном пути как раз поспел к погребению матушки Александры. Отслужив литургию и отпевание соборно, великие старцы похоронили первоначальницу Дивеевской общины против алтаря Казанской церкви. Весь день 13-го июня шёл такой проливной дождь, что ни на ком не осталось сухой нитки, но о. Серафим, по своему целомудрию, не остался даже обедать в женской обители и тотчас после погребения ушёл пешком в Саров. Однажды в Великий Четверток, строитель о. Пахомий, не служивший никогда без о. Серафима, начал Божественную Литургию в 2 часа пополудни вечернею, и после малого выхода и паремий возгласил иеродиакон Серафим: «Господи, спаси благочестивыя и услыши ны!», но, едва обратясь к народу, навёл на предстоящих орарём, возглашая: «и во веки веков» – как вдруг так изменился видом, что не мог ни сойти с места, ни проговорить слова. Все это заметили и поняли, что с ним Божие посещение. Два иеродиакона взяли его под руки, ввели в алтарь и оставили в стороне, где простоял он часа три, меняясь беспрерывно видом, и после, уже придя в себя, наедине поведал строителю и казначею своё видение: «Только что провозгласил я, убогий: Господи, спаси благочестивыя и услыши ны! и, наведя орарём на народ, окончил: и во веки веков! – вдруг меня озарил луч, как бы солнечного света; взглянув на это сияние, увидел я Господа и Бога нашего Иисуса Христа, во образе Сына Человеческого, во славе и неизречённым светом сияющего, окружённого небесными силами, Ангелами, Архангелами, Херувимами и Серафимами, как бы роем пчелиным, и от западных церковных врат грядущего на воздухе; приблизясь в таком виде до амвона и воздвигнув пречистые Свои руки, Господь благословил служащих и предстоящих; по сём, вступив во св. местный образ Свой, что по правую сторону царских врат, преобразился, окружаемый Ангельскими ликами, сиявшими неизречённым светом на всю церковь. Я же, земля и пепел, сретая тогда Господа Иисуса на воздухе, удостоился особенного от Него благословения; сердце моё возрадовалось чисто, просвещённо, в сладости любви ко Господу!» В 1793 году о. Серафиму исполнилось 34 года, и начальство, видя, что он по своим подвигам стал выше других братий и заслуживает преимущество пред многими, ходатайствовало о возведении его в сан иеромонаха. Так как в этом же году Саровская обитель, по новому расписанию, перешла из Владимирской епархии в Тамбовскую, то о. Серафима вызвали в Тамбов, и 2-го сентября епископ Феофил рукоположил его во иеромонаха. С получением высшей благодати священства о. Серафим стал подвизаться в духовной жизни с вящею ревностью и удвоенною любовью. В течении долгого времени он продолжал непрерывное служение, ежедневно приобщаясь с горячею любовью, верою и благоговением. Сделавшись иеромонахом, о. Серафим возымел намерение совсем поселиться в пустыне, так как пустынническая жизнь была его призванием и назначением свыше. К тому же, от непрестанного келейного бдения, от постоянного стояния в церкви на ногах с небольшим отдыхом во время ночи, о. Серафим впал в недуг: у него распухли ноги, и на них открылись раны, так что некоторое время он лишился возможности священнодействовать. Болезнь эта была не малым побуждением к избранию пустыннической жизни, хотя для отдыха следовало ему просить у настоятеля о. Пахомия благословения удалиться в больничные келии, а не в пустыню, т.е. от меньших трудов – к большим и тягчайшим. Великий старец Пахомий благословил его. Это было последнее благословение, полученное о. Серафимом от мудрого, добродетельного и почтенного старца, в виду болезни его и приближения смерти. О. Серафим, хорошо помня, как во время его болезни ходил за ним о. Пахомий, теперь сам служил ему с самоотвержением. Раз о. Серафим заметил, что к болезни о. Пахомия присоединилась ещё какая-то душевная забота и печаль. – О чём, отче святый, так печалишься ты? – спросил его о. Серафим. – Я скорблю о сёстрах Дивеевской общины,– ответил старец Пахомий,– кто их будет назирать после меня? О. Серафим, желая успокоить старца в предсмертные минуты, обещался сам назирать их и поддерживать всё так же после смерти его, как было при нём. Это обещание успокоило и обрадовало отходящего ко Господу о. Пахомия. Он поцеловал о. Серафима и затем вскоре опочил мирным сном праведника. О. Серафим горько оплакал потерю старца Пахомия и, с благословения нового настоятеля о. Исаии, также горячо любимого, удалился в пустынную келию (20-го ноября 1794-го года, в день прихода в Саровскую пустынь). Несмотря на удаление о. Серафима в пустынку, народ стал беспокоить его там. Приходили и женщины. Великий подвижник, начиная строгую пустынническую жизнь, считал для себя неудобным посещение женского пола, так как это могло соблазнить и монашествующих, и мирян, склонных к осуждению. Но, с другой стороны, лишить женщин назидания, ради которого они приходили к пустыннику, могло быть делом, неугодным Богу. Он стал просить Господа и Пресвятую Богородицу об исполнении его желания, и чтобы Всевышний, если это не противно Его воле, дал ему знамение на то преклонением ветвей вблизи стоявших дерев. В преданиях, записанных в своё время, есть сказание, что Господь Бог действительно дал ему знамение Своего изволения. Наступил праздник Рождества Христова; о. Серафим пришёл в монастырь к поздней обедне в храм Живоносного Источника и причастился Св. Христовых Таин. После обеда в своей монастырской келии он вернулся на ночь в пустыню. На следующий день, 26-го декабря, празднуемый по положению (Собор Пресвятой Богородицы), о. Серафим вернулся ночью в обитель. Проходя свой холм, где он опускается вниз долу, отчего гора и названа была о. Серафимом Афонскою, он увидел, что с обеих сторон тропинки огромные сучья вековых сосен склонились и завалили дорожку; вечером ничего этого не было. О. Серафим упал на колени и поблагодарил Бога за данное, по молитве его, знамение. Теперь он знал, что Господу Богу угодно, дабы жёны не входили на его гору. В продолжение всего подвижничества о. Серафим носил постоянно одну и ту же убогую одежду: белый полотняной балахон, кожаные рукавицы, кожаные бахилы – вроде чулок, поверх которых надевали лапти, и поношенную камилавку. На балахоне висел крест, тот самый, которым благословила его родная мать, отпуская из дома; а за плечами висела сумка, в которой он носил при себе св. Евангелие. Ношение креста и Евангелия имело, конечно, глубокий смысл. По подражанию древним святым, о. Серафим носил вериги на обоих плечах, и к ним были привешены кресты: одни спереди в 20 ф., другие сзади в 8 ф. каждый, и ещё железный пояс. И эту тяжесть старец носил во всё время своего пустынножительства. В морозы он накладывал на грудь чулок или тряпку, а в баню никогда не ходил. Видимые его подвиги состояли из молитвословий, чтения книг, телесных трудов, соблюдения правил великого Пахомия и т.д. В холодную пору он топил келию, колол и рубил дрова, но иногда добровольно переносил холод и мороз. Летом он возделывал гряды на своём огороде и удабривал землю, собирал мох с болот. Во время подобной работы он ходил иногда без одежды, перепоясав лишь чресла свои, и насекомые жестоко уязвляли тело его, отчего оно опухало, синело по местам и запекалось кровью. Старец добровольно терпел эти язвы Господа ради, руководствуясь примерами подвижников древнего времени. На грядах, удобрённых мхом, о. Серафим сажал семенами лук и другие овощи, которыми он питался летом. Телесный труд порождал в нём благодушное состояние, и о. Серафим работал с пением молитв, тропарей и канонов. Провождая жизнь в уединении, трудах, чтении и молитве, о. Серафим соединял с этим пост и строжайшее воздержание. По началу своего поселения в пустыне он питался хлебом, более всего чёрствым и сухим; хлеб, обыкновенно, он брал с собою по воскресеньям на целую неделю. Есть сказание, что из этой недельной порции хлеба часть уделял он пустынным животным и птицам, которые были приласканы старцем, очень любили его и посещали место его молитвословия. Также он употреблял овощи, добываемые трудами рук его в пустынном огороде. С тем и устроен был огород сей, чтобы ему не обременить «ничим же» обители и, по примеру великого подвижника Ап. Павла, питаться, «делающе своими руками» (1 Кор. 4, 12). Впоследствии времени он приучил своё тело к такому воздержанию, что не стал вкушать хлеба насущного, а, по благословению настоятеля Исаии, питался одними овощами своего огорода. Это были картофель, свёкла, лук и трава, называемая снить. В течение же первой недели Великого поста он вовсе не принимал пищи до причащения Святых Таин в субботу. Ещё через несколько времени воздержание и постничество о. Серафима дошли до неимоверной степени. Совсем переставши брать хлеб из обители, он жил без всякого содержания от неё в течение более двух лет с половиною. Братия, удивляясь, недоумевала, чем мог питаться старец во всё это время, не только летом, но и зимою. Он же тщательно укрывал свои подвиги от воззрения людей. По будням, спасаясь в пустыне, о. Серафим накануне праздников и дней воскресных являлся в обитель, слушал вечерню, всенощное бдение и за раннею литургиею в больничной церкви святых Зосимы и Савватия причащался Святых Христовых Таин. Затем, до вечерни, он принимал в монастырской келии приходивших к нему, по нуждам духовным, из монастырской братии. Во время вечерни, когда братия оставляла его, он, взяв с собою хлеба на неделю, удалялся в свою пустыню. Всю первую неделю Великого поста он проводил в обители. В эти дни он говел, исповедывался и причащался Св. Таин. Духовником его с давнего времени был строитель – старец Исаия. Так проводил старец дни свои в пустыне. Другие пустынножители имели при себе по одному ученику, которые и служили им. О. Серафим жил в совершенном одиночестве. Некоторые из Саровской братии пытались сожительствовать с о. Серафимом и были приняты им; но ни один из них не мог вынести трудностей пустыннического жития: ни в ком не нашлось столько нравственной крепости, чтобы явиться в качестве ученика подражателем подвигов о. Серафима. Благочестивые попытки их, принося пользу душе, не увенчались успехом; и те, которые поселялись было с о. Серафимом, возвращались опять в обитель. Посему, хотя после кончины о. Серафима нашлись некоторые люди, дерзновенно объявлявшие себя его учениками, но при его жизни они, в строгом смысле, учениками не были, и название «Серафимов ученик» в то время не существовало. «В пребывание его в пустыне,– говорили тогдашние Саровские старцы,– вся братия была его учениками». Также многие из Саровской братии временно приходили к нему в пустыню. Одни просто посещали его, а другие являлись по нужде в советах и наставлениях. Старец хорошо различал людей. От некоторых он удалялся, желая сохранить молчание, а имеющим нужды до него не отказывал в духовной пище, с любовью руководствуя их к истине, добродетели и благоустроению жизни. Из постоянных посетителей о. Серафима известны: схимонах Марк и иеродиакон Александр, также спасавшиеся в пустыне. Первый бывал у него два раза в месяц, а последний – однажды. О. Серафим охотно беседовал с ними о разных душеспасительных предметах. Видя столь искреннее, усердное и, поистине, высокое подвижничество старца о. Серафима, диавол, исконный враг всякого добра, вооружился против него разными искушениями. По своей хитрости, начиная с легчайших, он сперва наводил на подвижника разные «страхования». Так, по сказанию одного почтенного летами иеромонаха Саровской пустыни, однажды во время молитвы он услышал вдруг за стенами келии вой зверя; потом, точно скопище народа, начали ломать дверь келии, выбили у двери косяки и бросили к ногам молящегося старца претолстый кряж (отрубок) дерева, который восемью человеками с трудом был вынесен из келии. В другие разы и днём, особенно же ночью, во время стояния на молитве, ему видимо вдруг представлялось, что келия его разваливается на четыре стороны и что к нему со всех сторон рвутся страшные звери с диким и яростным рёвом и криком. Иногда вдруг являлся пред ним открытый гроб, из которого вставал мертвец. Так как старец не поддавался страхованиям, диавол воздвигал на него жесточайшие нападения. Так, он, по Божию попущению, поднимал тело его на воздух и оттуда с такою силою ударял об пол, что, если бы не Ангел-Хранитель, самые кости от таких ударов могли бы сокрушиться. Но и этим не одолел старца. Вероятно, при искушениях, он духовным оком своим, проникавшим в горний мир, видел самих злых духов. Может быть, духи злобы и сами видимо в телесных образах являлись ему, как и другим подвижникам.

Святой пророк Илия - один из величайших пророков и первый девственник Ветхого Завета - родился в Фесвии Галаадской в колене Левиином за 900 лет до Воплощения Бога Слова. Святитель Епифаний Кипрский сообщает о рождении пророка Илии такое предание: "Когда родился Илия, отец его Совах видел в видении, что благообразные мужи приветствовали его, пеленали огнем и питали пламенем огненным". Данное младенцу имя Илия (крепость Господня) определило всю его жизнь. С малых лет он посвятил себя Единому Богу, поселился в пустыне и проводил жизнь в строгом посте, Богомыслии и молитве. Призванный к пророческому служению при израильском царе Ахаве, пророк стал пламенным ревнителем истинной веры и благочестия. В то время израильский народ отпал от веры своих отцов, оставил Единого Бога и поклонялся языческим идолам, почитание которых ввел нечестивый царь Иеровоам. Особо поддерживала идолослужение жена царя Ахава, язычница Иезавель. Поклонение идолу Ваалу привело израильтян к полному нравственному разложению. Видя гибель своего народа, пророк Илия стал обличать царя Ахава в нечестии, убеждая его покаяться и обратиться к Истинному Богу. Царь не послушал его. Тогда пророк Илия объявил ему, что, в наказание три года не будет ни дождя, ни росы на земле и засуха прекратится только по его молитве. И действительно, по молитве пророка небо заключилось, наступила засуха и голод по всей земле. Народ страдал от нестерпимого зноя и голода. Господь по Своему милосердию, видя страдания людей, готов был пощадить всех и послать дождь на землю, но не хотел нарушить слова пророка Илии, горевшего желанием обратить сердца израильтян к покаянию и возвратить их к истинному Богопочитанию. Сохраняя пророка Илию от рук Иезавели, Господь во время бедствия послал его в сокровенное место у потока Хораф. Хищным воронам Господь повелел приносить пищу пророку, внушая ему тем самым жалость к страждущему народу. Когда поток Хораф высох, Господь послал пророка Илию в Сарепту Сидонскую к бедной вдове, которая страдала вместе с детьми в ожидании голодной смерти. По просьбе пророка она приготовила ему опреснок из последней горсти муки и остатка масла. Тогда по молитве пророка Илии мука и масло с тех пор не истощались в доме вдовы на протяжении всего голода. Силою своей молитвы великий пророк сотворил другое чудо - воскресил умершего сына этой вдовы. По прошествии трех лет засухи Милосердый Господь послал пророка к царю Ахаву для прекращения бедствия. Пророк Илия велел собрать на гору Кармил весь Израиль и жрецов Ваала. Когда народ собрался, пророк Илия предложил соорудить два жертвенника: один - от жрецов Ваала, другой - от пророка Илии для служения Истинному Богу. "На который из них спадет огонь с неба, тот будет указанием, чей Бог истинен, - сказал пророк Илия, - и все должны будут поклониться Ему, а не признающие Его будут преданы смерти". Первыми приступили к жертвоприношению жрецы Валла: они взывали к идолу с утра до вечера, но напрасно - небо молчало. К вечеру святой пророк Илия воздвиг свой жертвенник из 12-ти камней, по числу колен Израилевых, возложил жертву на дрова, приказал выкопать вокруг жертвенника ров и повелел поливать жертву и дрова водой. Когда ров наполнился водой, пламенный пророк обратился к Богу с горячей молитвой и прошением, чтобы Господь ниспослал с неба огонь для вразумления заблуждающихся и ожесточившихся израильских людей и обратил сердца их к Себе. По молитве пророка с неба сошел огонь и попалил жертву, дрова, камни и даже воду. Народ пал на землю, взывая: "Воистину Господь есть Бог Един и нет другого Бога, кроме Него!". Тогда пророк Илия умертвил всех жрецов Вааловых и стал молиться о ниспослании дождя. По его молитве небо отверзлось и выпал обильный дождь, напоивший жаждущую землю. Царь Ахав осознал свое заблуждение и оплакал грехи, но жена его Иезавель грозила убить пророка Божия. Пророк Илия бежал в царство Иудейское и, скорбя о бессилии искоренить идолопоклонство, просил у Бога себе смерти. Ему предстал Ангел Господень, укрепил его пищей и повелел идти в дальний путь. Сорок дней и ночей шел пророк Илия и, дойдя до горы Хорив, поселился в пещере. Здесь после грозной бури, землетрясения и пламени Господь явился "в тихом ветре" (3 Цар. 19, 12) и открыл скорбевшему пророку, что Он сохранил семь тысяч верных рабов, не поклонившихся Ваалу. Господь повелел пророку Илии помазать (посвятить) на пророческое служение Елисея. За свою пламенную ревность о Славе Божией пророк Илия был взят на Небо живым в огненной колеснице. Пророк Елисей стал свидетелем восхождения пророка Илии на небо в огненной колеснице и получил вместе с его упавшей милотию (плащом) дар пророческого духа вдвое больший, чем имел пророк Илия. По преданию Святой Церкви, пророк Илия будет Предтечею Страшного Второго Пришествия Христа на землю и во время проповеди примет телесную смерть. Жизнь святого пророка Илии описана в Ветхозаветных книгах (3 Цар.; 4 Цар.; Сир. 48, 1-15; 1 Мак. 2, 58). Во время Преображения Господня пророк Илия беседовал со Спасителем на горе Фавор (Мф. 17, 3; Мк. 9, 4; Лк. 9, 30). Со дня огненного вознесения на Небо пророка Илии его почитание в Церкви Христовой никогда не прерывалось. Русская Православная Церковь свято чтит пророка Илию. Первая церковь, построенная в Киеве при князе Игоре, была во имя пророка Илии. После Крещения святая равноапостольная княгиня Ольга (память 11 июля) построила храм пророка Илии у себя на родине, в селе Выбуты. Иконописная традиция изображает пророка Илию возносящимся на колеснице с огненными колесами, которая окружена со всех сторон пламенем и запряжена четырьмя крылатыми конями.

Анна Ярославна или Анна Киевская (родилась по разным источникам: около 1024, около 1032 или 1036 — умерла в 1089(?)) — младшая из трех дочерей киевского князя Ярослава Мудрого от брака с Ингегердой Шведской. Вошла в русскую историю тем, что вышла замуж за французского короля Генриха I. Что самое удивительное, русские летописи об этом заметном факте дипломатических и династических отношений вообще ничего не говорят. Об этом пишут только европейские летописи. нна выросла при княжьем дворе в Киеве и получила хорошее образование: уже в юности знала греческий язык и латынь. В 1048 г. в далекий Киев, где она жила вместе с отцом и четырьмя сестрами, французский король Генрих I Капетинг направил пышное посольство. Послам было поручено получить согласие на брак одной из дочерей киевского властителя с Генрихом, ибо даже до Франции «дошла слава о прелестях принцессы, именно Анны, дочери Георгия (Ярослава)». Король велел передать, что он «очарован рассказом о ее совершенствах». Анна была красива (по преданию, она имела «золотые» волосы), умна и получила неплохое по тому времени образование, «прилежа книгам» в доме своего отца. Согласие родителей на брак княжны с французским королем было получено, и 4 августа 1049 г. Анна Ярославна, совершив длительное путешествие через Краков, Прагу и Регенсбург, въехала в Париж, где и была обвенчана с Генрихом I. Надо отметить, что Генрих I был неграмотным и расписывался крестиком. Сохранился её автограф кириллицей под одним из актов: АНА РЪИНА (то есть лат. Anna Regina, «королева Анна»; возможно, запись второго слова отражает старофранцузский язык — roine, reine). В Париже хранится привезенное ею из Киева Евангелие, которым Анну благословил перед отъездом ее отец. Евангелие написано на церковнославянском языке. Французские короли при помазании давали Богу обет на этом Евангелии, и так как славянская азбука им была совсем незнакома, то они принимали ее за какой-то неведомый магический язык. 22 июля 1717 года, когда император Петр Великий посетил Реймс, ему показали это Евангелие и пояснили, что никто из людей не знает этого «волшебного языка». Каково же было удивление французов, когда Петр начал бегло читать его вслух! Анна принимала участие в управлении государством – на документах той поры рядом с подписью её мужа встречается и её подпись. Римский папа Николай II, удивленный замечательными политическими способностями Анны, написал ей в письме: «Слух о ваших добродетелях, восхитительная девушка, дошел до наших ушей, и с великою радостью слышим мы, что вы выполняете в этом очень христианском государстве свои королевские обязанности с похвальным рвением и замечательным умом». Но одно обстоятельство омрачало жизнь королевской четы: у них не было детей. Лишь через 6 лет, после горячих молитв святому Викентию, у королевы Анны родился первенец – принц Гуго, будущий храбрый крестоносец, командующий королевской армией в первом крестовом походе 1096 года и за свою храбрость вошедший в историю под именем Гуго Великий. В благодарность святому Викентию Анна построила церковь в Сенлисе (St. Vincent la Senlis) и основала аббатство (Abbaye Saint-Vincent). Вплоть до революции 1789 года, когда аббатство было закрыто, священник ежегодно, 5 сентября, в день рождения королевы Анны, совершал панихиду, а после мессы приглашал 18 бедных женщин на бесплатный обед. В 1059 году Анна родила второго сына, Филиппа, ставшего уже в 1060 году, из-за преждевременной смерти своего отца, королем Филиппом I. Имя Филипп сейчас воспринимается как западноевропейское, хотя на самом деле оно греко-византийское и во времена Анны Ярославны не имело хождение в Западной Европе. Благодаря популярности Филиппа I в народе, имя впоследствии получило широкое распространение. Его носили ещё пять французских королей, это имя стало фамильным и в других европейских династиях. В 1060 г., после смерти мужа, Анна переселилась в провинциальный городок Санлис, в 40 км от Парижа. Оставаясь главным воспитателем подрастающего сына и его руководителем в государственных делах, Анна тем не менее отказалась от регентства. Одной из причин отказа была страстная любовь Анны к женатому графу Раулю III из рода де Крепи и Валуа. В 1062 г. в санлисском лесу во время охоты, к которой Анна, как истинная славянка, «питала исключительное расположение», граф похитил Анну с ее согласия, увез к себе в замок и вступил с нею в тайный брак. Супруга Рауля Элеонора (Альпора) Брабантская обратилась с жалобой.на двоеженство графа к самому папе римскому, который приказал Раулю расторгнуть брачный союз с Анной, но влюбленные этим пренебрегли. Тогда папа отлучил графа от церкви. В то время это считалось страшной карой, так как должна была ввергнуть отлученно после смерти в ад. Они жили в согласии и счастье еще долгих 12 лет в родовом поместье Валуа... Вплоть до самой смерти Рауля де Валуа в 1074 году Анна не появлялась при дворе Филиппа I. В 1074 году Анна вернулась ко двору и была принята как королева-мать. Она вновь стала принимать участие в государственных делах. Последняя подписанная ею грамота относится к 1075 г. Начиная с 1076 года ее жизнь окутана тайной. Один из французских летописцев считал, что она перед смертью вернулась в Киев, где и умерла, но это предположение маловероятно. Есть версия, что она умерла в 1089 году. Во всяком случае, именно тогда церкви Святого Квентина были преподнесены богатые дары для молитв за упокой души скончав­шейся королевы. Но где же находится ее могила? В 1682 году монах отец Менетрие обнаружил в одной из расположенных неподалеку от Пари­жа церквей надгробный камень с изображением женщины с короной на голове. На нем можно было разобрать написанное по-латински имя «Агнес». Не исключено, что именно здесь и похоронили королеву, учи­тывая, что имена «Анна» и «Агнес» часто воспринимались как схожие. Но церковь, где обнаружили надгробие, возникла в 1220 году, намного позднее смерти Анны. Так что, скорее всего, монах нашел захоронение другого человека. Оригинал Почитать роман о русской королеве Франции

Хотя святого Гервея (память 17/30 июня), жившего в VI веке, до сих пор почитают по всей Бретани, достоверной информации о нем мало. Первое подробное житие этого подвижника было написано лишь в позднем средневековье. Но, помимо этих позднесредневековых источников, о святом угоднике и его почитании в Бретани на протяжении многих столетий свидетельствуют многочисленные бретонские предания и фольклор. О святом Гервее точно известно, что с самого рождения он был слепым. Гервей много лет вел подвижническую жизнь, учил, проповедовал, исцелял, совершал многочисленные чудеса. Всеми этими деяниями он снискал горячую любовь жителей Бретани. До сих пор здесь его считают одним из главных небесных покровителей области, а имя Гервей остается одним из самых популярных имен, которые дают мальчикам при крещении. Почитают подвижника и как покровителя лошадей. Родиной святого Гервея, скорее всего, был южный или юго-западный Уэльс[1]. Отцом святого был знаменитый бриттский бард по имени Гиварнион. Согласно одному позднему преданию, Гиварнион, мудрый и благочестивый христианин, был другом и учеником великого уэльского святого преподобномученика Кадока († ок. 580; память 24 января), основавшего прославленный монашеский центр в Лланкарване и некоторое время жившего в Бретани, отшельничая близ Ванна. Как пишут поздние биографы святого Гервея, его отец в молодости четыре года прожил при дворе франкского короля Хильдеберта I (511–558) из династии Меровингов: он играл на арфе и славился как искусный музыкант. О Гиварнионе писали, что он «был красив, имел сладчайший голос и своими песнями и игрой на арфе радовал короля». Но Гиварнион решил возвратиться на родину – в Британию – и посвятить себя служению Богу в целомудрии и уединении. Однако Господь судил иначе. Перед отъездом Гиварниону ночью явился ангел и сказал, что на следующий день он встретит девушку, на которой должен будет жениться. Еще ангел предсказал, что у них родится сын, который станет великим человеком и горячим служителем Божиим. Той же ночью ангел явился будущей невесте Гиварниона, также желавшей посвятить жизнь свою служению Господу, и предсказал ей то же самое. На следующий день, сообщают позднесредневековые источники, проезжая на коне через леса Бретани, Гиварнион услышал прекрасное пение. В изумлении он слез с коня, чтобы узнать, кто это поет таким чудесным голосом, и на солнечной поляне увидел девушку дивной красоты, собиравшую травы. «Что это за травы?» – спросил он. «Вот эта травка, которую я только что нашла, прогоняет печаль и дарует счастье; но мне все никак не удается отыскать траву, избавляющую от слепоты, и траву вечной жизни, которая навеки прогоняет смерть», – отвечала Риванона – так звали эту девушку. Гиварнион сразу ее полюбил, вскоре они обвенчались и, как свидетельствуют позднесредневековые авторы, переехали жить в Уэльс, где через три года – примерно в 520 году – у них родился сын. Но радость родителей быстро сменилась печалью, ибо они узнали, что их младенец слеп. Будучи в скорби, родители дали ему имя Гервей, что значит «горечь» (они не знали, что вся жизнь их святого сына будет исполнена духовной радости и блаженства и что он многих приведет ко спасению). Смирившись с тем, что их дитя родилось слепым, ибо на то была воля Божия, Гиварнион и Риванона возблагодарили Господа, что Гервей не увидит своими очами этот временный мир, лежащий во зле и грехе, и принялись усердно молиться Господу-Вседержителю, чтобы Он удостоил их чадо лицезреть красоту горнего мира. Про Гервея говорили, что у него были «голубые глаза, необычайно светлое лицо и необыкновенно красивый голос», как и у его родителей. По преданию, когда Гервею было два года, его отец умер, и семья оказалась практически без средств к существованию. Риванона воспитывала сына в благочестии и любви к Богу. Она пела ему песни и научила и его петь, так что святой Гервей с детства стяжал любовь к музыке и поэзии. И когда им совершенно нечего было есть, они выходили на улицу петь перед прохожими, чтобы этим заработать немного себе на пропитание. Их песни все очень любили, и люди охотно подавали им. Однажды (мальчик к тому времени уже подрос) Риванона заболела и слегла. И святой Гервей, желая позаботиться о матери, решил, что теперь он один будет петь ради куска хлеба. Но поскольку он не мог ходить без провожатого, то ему Божиим соизволением (как рассказывают предания) была послана белая собачка, которая с тех пор и сопровождала его. В Уэльсе долгое время сохранялась память о том, как слепой отрок Гервей, водимый маленькой белой собачкой, которую он держал за веревку, странствовал от деревни к деревне, напевая песни и прося милостыню. А жители Бретани до сего дня любят напевать балладу о слепом босоногом ребенке, «водимом маленькой собакой, который пел, хотя зубы его выбивали дробь от холода, а застуженное ветром и дождем тело сотрясала дрожь». По преданию, когда Гервею исполнилось 7 лет, мать отдала его на попечение одному человеку святой жизни по имени Артиан, а сама удалилась в монастырь и стала вести жизнь затворницы. Гервей прожил у Артиана семь лет. Подвижник привил отроку такую любовь к молитве и монашеской жизни, что об ином жизненном пути он и не помышлял. И, любя Господа, Гервей славил Его пением, ведь с самого детства он знал многие духовные песнопения наизусть. Когда святому Гервею исполнилось 14 лет, он с одобрения матери был увезен в Бретань, где его дядя подвизался в подвигах во имя Христово, возглавляя основанную им школу при небольшой общине монахов – община эта обосновалась в лесу в окрестностях Плувьена. Дядя с радостью в душе встретил своего племянника, и молодой Гервей стал обучаться вместе с другими, «чтобы стать таким же мудрым, каким был его отец Гиварнион». (По преданию, когда Гервея везли в Бретань, всю дорогу вокруг святого пели птицы, как бы приветствуя его и предсказывая, что он искусством пения превзойдет многих из них.) Вскоре оказалось, что Гервей, несмотря на свою слепоту, как способностями, так и старанием в учении превосходил всех других учеников. Учась в этой школе, юноша Гервей не только получал знания, но и совершенствовался духовно, ведь он уже решил посвятить свою жизнь служению Господу. Когда учеба была завершена, Гервей, по преданию, вместе со своим духовным сотаинником Гуихараном стал отшельничать близ Плувьена. Через некоторое время к ним присоединились и другие подвижники – все они стали учениками Гервея. Уже тогда святой Гервей имел и благодать исцелять болезни, в том числе слепоту. И все предания, повествующие о святом, рассказывают, что он молитвой исцелял от различных недугов не только людей, но и животных. Некоторое время Гервей был странствующим проповедником: он вместе с кем-нибудь из своих помощников обходил окрестные города и селения и проповедовал Благую Весть, причем не только произнося проповеди, но и исполняя духовные песнопения. После смерти дяди Гервей, достигший к тому времени уже зрелого возраста, стал его преемником по управлению монашеской школой, а вскоре, несмотря на то, что был слепым, и настоятелем монастыря в Плувьене. Каждое утро отроки и юноши собирались вокруг своего незрячего учителя, которого очень быстро полюбили, и со всяким усердием внимали преподаваемое им, потом беседовали с ним, а вечером возвращались от него, «подобные пчелам, напитавшимся живительным нектаром с цветов». Гервей, конечно же, учил их, прежде всего, духовным наукам и христианскому образу жизни, но еще и искусству пения и стихосложения. Подвижник часто сам слагал духовные песни и стихи и пел их для своих учеников, прививая им любовь к духовному пению и показывая на своем примере, что тем самым христианин становится ближе к Богу. Святой имел обыкновение говорить: «Когда вы утром пробудитесь ото сна, сразу всем сердцем посвятите себя благому Богу. Сотворите крестное знамение и произнесите с искренними верой, надеждой и любовью: “Боже, я отдаю Тебе мои сердце, тело и душу. Сделай меня хорошим человеком”. Когда увидите летящую ворону, то вспомните о диаволе – черном и злом. А когда увидите летящего голубя, то подумайте о своем ангеле-хранителе – кротком и белом. Думайте о Боге, видя, как солнце помогает цвести диким цветам в горах. Вечером, перед отходом ко сну, сотворите молитву и попросите светлого ангела спуститься с небес и оберегать вас до самого рассвета. Вот как должны жить настоящие христиане. Исполняйте веленное вам в этой песне – и будете жить святой жизнью». Святой славился и тем, что был близок со всеми живыми существами – как с животными, так и с растениями. Рассказывали, что дикие животные – волки и лисы – были его друзьями и служили ему. Так, подвижника одно время везде сопровождал ручной волк. Об этом волке предания рассказывают вот что. Святой Гервей не только учил в монастырской школе, но и много работал в поле недалеко от нее. Однажды из лесу выскочил волк, бросился на осла (по другой версии предания – на молодого вола), на котором Гервей пахал поле, и растерзал его. Отрок, сопровождавший в то время Гервея, испугался и стал кричать, а святой Гервей сначала помолился, а потом принялся укорять волка. Его слова так подействовали на волка, что этот дикий зверь в раскаянии сам впрягся в плуг, который должен был тащить растерзанный им осел, и помог Гервею вспахать поле до конца. С тех пор этот волк стал служить Гервею вместо осла и сам тянул в поле плуг. Спал же он в хлеву вместе с волами и был кроток, как агнец. Хотя святой Гервей из-за своей слепоты так и не был рукоположен в пресвитера, он стяжал известность святого и деятельного игумена Плувьена, став подлинным духовным отцом для многих христиан. Однажды праведнику было открыто, что его благочестивая и уже весьма престарелая мать, много лет прожившая в Британии в полном уединении и молитве, тяжело заболела и должна была вот-вот перейти в вечность. Святой тогда совершил поездку в Британию, попрощался с матерью, взял ее благословение и после ее упокоения с миром возвратился в Бретань. Через много лет Гервей решил основать новый монастырь. Он вместе с частью своей братии покинул ставшую ему родной обитель Плувьена и отправился искать подходящее место для основания новой общины. По пути некоторых братиев начала одолевать жажда, и по молитвам святого Гервея забил родник. Этот родник просуществовал еще много лет – он, предполагают, находился на дороге в Лесневен и так и назывался: святой источник преподобного Гервея. Наконец монахи остановились в месте под названием Лануарно (в нынешнем департаменте Финистер в Бретани), где на берегу реки в живописном месте была заложена церковь (согласно одному преданию, эта церковь была построена на том месте, где остановился ручной волк Гервея). Там же вскоре был построен новый монастырь, за короткое время приобретший большую известность во всей Бретани. В этом монастыре Гервей оставался до конца своих земных дней. Он жил в уединенной маленькой келье и все свободное от монастырских послушаний время проводил в молитве. Он всегда и много помогал нуждающимся, утешал страждущих. Гервей отличался крайней нестяжательностью и все приносимое ему в дар сразу раздавал бедным. Святой часто покидал монастырь, чтобы обходить окрестные селения: он изгонял бесов из одержимых (он еще в молодом возрасте был посвящен в экзорциста), проповедовал местным жителям Слово Божие. Подвижника сопровождала в эти годы его племянница Христина, уединенно жившая рядом с монастырем в маленькой хижине из ветвей, с соломенной крышей, построенной для нее монахами. Она проводила много времени в молитве, сопровождала в дороге своего дядю игумена, следила за тем, чтобы в храме ее любимого дяди царили красота, чистота и благолепие – она собирала цветы, которыми украшала алтарь, и за этим занятием всегда пела духовные песни. По преданию, когда святой Гервей почувствовал, что наступило время его перехода в жизнь вечную, он обратился к ней с такими словами: «Прошу, милая Христина, приготовить мне погребальное ложе. Только пусть это будет не обычное ложе. Сделай его на жесткой земле пред святым алтарем, у ног Самого Иисуса. Положи мне в изголовье камень, а по всему ложу разбросай пепел». Вся в слезах от горя, Христина выполнила его последнюю просьбу и, прощаясь со своим любимым дядей, произнесла: «Да последую я вскоре вслед за тобой точно так же, как лодка следует за кораблем». Монахи, сидевшие у одра своего отходящего в мир иной духовного отца и непрестанно молившиеся, слышали в минуту его смерти необычное сладкое пение невидимого ангельского хора, словно сонм ангелов спустился с небес, чтобы встретить святую душу преданного служителя Божия Гервея и проводить ее в райские обители. Это произошло около 575 года. Так преставился бретонский святой Гервей, любивший духовное пение, много странствовавший, ведший отшельническую жизнь, преподававший братиям в монастырской школе в лесах Плувьена и всю жизнь прославлявший Бога, хотя и был слеп. Святой Гервей был похоронен в основанном им монастыре Лануарно, и от его мощей происходили многочисленные чудеса. Его почитали святым, и память его отмечалась 17 июня. В 878 году, когда появилась угроза, что язычники-норманны могут осквернить и выкрасть мощи Гервея и других святых угодников, было решено перенести его мощи в часовню города Брест в Бретани. Известно также, что в 1002 году его мощи были переложены в серебряную раку и переданы епископу Нантскому. К XI–XII векам почитание святого Гервея распространилось на всю Бретань и за ее пределы: в бретонской епархии Леона день памяти святого Гервея долгое время оставался одним из обязательных праздников. До 1610 года бретонцы имели обыкновение давать торжественную присягу не только на Библии, но и на мощах святого Гервея. Однако во время Французской революции 1787 года мощи этого святого угодника пропали: возможно, они были уничтожены, а возможно – спрятаны и сейчас находятся в неизвестном месте. До самой Французской революции часовня близ Кледе в департаменте Финистер хранила очень необычную святыню – колыбель, в которой в детстве якобы качали святого отшельника Гервея. Недалеко от города Гурен в Бретани до сих пор существует часовня во имя святого Гервея, ежегодно организующая «паломничества в память о святом Гервее», а вода местного святого источника, как говорят, «избавит любую лошадь от всех зол и болезней». И часовня в окрестностях городка Лангоэлан каждый год в третье воскресенье июля празднует память святого Гервея и устраивает паломничества в его честь. До Второй мировой войны благочестивые люди в день его памяти приводили сюда от 500 до 700 лошадей – «чтобы испросить на них благословение святого Гервея». Это почитание святого Гервея в Бретани как покровителя лошадей схоже с почитанием святых мучеников Флора и Лавра (память 18 августа) на Руси. До сих пор существует такая молитва святому Гервею: «О блаженный святой Гервей, исцеляющий больных от всяких немощей, будь заступником нам и нашим лошадям». Святого Гервея обычно изображают незрячим игуменом, повелевающим лягушкам не кричать громко (По преданию, когда святой Гервей был игуменом в Лануарно, однажды крикливые лягушки своим чересчур громким кваканьем едва не заглушили проповедь Гервея собравшимся вокруг него богомольцам. Святой тут же сделал им замечание, и эти малые твари послушались угодника Божия и с тех пор больше никогда не шумели во время его проповеди), странствующим нищим или певцом; в сопровождении волка-поводыря, ребенка, а также вместе с его учеником Гуихараном. Ему особенно молятся от слепоты и различных глазных болезней, а также о болящих лошадях. Святой издавна почитается как покровитель незрячих людей, бардов, музыкантов, сочинителей духовных песен и стихотворений. Предполагают, что автором очень древнего, популярного в Бретани и трогательного «Райского гимна» является святой Гервей. Этот гимн в Бретани часто исполняется на похоронах по сей день. В приходской церкви города Гимильо сохранилось изображение святого Гервея вместе с местночтимым святым Милио – покровителем этого города. Этого необычного и поистине дивного святого благочестивые бретонцы никогда не забывали: его любят, ему молятся и его почитают по сей день. Преподобный Гервей, всю свою жизнь ни разу не видевший солнечного света, был просвещен и стяжал изобильную благодать Святого Духа от Истинного Солнца правды – Христа, и мы верим, что его пример может и сегодня вдохновить всех нас на то, чтобы искать, прежде всего, Царствия Божиего и, несмотря ни на какие жизненные обстоятельства, своей жизнью и своими трудами прославлять Бога. Тропарь преподобному Гервею Плувьенскому, глас 1 О преподобный Гервей, певец духовных песен и учитель веры! Твой сладкий голос просветил тьму, несмотря на твою телесную слепоту. Молись Господу Богу, чтобы Свет Христов навсегда прогнал языческую тьму с нашей земли и чтобы всегда прославлялось имя Божие. ОРИГИНАЛ Дмитрий Лапа 30 июля 2012 года

Все мы читали интереснейшие исторические романы, действие многих из них происходит в средневековой Франции. Знаменитейшие короли, кардиналы и прочие личности становятся героями повествования. Но не всем известно, где находятся корни великих династий)) углубимся в средневековье, чтобы увидеть, как был построен известнейший монастырь Сен-Женевьев, и как православная принцесса основала великую монархию. Святая Клотильда (Хродехильда в северных наречиях) родилась около 475 года. Она была дочерью короля Хильперика. Ее отец делил со своими братьями Бургундское королевство. Владения Хильперика простирались от Юры до Дюранса. В те времена, после распада Римской империи, варварские племена: бургунды, вестготы, франки и алеманны – соперничали за территорию Галлии. Мать святой была православной, тогда как все другие бургундские владыки примкнули к арианской ереси. После того как дядя убил ее родителей, Клотильде пришлось скрыться. Она поселилась в Женеве и проводила благочестивую жизнь. Юную красивую принцессу заметили послы Хлодвига, короля франков, и тот посватался к ней, желая скрепить союз между своим народом и бургундами (ок. 492). Королева кротостью и образцовым добродетельным поведением заслужила большое уважение Хлодвига. Он согласился окрестить их больного ребенка, который затем по молитвам матери исцелился. Сам Хлодвиг продолжал оставаться непреклонным перед уговорами супруги до сражения с алеманнами при Тольбиаке, по ту сторону Рейна (496). Напуганный превосходством противника, он призвал Бога Клотильды и дал обет принять крещение, если победит. Франки одержали победу, и король исполнил свое обещание. Пройдя оглашение под руководством святого Ведаста (память 6 февраля), он был крещен святым Ремигием, епископом Реймсским (память 1 октября), на Рождество 496 (или 498) года. Вместе с Хлодвигом крестились франкские воины и представители знати: новокрещеных было более трех тысяч. Это открыло путь к обращению в христианство всего народа, которому было предначертано стать великой христианской нацией. Клотильда внушала монарху необходимость снисходительного отношения к врагам и уважения к церковным установлениям. В Париже, столице королевства, она выстроила храм, посвященный святым апостолам (впоследствии – монастырь Сент-Женевьев). Там были положены мощи святой Геновефы (Женевьевы; память 3 января), которую ревностно почитала Клотильда. После смерти Хлодвига сорокалетняя королева вернулась в Тур и поселилась при храме святого Мартина (память 11 ноября). Почитанию этого святого она весьма сильно способствовала и остаток жизни провела в богоугодных трудах. Располагая огромным состоянием, Клотильда раздавала пожертвования большому числу церквей и монастырей. Вот что писал о ней святой Григорий Турский: «Что же до королевы Хродехильды, то она вела такую жизнь, что снискала у всех почет и уважение. Она постоянно раздавала милостыню, ночи проводила в молитвах, поведение ее всегда было безупречным и во всем благопристойным. Она заботилась об имуществе для церквей и о необходимых вещах для монастырей и для всяких других святых мест и все это раздавала щедро и охотно, так что в то время думали, что она усердно служит Богу не как королева, а как преданная Ему слуга, которую ни королевская власть, ни мирская суетность, ни богатство не привели к падению, но смирение возвысило к благодати». Она жертвовала так щедро, что к смерти у нее не осталось ничего. Глубоко опечалившись из-за потери старшего сына Хлодомера, погибшего в борьбе с бургундами, она решила собрать оставшихся трех внуков в Туре. Когда два старших сына, Хлотарь и Хильдеберт, попросили ее отправить сирот в Париж, чтобы там они могли занять трон, она, не подозревая ничего дурного, послушалась их. Через некоторое время королева с ужасом узнала, что малыши были жестоко убиты дядьями и только самому маленькому из них, Хлодоальду, удалось укрыться в монастыре. В то же время она потеряла и дочь, которая была отдана в жены жестокому и грубому королю вестготов Амалариху. Лишенная всякого земного утешения, Клотильда всю оставшуюся жизнь посвятила прославлению святого Мартина. Когда в 534 году два ее сына стали воевать между собой, она поспешила ко гробнице святого, чтобы молить его о заступничестве. Тогда чудесным образом поднялась буря и разделила две враждующие армии, что побудило братьев к примирению. Чувствуя близкую кончину, святая Клотильда призвала к себе Хлотаря и Хильдеберта. Она просила их жить в христианской любви и предсказала им будущее. 3 июня 545 года королева в мире отошла ко Господу, исповедав веру в Святую Троицу. Святую Клотильду – образец для всех благочестивых вдов и христианских государынь – стали почитать как основательницу и покровительницу французской монархии. Легенда гласит, что, получив откровение от ангела, она вооружила Хлодвига перед битвой щитом, украшенным тремя лилиями – символом Святой Троицы, которые стали эмблемой французских королей. Святая Геновефа (Женевьева) Парижская. Святая покровительница Парижа преподобная Геновефа (во французском произношении - Женевьева) жила в конце V - начале VI веках. Она родилась недалеко от Парижа в христианской семье. С детских лет возгорелось ее сердце горячим желанием посвятить себя Богу. В те времена в Галии сущствовали уже монастыри, но были также девы, посвятившие себя Богу, но остававшиеся жить в миру. После определенного искуса девушка приносила обет безбрачия, а епископ свершал над нею посвящение и давал ей небольшую фиолетовую или красную головную повязку, которая являлась отличительным признаком посвященных Богу дев. Святая Геновефа сподобилась такого посвящения, когда ей было всего 14 лет. После смерти своих родителей она переселилась в Париж к своей крестной матери. Девушка вела подвижническую жизнь, с 15-летнего возраста она вкушала лишь дважды в неделю, причем пища ее состояла лишь из хлеба и бобов. И только в старости, по послушанию епископу, она стала вкушать молоко и рыбу. Преподобная Геновефа сподобилась от Господа дара прозорливости. Очень чтила она память священномученика Дионисия Ареопагита - апостола Галлии. И стараниями святой была построена базилика Сен-Дени вместо старой церкви на месте погребения священномученика. Во время нашествия гуннов под предводительством Атиллы молитвами святой Геновефы (ей тогда было 28-29 лет) Париж был спасен, Атилла внезапно круто повернул и обошел Париж стороной. Преподобная прославилась в народе многими подвигами и чудесами. По ее молитвам совершались дивные исцеления, изгонялись бесы. Была она заступницей обидимых, пленных, несчастных. Перед ее просьбами смягчались сердца даже суровых язычников. О святой Геновефе спрашивал пришедших к нему из Парижа купцов преподобный Симеон Столпник, просил передать ей приветствие и молиться о нем. Молитвами святой Геновефы король-язычник Хлодвиг принял святое крещение. А дочь и сестра короля, дав обет безбрачия, стали подвизаться под ее духовным руководством . Преподобная Геновефа отошла ко Господу 3 января 512 года в возрасте 89 лет. Погребена она была в крипте, находившейся под храмом святых апстолов Петра и Павла. Почитание преподобной Геновефы началось сразу же после ее кончины. Множество чудес происходило от мощей святой. По молитвам к преподобной исцелялись болящие, ее заступничеством Париж спасался от завоевателей. Считается она также покровительницей всех учащихся. Во время Французской революции мощи святой Женевьевы были сожжены безбожниками, а пепел развеян над Сеной. Но частицы ее святых мощей, подаренные в свое время различным приходам, сохранились. Эти частицы, а также древняя гробница преподобной находятся в храме святого Стефана-на-горе (Saint-Etienne-du-Mont) . Рядом с мощами висит небольшая православная икона, на которой святая Геновефа изображена вместе с преподобным Симеоном Столпником. Храм святого Стефана расположен рядом с Пантеоном. Пантеон первоначально строился как храм святой Геновефы. Но французская революция решила использовать его в своих целях, назвав "усыпальницей великих людей эпохи свободы", сюда был перенесен прах Вольтера. Позже здесь был похоронен Виктор Гюго. Во время норманских набегов в IX веке мощи преподобной Геновефы уносили из Парижа. При возвращении святых мощей в Париж совершалось множество чудес. Так, в предместье Парижа в лесу забил источник, там была устроена часовенка со статуей святой Геновефы. А само местечко стали называть Сент-Женевьев-де-Буа, то есть, "Святая Женевьева в лесах". В 30-е годы XX века здесь на пожертвования благотворителей был устроен "Русский дом" для престарелых и нетрудоспособных русских эмигрантов. Тогда же городские власти выделили для русских часть кладбища. На небольшом участке, прилегающем к кладбищу, выстроили церковь Успения Пресвятой Богородицы. Архитектором храма был Альбурт Александрович Бенуа. Над росписями храма работал он же, вместе со своей супругой Маргаритой Бенуа. А также граф Г.А.Шереметьев и некоторые добровольцы. На этом кладбище покоятся великие люди России, которые были вынуждены покинуть родину в результате большевистского переворота. Здесь находится памятник в память воинов Белой армии. Обрели свой последний покой на этом кладбище многие священнослужители. В частности, протоиерей Сергий Булгаков, протоиерей Василий Зеньковский и другие. Похоронены здесь многие известные деятели культуры. Среди них - композитор Н.Н.Кедров, писатели Иван Бунин, Б.К.Зайцев, Виктор Некрасов (участник Великой Отечественной войны, автор книги "В окопах Сталинграда", выслан из России в 1974 году), поэты Георгий Иванов и Александр Галич (вынужденный уехать в эмиграцию в 1974 году), художники Константин Коровин, Константин Сомов, Зинаида Серебрякова, М.В.Добужинский, кинорежиссер Андрей Тарковский (в эмиграции с 1983 года), философ Н.О.Лосский. На этом кладбище похоронена княгиня Вера Аполлоновна Оболенская. Она была участницей французского Сопротивления, была арестована во Франции, перевезена в Берлин и там казнена в 1944 году. Ей было тогда 33 года... Здесь покоятся Великий князь Гавриил Константинович (сын Великого Князя Константина Константиновича Романова, президента Академии наук и поэта, писавшего под псевдонимом К.Р.), Великий Князь Андрей Владимирович, сын брата Императора Александра III, Великого Князя Владимира Александровича. Здесь был похоронен писатель Иван Сергеевич Шмелев, сейчас его прах перенесен в Москву. На этом кладбище могилка отрока Сергия Старка, Сержика, маленького земного ангела, с удивительной историей которого многие знакомы. Составитель жития св. Клотильды — иеромонах Макарий Симонопетрский, адаптированный русский перевод — издательство Сретенского монастыря Житие св. Женевьевы Православная Франция

Когда посеяно семя, должна сойти на него сила тепла и света, дабы оно возросло. Когда посажено древо, должна прийти сила ветра, дабы его укрепить. Когда домовладыка выстроит дом, он прибегает к силе молитвы, дабы его освятить. Господь наш Иисус Христос посеял на ниве этого мира самое отборное семя. Должна была сойти сила Духа Святаго, да согреет и да осветит семя сие, чтобы оно росло успешно. Бог Сын посадил на диком поле смерти древо жизни. Должен был налететь могучий вихрь Бога Духа Святаго, да укрепит древо жизни. Превечная Премудрость Божия создала Себе домы из избранных душ человеческих. И Дух силы и святости Божией должен был сойти на домы сии и освятить их. Божественный Жених избрал Себе Невесту, Церковь чистых душ, и Дух вечной радости должен был сойти, да обручит небо с землею и да облечет Невесту в одежду брачную. Все свершилось так, как и было предречено. Дух Святый был обетован, и Дух Святый сошел. Кто мог обещать сошествие на землю Духа Всесильного, кроме Того, Кто знал, что Дух Сей послушает Его и сойдет? А по отношению к кому мог Дух Всесильный явить столь быстрое Свое послушание, если не по отношению к Тому, к Кому Он имеет совершенную любовь? О, как совершенная любовь всегда готова к совершенному послушанию! Да ведь совершенная любовь не может быть совершенно выражена иначе, как в совершенном послушании. Любовь постоянно бдит в желании и готовности послушаться своего возлюбленного. А из совершенного послушания проистекает, словно поток меда и млека, совершенная радость, коя и составляет притягательную силу любви. Отец имеет совершенную любовь к Сыну и Духу. Сын имеет совершенную любовь ко Отцу и Духу. И Дух имеет совершенную любовь ко Отцу и Сыну. По этой совершенной любви Отец есть самый ревностный послушник Сына и Духа, и Сын есть самый ревностный послушник Отца и Духа, и Дух есть самый ревностный послушник Отца и Сына. Совершенная любовь делает Отца совершенным слугою Сына и Духа; и Сына – совершенным слугою Отца и Духа; и Духа – совершенным слугою Отца и Сына. Как никакая любовь в сотворенном мире не может сравниться со взаимною любовью Божественных Ипостасей, так и никакое послушание не может сравниться с Их взаимным послушанием. Я прославил Тебя на земле, совершил дело, которое Ты поручил Мне исполнить. – Да будет воля Твоя. Не являют ли слова сии совершенного послушания Сына Отцу? – Отче! Благодарю Тебя, что Ты услышал Меня. Я и знал, что Ты всегда услышишь Меня, – сказал Господь Иисус Христос при воскрешении Лазаря; а позднее Он однажды воскликнул: Отче! прославь имя Твое. Тогда пришел с неба глас: и прославил и еще прославлю (Ин.11:41-42; 12:28). Не являет ли все сие совершенного послушания Отца Сыну? – Но Я истину говорю вам: лучше для вас, чтобы Я пошел; ибо, если Я не пойду, Утешитель не приидет к вам; а если пойду, то пошлю Его к вам …да пребудет с вами вовек. – Когда же приидет Утешитель, Которого Я пошлю вам от Отца, Дух истины, Который от Отца исходит, Он будет свидетельствовать о Мне (Ин.16:7; 14:16; 15:26). И действительно, в пятидесятый день по Воскресении Утешитель Дух истины сошел на тех, кому был обетован. Не являет ли сие совершенного послушания Духа Святаго Сыну? То спасительное правило, кое апостол Павел повелевает выполнять всем верным: честию друг друга больша творяще – в почтительности друг друга предупреждайте (Рим.12:10), – в совершенстве осуществлено между Ипостасями Святой Троицы. Каждая из Ипостасей старается в почтительности предупреждать Две Другие; как и Каждая желает послушанием умалиться пред Двумя Другими. И если бы у Каждой из Божественных Ипостасей не было сего сладчайшего и святого устремления даровать Свою честь Двум Другим и умалить Себя послушанием, то по бесконечной любви, которую Каждая из Них имеет к Каждой, Троичность Божества утонула бы в некоей безразличности Ипостасей. Итак, по безграничной любви Бога Духа Святаго к Богу Сыну Дух Святый с безграничным послушанием поспешил исполнить волю Сына и сошел в предопределенное время на апостолов. Бог Сын твердо знал, что Бог Дух Святый послушает Его, потому Он так твердо и обещал Его сошествие на апостолов. Вы же оставайтесь в городе Иерусалиме, доколе не облечетесь силою свыше, – заповедал Господь наш Иисус Христос апостолам Своим. Не спрашивайте, откуда Господь знал заранее, что сия сила свыше, или Дух Святый сойдет на учеников Его. Господь знал заранее не только это, но и все прочее, что произойдет до конца времен, да и после конца времен. Но, глубже вдумавшись именно в сей случай, вы увидите: это предведение и предсказание Господа о сошествии Духа Святаго является предведением и предсказанием лишь в том, что относится к внешнему событию сего сошествия, но не в том, что касается согласия Духа и Его желания исполнить волю Сына и сойти. Ибо, и прежде нежели Господь заговорил о сошествии Духа, Он уже имел ревностное и добровольное согласие Духа на то. Вернее, Дух Святый и говорил чрез Него о Своем сошествии. Ибо не сказано ли в Евангелии: Иисус, исполненный Духа Святаго (Лк.4:1)? И не признал ли Сам Господь наш Иисус Христос в Назарете, что на Нем сбылось пророчество Исаии: Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим (Лк.4:18)? Ясно, таким образом, что Сын находится в беспрерывном общении с Духом Святым, как и со Отцем, – в общении взаимной любви, послушания и радости. Помазание Духом свидетельствует о живом и действительном пребывании Духа в конкретной личности. Так как же Помазанник мог бы говорить что-либо о Том Самом Духе, чтобы при сем Дух этого не знал? И обещать некое соработничество Того Самого Духа, если бы Дух не был с этим заранее согласен? А что Дух Святый пребывал в Господе нашем Иисусе Христе и был согласен со всяким словом, всяким делом и всяким обетованием Иисусовым, свидетельствует и сегодняшнее Евангельское чтение. В последний же великий день праздника стоял Иисус и возгласил, говоря: кто жаждет, иди ко Мне и пей. Здесь речь идет о празднике кущей, который праздновался осенью в память о строительстве кущей в пустыне во время странствования по ней иудейского народа. Этот праздник отмечался в седьмой месяц по иудейскому исчислению, что соответствует нашему сентябрю, и был праздником веселья великого (Лев.23:34; Втор.16:13-14). Он праздновался семь дней, и последний день, должно быть, отмечался особенно торжественно, раз назывался великим. Кто жаждет, – возгласил Господь, – иди ко Мне и пей. В безводном Иерусалиме трудно было напоить многолюдную толпу и обычной, материальной водой. Специальные водоносы таскали воду для храмовых сосудов с источника Силоам. Что побудило Господа заговорить о жажде и воде? Быть может, жалобы народа на жажду. Быть может, вид работавших водоносов, кои с трудом тащили воду снизу из Силоама на гору Мориа, где находился храм. А быть может, и то обстоятельство, что это был последний день, и посему Господь хотел воспользоваться временем, дабы напомнить людям с окамененными сердцами о духовной жажде и предложить им духовное питие. Некогда Он сказал женщине самарянке: кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек. И ныне Он имеет в виду ту же животворящую воду духовную, ныне, когда призывает всякого жаждущего: иди ко Мне и пей. Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой. Сие сказал Он о Духе, Которого имели принять верующие в Него: ибо еще не было на них Духа Святаго, потому что Иисус еще не был прославлен. – Веруяй в Мя, якоже рече Писание, реки от чрева его истекут воды живы. Прежде всего Господь определяет веру в Себя. Он обещает награду тому, кто право верует в Него, то есть верует так, якоже рече Писание (как сказано в Писании). Он не хочет, чтобы в Него веровали как в одного из пророков. Вот, все пророки пророчествовали о Нем. И не хочет Он, чтобы Его считали вторым Илией или Иоанном Крестителем. Вот, и Илия, и Иоанн были лишь слугами Божиими и предтечами Его. А Он не называет Себя ни слугою Божиим, ни чьим бы то ни было предтечею. Священное Писание глаголет о Нем как о Сыне Божием, рожденном от Бога Отца в вечности и от Пресвятой Девы Марии во времени. Когда апостол Петр исповедал такую веру в Него, сказав: Ты – Христос, Сын Бога Живаго (Мф.16:16), – то Он такую веру похвалил. Когда же старейшины и книжники хотели Его смутить разными хитросплетенными вопросами, Он Сам смутил их и заставил замолчать ссылкою на Священное Писание, где говорится, что ожидаемый Мессия является не только Сыном Давидовым, но и Сыном Божиим (Мф.22:41-46). Он хочет, дабы в Него веровали и как в высшее откровение Божие, в коем соединяются все прочие откровения от начала и до конца. Вне Его тщетна вера, тщетна надежда, невозможна любовь. А что правая вера в Него спасительна, убедится тот, кто право верует. Как убедится? У него из чрева потекут реки воды живой. Под водою живой здесь подразумевается Дух Святый, как объясняет сам Евангелист: Сие сказал Он о Духе. Итак, Дух Святый вселится в того, кто верует в Сына Божия, и духовные живоносные реки потекут из чрева его. Но почему из чрева? Потому что тело в жизни сей у святых является обителью Духа Святаго, как и апостол говорит: Не знаете ли, что тела ваши – суть храм живущего в вас Святаго Духа (1Кор.6:19)? Так говорит апостол Павел верным, на коих Дух Святый уже сошел чрез веру в Сына Божия. В более узком смысле под чревом подразумевается сердце человеческое, как средоточие жизни и телесной, и духовной. Тот же апостол Павел глаголет: Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего (Гал.4:6). И, таким образом, из сердца как из главного святилища Духа Святаго разольются духовные живоносные струи по всему человеку, телесному и духовному. Последствием сего будет то, что у верующего тело станет орудием духа человеческого, а дух человеческий – орудием Духа Святаго. Весь человек будет очищен, просвещен, утвержден и обессмерчен теми струями Бога Духа, так что все его помышления, вся любовь и все делание будут устремлены в жизнь вечную. Потоки его жизни будут переливаться в вечность, и потоки вечности будут переливаться в его жизнь. Но в то время, когда Господь наш Иисус Христос говорил сие, еще не было на них Духа Святаго, потому что Иисус еще не был прославлен. То есть Духа Святаго еще не было на верующих, на Иисусе же Он был. Дух Святый еще не начал Своего действия в мире в полноте и во всей силе, ибо Господь наш Иисус Христос еще не был прославлен, то есть еще не принес до конца Себя в жертву за род человеческий и не завершил Своего дела как Спаситель человеков. В домостроительстве спасения человеков Отец имеет полноту действия в мире, когда посылает Сына на дело спасения человеков; Сын имеет полноту действия, совершая сие дело спасения как Богочеловек; а Дух Святый имеет полноту действия, утверждая, освящая и продолжая дело Сына. Но нельзя понимать это так, как если бы Сын и Дух не действовали, когда действует Отец; или Отец и Дух не действовали, когда действует Сын; или Отец и Сын не действовали, когда действует Дух. Да удалится от тебя подобная злочестивая и безумная мысль. Ибо, се, пока еще Сын был в полноте Своего действия на земле, действовали вместе с Ним и Отец и Дух, как это было явлено при Крещении на Иордане, и как сказал Сам Господь наш Иисус Христос: Отец Мой доныне делает, и Я делаю (Ин.5:17). Значит, и Отец и Сын действуют вместе и одновременно. Точно так же вместе и одновременно действуют и Дух Святый и Сын, как видно из обетования Господа нашего Иисуса Христа послать ученикам Духа Утешителя, при том что и Сам Он останется с ними во все дни до скончания века. Троичное Божество единосущно и нераздельно, но по отношению к сотворенному миру Оно выражает Свое действие более заметно то чрез Одну Божественную Ипостась, то чрез Другую. Итак, когда Господь наш Иисус Христос обещал сошествие Духа Святаго на апостолов, Дух Святый был в Нем, так что можно сказать: насколько сие обетование исходило от Бога Сына, настолько же Оно исходило и от Самого Бога Духа Святаго. Рассмотрим теперь, как исполнилось это обетование, или как произошло сошествие Бога Духа Святаго, которому мы сегодня и посвящаем сие торжественное празднование. При наступлении дня Пятидесятницы все они были единодушно вместе. По заповеди Своего Господа апостолы оставались в Иерусалиме и ожидали силы свыше, коя укажет им, что им следует делать дальше. Все они вместе и единодушно пребывали в молитве, все, как один человек, как одна душа. Содержание душ делает души человеческие непохожими или схожими; а содержание душ всех апостолов в то время было одно и то же: их души были наполнены прославлением Бога зато, что было, и чаянием того, что будет. И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святаго. Что это за шум? Не шум ли это воинства ангельского? Не шум ли это херувимских крыльев, который слышал пророк Иезекииль (Иез.1:24)? Чем бы он ни был, был он не с земли, но с неба и не от земных ветров, но от силы небесной. Шум сей объявляет о сошествии Царя Небесного, Бога Духа Утешителя. Дух не есть огонь, как не есть Он и голубь. Но Он явился на Иордане как голубь, а ныне является как огонь. Там – чтобы знаменовать невинность и чистоту Господа нашего Иисуса Христа, на Коего Он и сошел; здесь же – чтобы знаменовать огненную силу, теплоту и свет: силу, попаляющую грехи, теплоту, согревающую сердца, свет, просвещающий умы. Дух бесплотен и не воплощается ни в каком теле, но при необходимости Он является в том телесном виде, который лучше всего символизирует значение данного момента. А почему Дух Святый в этом случае явился в виде разделяющихся огненных языков, которые почили по одному на каждом из апостолов, сразу же становится понятно из последовавшего: И начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать. Вот и объяснение, почему Бог Дух явился в виде языков, и при том разделяющихся. Да станет первым Его действием то, чтобы апостолы смогли говорить на иных языках. А из сего ясно, что с самого начала Церкви Христовой Евангелие спасения было предназначено всем народам земли, как и определил Господь после Своего Воскресения, заповедав апостолам: идите, научите все народы. Ибо после того как иудеи, народ богоизбранный, отвергли Господа и распяли Его, Господь Победитель свершил для Себя новое избрание из всех народов на земле, и так возник новый богоизбранный народ, не единого языка, но единого духа, народ святой, или Церковь Божия. Как же апостолы Христовы пошли бы ко всем народам и научили бы все народы, если бы не знали языков тех народов? Таким образом, первой силою, потребной этим первым миссионерам Евангелия, дабы они могли начать свою миссию, была возможность понимать иностранные языки и говорить на них. Люди простые, они знали лишь свой родной язык, еврейский, и больше никаких. Если бы они стали учить многие иные языки обычным путем и способом, то когда бы они их выучили? И за всю свою жизнь они не выучили бы того, чему научил их Дух Святый в одно мгновение. Ибо, взгляните, сколько разных народностей, говорящих на разных языках, собралось тогда в Иерусалиме: Парфяне, и Мидяне, и Еламиты, и жители Месопотамии, Иудеи и Каппадокии, Понта и Асии, Фригии и Памфилии, Египта и частей Ливии, прилежащих к Киринее, и пришедшие из Рима, Иудеи и прозелиты, критяне и аравитяне! Каждый слышал их говорящих его наречием. И все изумлялись и дивились. Они видели пред собою людей простых, с простыми манерами, просто выглядевших и одетых, и каждый слышал их говорящих его родным языком о великих делах Божиих. Как тут было не изумляться? Как не дивиться? Иные, не зная, как все сие объяснить, начали говорить: они напились сладкого вина. Но так бывает часто: пьяным людям трезвый кажется пьяным, и безумным разумный кажется безумным. Венчанные с землею и землею опьяненные – как и могли они иначе судить о людях, исполненных Духа Святаго, о духоносцах, глаголющих, как Дух давал им провещевать? Люди рутины не любят неожиданностей и, когда неожиданности происходят, встречают их, или гневаясь, или насмехаясь. Но Дух Святый не похож на человека, насильно врывающегося в чужой дом. Он входит туда, где для Него добровольно отворяют двери дома, и где Его ожидают как самого дорогого и самого желанного Гостя. Апостолы с нетерпением ждали Его, и Он сошел на них и вселился в них. Он сошел на них с шумом – не угрожающим, но радостным. О братия, как радуется Дух Святый радостью неизглаголанною, когда обретет чистые и открытые души, жаждущие Его! С радостным шумом Он вселяется в них и одаряет их своими богатыми дарами. Как огонь, входит Он в них, дабы попалить и последние ростки греха; как свет – дабы осиять их незаходимым светом небесным; как теплота – дабы согреть их Божественной теплотою любви, которой согреваются бессмертные воинства ангельские во Царствии Божием. («Как светильник, хотя и елеем полон, и фитиль имеет, но если не зажжен огнем, остается весь темным: так и душа, по-видимому украшенная всеми добродетелями, если не сделается причастною света и благодати Святаго Духа, есть еще погашенная и омраченная, и дела ея еще нетверды; ибо надобно, чтоб они были обличены и явлены светом (Еф.5:13)». Прп. Симеон Новый Богослов. Слово 59). Даром языков наделил Он апостолов как первым даром Своим, более всего им в то время потребным. Но позднее Он, опять же в соответствии с потребностями служения апостольского, изливал на них и иные дары: дар чудотворения, дар пророчества, дар рассуждения, дар слова, дар терпения, дар внутреннего мира, дар непоколебимой веры и надежды, дар боголюбия и человеколюбия. Обильно и радостно раздавал Дух Святый дары сии не только апостолам, но и их преемникам, и всем святым Церкви Христовой доныне, в соответствии с потребностями и чистотой человеческой. Своим великим делом на земле Господь наш Иисус Христос принес великую радость и Отцу и Духу Святому. С первых райских дней Адама Дух Святый не имел той радости, какую имел Он в день Пятидесятницы, когда Бог Сын создал для Него возможность действовать среди людей в полную силу. Правда, Он непрерывно действовал на род человеческий, и когда тот содержался в оковах греха, с грехопадения Адама до Воскресения Христова; однако тогда Его действие стеснял и мешал ему грех человеческий. Тесным и претесным путем Он ходил и тогда среди людей, подливая елей в лампаду жизни лишь настолько, чтобы она совсем не угасла. Он действовал и чрез законы природы, и чрез законы человеческие, и чрез пророков и царей, и чрез художников и мудрецов, настолько, насколько те могли и хотели предаться Его действию. Где бы ни капала в прах земной слеза, порожденная жаждою правды Божией, – сие было от теплоты, которою Он согрел сердце человеческое. Где бы ни блистала светлая мысль мудреца о Едином бессмертном Боге – сие была Его искра, брошенная в душу человеческую. Где бы художник ни сочинял, ни ваял или ни рисовал некую сказку жизни, коя хоть сколько-нибудь отверзала ослепленному человечеству очи для видения Божественной истины, – се, здесь Он соприкасался Своим животворящим дыханием с духом человеческим. Где бы витязь, с верою в Бога жертвуя собою, ни вставал на защиту попранной истины и правды – се, здесь Он вливал Свои силы в сердце человеческое. Но все это было без великого размаха и без великой радости. Все это были лишь крохи, брошенные голодным узникам в темнице. Когда Господь и Бог наш Иисус Христос сокрушил темницу греха и смерти и извел пред Духа Святаго двенадцать Своих апостолов, как двенадцать светлых царских чертогов, тогда Бог Дух Святый с радостным шумом и с полнотою Своего действия вселился в них. Бог Дух Святый, скорбевший еще со времен греха Адамова, тогда первый раз с великим дыханием, с великим размахом и с великою радостью снова начал в людях Свое неограниченное действие силы и вдохновения. Или, чтобы лучше уразуметь, воспользуйтесь таким сравнением. Солнце светит и зимою, и весною. Но его свет и теплота не могут привести к тому, чтобы зимою из снега что-либо выросло. А весною свет и теплота этого же самого солнца приводят к тому, что из земли прорастает и возрастает все посеянное. Ученые говорят, что зимою земля уклоняется от солнца, что снежные края находятся дальше от солнца и принимают солнечный свет через наклонные, а не отвесные солнечные лучи. Весною земля обращается к солнцу, снежные края оказываются ближе к нему, и солнечные свет и тепло сходят через более отвесные лучи. От Адама до Христа душа человеческая была подобна земле в зимнее время. Дух Святый светил и грел, но душа человеческая из-за своей греховной искривленности и удаленности от Бога словно оледенела, и в ней ничто не могло произрастать и плодоносить. Господь наш Иисус Христос выпрямил душу человеческую и приблизил ее к Богу, очистил ее ото льда и снега, вспахал и посеял в ней Божественное семя. И тогда Дух Святый, словно солнце весною, начал Своею силой растить и являть дивные и сладкие плоды на ниве души человеческой. Никогда зима не сможет поверить в чудеса, в которые весна обряжает землю. Так и люди, уклонившиеся от Духа Святаго, живущие с душою, покрытой льдом и снегом своих собственных самообманов, никогда не смогут поверить в то, какими чудесными дарами Дух Святый украшает приблизившихся к Нему и вставших под отвесные лучи Его Божественного света и теплоты. Да и как эскимос, который родился и весь свой век прожил среди льда и снега, может поверить путнику из южных краев, рассказывающему о цветах и деревьях, о пестрых полях и зеленых холмах? Так и некие люди из удаленной от Бога страны, оледеневшей и помраченной грехом, не поверили апостолам, когда те начали благовествовать им о живом Боге, сущем на небесах, об Отце, Который призывает к Себе всех, желающих называться Его чадами; о Сыне Божием, Который явился в мире как Человек, жил с людьми, пострадал за людей, воскрес в силе и вознесся во славе; о Духе Святом, Который сошел на них и наделил их дарами небесными; о светлом и бессмертном отечестве нашем на небесах, от которого нас только грех разлучил; о чистоте жизни, которая требуется от нас, дабы мы могли возвратиться в это свое небесное отечество и стать сослужителями и братиями ангелов в жизни вечной. Иные поверили сей радостной вести, иные – нет. От Божественных апостолов разливались реки воды живой по всему миру. Иные пришли и напились сей воды живой, а иные – нет. Апостолы ходили среди людей, как боги, творя чудеса, врачуя всякую болезнь и всякую немощь, проповедуя покаяние и прощение грехов. Иные приняли их, радуясь, а иные отвергли, гневаясь и насмехаясь. Те, кто их принял, ощутили и сами общение свое с Духом Святым и действие Духа Святаго в себе. И так возрастал народ святой, и Церковь Божия ширилась и утверждалась в мире. Так семя проросло и принесло плод. Так дом истины, краеугольный камень коего есть Господь наш Иисус Христос, освятился Духом Всесвятым, распространился на все четыре стороны света и кровлею своею вознесся до величайших высот небесных. Отмечая день сей как праздник Духа Святаго, благоизволившего по бесконечной любви к Богу Сыну с бесконечною радостью и послушанием сойти на землю и взять в Свои всесильные руки дело человеческого спасения, помянем в благодарственных песнопениях и Пресвятую Деву Марию, на Кою Дух Святый сошел ранее, нежели на апостолов. На апостолов Бог Дух сошел как на Церковь, как на единодушную общину святых; на Богоматерь же – как на особо избранную Личность. Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя, – благовестил архангел Гавриил Пресвятой Деве. И Она силою Духа Святаго родила Плод краснейший, от Коего благоухают небо и земля и Коим питаются все верные от начала до конца. О Пресвятая Пречистая Богородица, заря и колыбель нашего спасения, наш образ смирения и послушания, Заступница и Молитвенница наша у престола Божия, молись непрестанно со святыми апостолами о нас! О Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, приди и к нам, и вселись в нас, и пребывай в нас как сила, свет и теплота; как жизнь наша и радость наша! И очисти нас от всякой скверны, и спаси, Блаже, души наши! Исполни сердца наши радости и уста наши – песнопений, да славим и величаем Тебя со Отцем и Сыном – Троицу Единосущную и Нераздельную, ныне и присно, во все времена и во веки веков. Аминь. Святитель Николай (Велимирович)

(За срач в теме - баня.) Справедливости ради следует заметить, что среди высказываний святых отцов о воинском служении встречаются и такие, которые свидетельствуют о критическом отношении к нему. Так, преподобный Исидор Пелусиот пишет в послании к одному отцу, который вознамерился своего сына, имевшего способности к наукам, отправить в армию: «Иные сказывают, будто бы до того ты обезумел и расстроился в рассудке, что этому отроку, которому Бог дал способность всему обучаться, намереваешься дать в руки оружие и определить его в военную службу, невысоко ценимую, даже презираемую и делающую людей игрушкою смерти. Поэтому, если не вовсе поврежден у тебя рассудок, оставь безрассудное намерение: не гаси светильника, который о том старается, чтобы возгореться на славу; дозволь человеку разумному продолжать занятие науками. А эту честь, или, лучше сказать, это наказание, побереги для других, каких-нибудь бродяг, которым прилично невежество толпы»[1]. Впрочем, из письма следует, что оно дается не как общее указание для всех, а как попечение о конкретном отроке, о котором преподобный Исидор знал, что его призвание состоит в занятии науками и что служба в армии для такого юноши будет неполезна. При этом речь здесь идет не о срочной службе, подразумевающей служение в течении полутора или двух лет, как сейчас в армиях многих стран, а о выборе жизненного пути, так как отец намеревался на всю жизнь определить сына по военной линии. Можно встретить и такие утверждения, что будто бы святой Павлин Ноланский «считал возможным грозить геенной огненной за службу кесарю с оружием в руках»[2], и таким образом его выставляют как того, кто якобы верил в предосудительность воинской службы вообще. Однако эти утверждения не соответствуют действительности и являются сознательным искажением слов святителя. Это интерпретация слов из написанного святым Павлином стихотворного изложения жития святого Феликса Ноланского, в котором говорится не о воинах вообще, а о конкретном воине – родном брате святого Феликса Гермии, который «настойчиво искал земных благ» и «живя собственным мечом и неся бесплодный труд ничтожной военной службы, подчинил себя оружию кесаря, не исполняя служения Христу»[3]. Как видно, хотя святой Павлин Ноланский и оценивал воинскую службу невысоко, тем не менее он вовсе не говорит, что она сама по себе ведет в ад, напротив, осуждения удостоился конкретный воин и не за саму воинскую службу, а за то, что земные блага, добываемые оружием, предпочел благочестию. Такое же толкование словам святителя Павлина дает святой Беда Достопочтенный, который так их пересказывает: «Брат его обычаями своими отличался от Феликса и потому сделался недостоин вечного блаженства. Ибо Гермия усердно стремился лишь к земным благам и предпочел скорее быть воином кесаря, чем Христа»[4]. Стоит также иметь в виду, что речь здесь идет об армии языческой Римской империи III века. Указанные мнения святых Павлина Ноланского и Исидора Пелусиота хотя и не являются общими для всех святых отцов, тем не менее могут служить своего рода противоядием против излишней идеализации воинской службы, которую порою можно встретить. Не смягченное разумной долей критичности отношение к своей службе может породить у воинов надменность и гордыню. Здесь уместно упомянуть, что согласно учению Церкви воинское служение невозможно для тех, кто посвятил себя священству или монашеству. «7-е правило IV Вселенского Собора повелевает, чтобы однажды причисленные к клиру или монахи не вступали ни в воинскую службу, ни в мирский чин, сняв с себя священное одеяние и переодевшись по обычаю тех; иначе дерзнувших на сие и не раскаивающихся и не принимающих опять свойственной священному житию одежды, которую прежде избрали ради Бога, повелевает предавать анафеме: ибо дерзнувший на что-либо таковое уже не подвергается извержению, так как к сему он сам себя приговорил прежде осуждения, сложив с себя священническую одежду и сделавшись мирянином»[5]. В истории Церкви имели место нарушения этого правила. Всем известно, что преподобный Сергий Радонежский по просьбе князя Димитрия Донского благословил двух своих монахов, в прошлом воинов Пересвета и Ослябю, участвовать в Куликовской битве. Подобным образом и преподобный Афанасий Афонский по просьбе императрицы Зои благословил своего постриженика полководца Торникия вернуться на краткое время к ратному делу ради спасения страны от нашествия арабов. В более позднюю эпоху известны массовые случаи участия греческого священства в вооруженной борьбе с турками во время освободительных восстаний; в память об этом на Крите даже установлен своеобразный памятник, изображающий священника с ружьем в руках. Еще более активно участвовали в кровавой борьбе с турками черногорские священники и даже сами митрополиты. Однако это все же были исключения, вызванные особыми обстоятельствами времени. В мирное время переход священника или монаха на воинскую службу однозначно считался грехом. Характерен пример из «Страдания 42 мучеников Аморийских» (IX в.). Когда этих византийских офицеров мусульмане, пленившие их, вели на казнь, и они достигли реки Евфрата, мусульманин-судья подозвал одного из них, святого Кратера, и сказал ему: «Ты был некогда клириком, принадлежа к чину так называемых иереев, но, отвергнув такую степень, взялся потом за копье и оружие, убивал людей; что ж ты притворяешься христианином, отрекшись от Христа? Не следует ли тебе лучше обратиться к учению пророка Мухаммеда и у него искать помощи и спасения, когда ты уже не имеешь никакой надежды на дерзновение перед Христом, от которого добровольно отрекся?» На это святой Кратер ответил, что именно поэтому он тем более обязан пролить кровь за Христа, дабы обрести искупление своих прегрешений[6]. Как видим, сам мученик не оправдывал своего поступка, но воспринимал его как грех. Достойно упоминания также то, что митрополит Киевский Георгий в сочинении «Стязание с латиною» среди заблуждений римо-католиков упоминает о том, что они позволяют «ходить на войну епископам и священникам и свои руки кровью осквернять, чего Христос не повелел»[7]. Принципы, которые должен соблюдать православный воин Главнейший из этих принципов – иметь и крепко держаться православной веры. Святитель Иннокентий Херсонский прямо указывал на это: «Истинный ратник Христов тот, кто кроме оружия земного имеет и оружие Божие – веру живую, упование твердое, любовь нелицемерную к правде и смирение христианское»[8]. Древний православный памятник болгарского права «Закон судный людям», составленный в конце IX века учениками святого равноапостольного Мефодия на основании византийского законодательства, так пишет о ведении военных действий: «Отправляясь на бой с супостатами, подобает остерегаться всех недобрых слов и дел, направить мысль свою к Богу и молитву сотворить и сражаться в ясном сознании, ибо помощь дается от Бога светлым сердцам. Не от большей силы победа в бою, а в Боге крепость»[9]. Святые отцы также подчеркивали, что попрание этого принципа и отказ от веры приводит к поражению даже при численном и прочем превосходстве над противником. В частности, святой Иоанн Кронштадтский так анализировал духовные причины поражения в русско-японской войне: «Отчего мы не могли ныне победить врагов-язычников при нашем храбром воинстве? Скажем не обинуясь: от неверия в Бога, упадка нравственности и от бессмысленного толстовского учения “не противься злу”, следуя которому сдался на капитуляцию Порт-Артур, а военные суда – в постыдный плен со всем инвентарем. Какой славный учитель для всего русского воинства и для всех военных и других властей святой благоверный великий князь Александр Невский! Но кто из интеллигентов читает ныне о подвигах его и кто верит сказанным чудесам? Вот от этого неверия и от своего гордого, кичащегося разума и надмения своею военною силою мы и терпим всякие поражения и стали посмеянием для всего мира!»[10] «Чтобы заслужить небесную помощь в тяжелых обстоятельствах Отечества, нужна твердая вера в божественную помощь, а главное – покаяние в грехах, вызвавших гнев Божий на Россию, исправление нравов. Война вызвана безбожием и безнравственностью русского всесословного мира, и войною дается ему горький урок»[11]. Но, помимо исповедания правой веры, есть и другие, вытекающие из этого требования к воинам. Святое Евангелие содержит указание общих принципов, необходимых для благочестивой жизни воинов, которые даны святым Иоанном Крестителем: Спрашивали его также и воины: а нам что делать? И сказал им: никого не обижайте, не клевещите, и довольствуйтесь своим жалованьем (Лк. 3: 14). В древнем церковном памятнике «Апостольские постановления» содержится предание, восходящее к апостолу Павлу: «Если приходит воин, то пусть учится не обижать, не клеветать, но довольствоваться даваемым жалованьем; если повинуется, да будет принят, а если прекословит, да будет отринут»[12]. Из этого видно, что принципы, изложенные святым Иоанном, ранняя Церковь взяла за основу христианского отношения к воинскому служению. Очевидно, что эти требования отвергают вымогательство взяток и прочие виды злоупотребления служебным положением ради отнятия денег и имущества у граждан. Святые отцы разбирают также вопрос о том, можно ли подчиняться заведомо преступным приказам, предписывающим, например, убийство мирных, безоружных людей, убийство пленных и другие нарушения заповедей Божиих. Как в таком случае поступать православному солдату, ясно говорит святитель Тихон Задонский: «Что не противное закону Божию приказывают, слушай и исполняй: в противном не слушай, так как подобает больше повиноваться Богу, чем человекам (ср. Деян. 5: 29.) Так поступали мученики святые… если [командир] велит неправду делать, обидеть, украсть, солгать и прочее – не слушайся. Если грозит за это наказанием – не бойся»[13]. Действительно, из житий святых мучеников известно много примеров, когда командиры-язычники приказывали солдатам-христианам приносить жертвы идолам или казнить таких же христиан, не желающих приносить жертвы идолам, – и христиане оказывали неподчинение таким приказам, сохраняя верность Богу до мученической смерти. Однако если приказ не противоречит заповедям, то непослушание ему вовсе не одобрялось Церковью. Еще более не одобрялось нарушение присяги. Известно, что дезертирство наносит ущерб армии, но оно также, если не оправдано крайними обстоятельствами, наносит вред и душе сбежавшего солдата, поскольку клятвопреступление является грехом. Поэтому третий канон Арльского Поместного Собора 314 года осу­ждает дезертирство из армии: «Тех, кто бросает оружие в мирное время, решено не допускать ко причастию»[14]. Впрочем, решения этого собора не были включены Церковью в общеобязательный свод канонов, тем не менее оно свидетельствует о неодобрении такого явления как дезертирство. При этом Церковь считала возможным и нужным ходатайствовать об освобождении от воинской службы людей, посвятивших себя службе Богу и Церкви. Помня о недавнем печально известном постановлении, отменяющем отсрочку от призыва для священнослужителей Православной Церкви, хочется обратить внимание на письмо святителя Григория Богослова к другу, военачальнику Элевиху, где он просит об увольне­нии с военной службы нужного ему чтеца Маманта. Чтец – это первая ступень священнослужения, и по канонам Церкви чтецы находятся в списке клира. Итак, вот что пишет святитель: «Дай ему (чтецу Маманту) письменное увольнение; тем самым себе подашь благопоспешные надежды в войне и военачальстве»[15]. О положительных качествах воина святитель Игнатий (Брянчанинов) писал: «Стойкость – одно из первых достоинств воинства и земного, и духовного. Опытные в битвах ратники почитают признаком храбрости отважное нападение на строй неприятельский, но несравненно большим – безмолвное стояние с угрюмою твердостью под ядрами и картечью неприятельских батарей, когда этого требует общий план военачальника. На таковых-то воинов наиболее он может и положиться, на таковых воинов наиболее полагается наш подвигоположник Иисус Христос и венчает их душевными венцами»[16]. Примерно то же писал и святитель Феофан Затворник: «Вы – будущий воин! Воина дело – бодро стоять и всегда быть готову вступить в схватку с врагом, себя не жалея и врагу не поблажая»[17]. Вера повышает моральные качества воинов Говоря о событиях войны 1812 года, святитель Филарет Московский писал о том, что вера дала силы мужественно сражаться даже неопытным новобранцам, а возмущения святотатствами французов придали русским воинам решимости разбить врага: «Когда против чрезмерного числа вражеских полчищ правительство принуждено было поставить неискушенных в брани граждан, вера запечатлела их собственным своим знамением, утвердила своим благословением, и сии неопытные ратники подкрепили, обрадовали, удивили старых воинов. А когда неистовые скопища нечестивцев не оставили в мире и безоружную веру, когда, наипаче в богатой древним благочестием столице, исполняли свои руки святотатствами, оскверняли храмы живого Бога и ругались его святыне, усердие к вере превращалось в пламенную, неутомимую ревность наказать хулителей и даже в ободряющую надежду, что враг Божий не долго будет счастливым врагом нашим»[18]. В свою очередь святитель Николай Сербский приводит такой пример: «Во время войны послали одного боязливого солдата в разведку. Все знали его боязливость и смеялись, когда узнали, куда посылает его старшина. Только один солдат не смеялся. Он подошел к своему товарищу, чтобы поддержать и ободрить его. Но тот ответил ему: “Погибну я, враг совсем рядом!”. “Не бойся, брат: Господь еще ближе”, – ответил ему добрый товарищ. И эти слова, как большой колокол, зазвонили в душе того солдата и звонили до конца войны. И вот, некогда робкий солдат вернулся с войны награжденный многими орденами за храбрость. Так преобразило его благое слово: “Не бойся: Господь еще ближе!”»[19]. Соблазны воинского служения Преподобный Исидор Пелусиот, имевший обыкновение увещевать своими письмами людей, живущих бесчинно, направил несколько писем воинам. Из этих писем видно стремление уврачевать характерные духовные болезни, свойственные воинскому служению. Так, в «Послании к воину Туве» святой отец разбирает такое явление, которое ныне иногда называют «паркетными офицерами» – когда люди, добившиеся высоких военных чинов, предпочитают тяготам реальной армейской службы пребывание в тылу, при этом тщеславно величаясь своим воинским званием перед гражданскими людьми. Вот что преподобный Исидор пишет такому офицеру: «Не во время мира должно быть в полном вооружении, не среди торжища являться в воинственном виде и не по городу ходить с мечом в руках, но на войне, над сопротивниками надлежит делать такие опыты и на них наводить страх. Посему, если нравится тебе воинственный вид и желаешь себе победных провозглашений и памятников, то иди в стан сражающихся с варварами, а не здесь, за деньги купив себе право бежать оттуда и жить дома, представляй то, что должно делать там»[20]. Другой соблазн был характерен как раз, напротив, для воинов, которые имели большой опыт боевых действий и поддавались искушению использовать имеющееся у них оружие и полученные навыки обращения с ним для того, чтобы ступить на путь преступлений против мирных граждан своей же страны. В наше время этот соблазн также остается актуальным, что видно из двух категорий случаев: во-первых, когда, убежав из своей части с оружием, дезертиры использовали его для грабежей и насилия над гражданским населением, а во-вторых, когда ветераны локальных войн после демобилизации вступали в бандитские группировки. Вот что преподобный Исидор пишет в «Послании к воину Исаии», который поддался этому соблазну: «Если, по твоему мнению, острота оружий, шлем и панцирь – надежное средство жить безбедно, предаваясь грабежу и опустошая большие дороги, то знай, что многие, оградив себя еще надежнее, подверглись бедственной смерти, так как силе их не сопутствовала справедливость. Таковы у нас, по Писанию, Орив, Зевей, Салман, Авимелех, Голиаф, Авессалом и подобные им, а у внешних – гекторы, аяксы и выше всех думавшие о своей силе лакедемоняне. Поэтому если хочешь быть не бесполезным воином, то как можно скорее обратись к духовной брани и больше сражайся против своего бесчиния»[21]. А вот что он пишет другому воину, Иоанну: «Прекрати наконец дерзость свою, Иоанн; посмотри на великую и несказанную порочность дел своих. Или, как по праву носящий оружие и законный воин, выходи на ратоборство с варварами, или веди себя в городе как благонравный гражданин и соблюдай благоприличие… Совершаешь ты, как узнал я, нашествия на монашеские хижинки и похищаешь пожатые снопы земледельцев, чтобы присвоить их себе… Смотри, чтобы не испытать тебе какой-либо бури и не потерпеть справедливого отъятия членов, так что и здесь будешь наказан ослеплением, и там приготовлен для огня»[22]. Третий соблазн воинского служения более характерен для обстоятельств военного времени. Он заключается в совершении грабежей, мародерства, насилия над пленными и мирными жителями. Святитель Амвросий Медиоланский в трактате «Об обязанностях священнослужителей» утверждает, что «не воином быть грех, но воинствовать для хищения – беззаконие»[23]. Он также призывает проявлять милость к врагам безоружным и покорным, просящим пощады, «ибо сила военная не на зло, не для обиды и своеволия, а для защиты и добра»[24]. Таким образом, святитель призывает православных воинов оказывать милость врагам, сдающимся в плен, и мирным жителям, не оказывающим сопротивления. Использование военного времени как повода для грабежа и насилия над мирным населением является грехом и беззаконием. Преподобный Варсонофий Великий также указывал на несправедливые обиды, нередко причиняемые воинами мирному населению, как на небогоугодное дело: «К нам приходили некоторые, спрашивая о военной службе; мы отвечали им, что в ней бывают и обиды, а обидам Бог не помогает»[25]. Помощь воинам со стороны Церкви Церковь непрестанно молится о христолюбивом воинстве своей страны, своего государства, о спасении плененных, об упокоении погибших воинов. Помимо молитв, Церковь оказывала также помощь в виде духовно-нравственного воспитания воинства. В последние годы у нас много говорится о необходимости такого воспитания для солдат, чтобы искоренить имеющиеся среди них беды. При этом, к сожалению, меньше внимания уделяется проблеме духовно-нравственного воспитания офицеров, хотя без этого оздоровление армии невозможно. Командир-атеист и на административном уровне будет чинить препятствия для церковного служения, и собственным примером разлагающе влиять на подчиненных, а для верующих солдат даже создавать препятствия. С другой стороны, верующий и благочестивый командир поможет и Церкви исполнить свой долг проповеди и духовного окормления солдат, и личным примером будет способствовать укреплению благочестия и здорового нравственного климата среди личного состава. Святые отцы прекрасно понимали это обстоятельство, поэтому мы можем встретить среди их творений те, которые написаны полководцам и посвящены разъяснению того, каким должен быть православный воин. Так, например, святитель Макарий Московский написал в 1552 году пастырское послание царю Иоанну Грозному и его войскам, находящимся в Казанском походе. В нем святитель призывает царя «со всем своим христолюбивым воинством хорошо, храбро и мужественно подвизаться с Божией помощью за святые Божии церкви и за всех православных христиан – против супостат твоих… твоих изменников и отступников, всегда проливающих кровь христианскую и оскверняющих и разоряющих святые церкви»[26]. В этом послании святитель предостерегает воинов от прегрешений душевных и телесных, увещевает царя подвизаться с «христолюбивым воинством в чистоте и покаянии и в прочих добродетелях», что привлекает помощь Божию в сражениях. Он также пишет: «Если случится кому из православных христиан на той брани до крови пострадать за святые церкви и за святую веру христиан­скую и за множество людей православных и потом живым быть, и те поистине пролитием своей крови очистят прежние свои грехи»[27]. Еще одним эффективным способом поддержки армии были полковые священники, которые с древности сопровождали в походах христианские войска. Среди них были и знаменитые святые, например императора Никифора Фоку сопровождал во время победоносного похода на Крит преподобный Афанасий Афонский, устроитель общежительного монашества на Святой горе Афон. Сам император Никифор, который после смерти почитался святым на Афоне, в своей «Стратегике» отводит особое место вопросу духовно-нравственного воспитания воинов, в частности, через установление обязательных регулярных молитв: «Следует же командиру заранее постановить… чтобы в лагере, в котором все войско разместилось, во время славословия и на вечерних и на утренних молитвах армейские священники совершали усердные моления, а все войско восклицало: “Господи, помилуй!” – вплоть до сотни раз со вниманием и страхом Божиим и со слезами; чтобы никто не отваживался в час молитвы каким-то трудом»[28]. О мужестве и подвигах полковых священников в дореволюционной России известно еще больше. Иногда святые отцы, не ограничиваясь духовными вопросами, считали возможным давать даже советы стратегического характера, что мы можем видеть на примере писем святителя Игнатия (Брянчанинова) к своему другу Н.Н. Муравьеву, который во время Крымской войны командовал русской армией, наступающей в Турции. Такое дерзновение святителя оправдано тем, что он сам имел воинское образование до пострига, а потому понятно его желание принести как можно большую пользу своими советами. Так, в письме от 31 июля 1855 года святитель Игнатий пишет: «В нынешней войне не нужны действия блестящие, нужны действия существенно полезные. Иные в энтузиазме говорят, что по взятии Эрзерума Вы пойдете на Галлиполи или Скутари, чтоб запереть неприятельские флоты и войско и отнять у них возможность получать подкрепления; другие утверждают, что из Эрзерума Вы направитесь на Трапезунд. И я позволяю себе подавать мое мнение, потому что люди снисходительные выслушивают его. Поход к Босфору и Дарданеллам признаю невозможным до того времени, как события определят: сделают ли высадку союзники для действий против Грузии; поход к Трапезунду, как и ко всякому другому приморскому месту, считаю малополезным, если не вполне бесплодным в войне с неприятелем, имеющим все преимущества на море; лишь демонстрация такого похода может быть полезною в том случае, когда неприятель отрядит значительные силы для охранения приморских мест; такая демонстрация может удерживать в бездействии неприятельские войска, охраняющие прибрежье. По моему мнению, для кампании нынешнего лета имеются в виду действия несравненно большей важности: это приготовление к кампании будущего года, результаты которой могут быть гораздо сильнее и решительнее, и действия во все стороны от Эрзерумского Паталыка на народонаселение Малой Азии, которая вся наэлектризуется духом неприязни к владычеству турок, особливо ко владычеству на западноевропейский лад, и сделается таким образом падение Турецкой империи неизбежным если не в нынешнюю кампанию, то в последующие. Главное, чтоб здесь не поторопились заключить мир, не дождавшись плода после таких пожертвований и усилий… Бог даст – возьмете и Карс, и Эрзерум»[29]. Разумеется, такого рода советы давались не взамен молитвенной поддержки, а в дополнение к ней, и в каждом письме святитель заверяет в своих молитвах и посылает благословение. Нужно вспомнить, что эта война с Турцией совершалась с целью облегчить жизнь православных христиан, страдающих под мусульманским игом. В любом случае заслуживает внимания то, что святитель Игнатий считал возможным помогать православному воинству не только молитвой, но и советом в решении реальных боевых задач. Заключение По мысли святых отцов, война есть великое бедствие, произрастающее из греховных наклонностей человека. Провиденциальный смысл существования такого бедствия объясняется педагогическими соображениями – посредством войн Бог наказывает грешников и вразумляет живущих беспечно. При этом война является и средством к обузданию большего зла. Тот, кто развязывает войны из греховных – корыстных либо тщеславных побуждений, достоин всяческого осуждения, а тот, кто вступает в войну вынужденно, чтобы защитить своих соотечественников или единоверцев от неприятеля, тот воюет законно и не совершает тем самым греха. Участие христиан в войне есть вынужденная мера, и если они прибегают к ней из благих побуждений защиты христиан и святынь, то Господь благословляет их ратный подвиг. Воинское служение не препятствует спасению, более того, известно немало угодивших в нем Богу как в библейские времена, так и в истории Церкви. Участие в бою не приравнивается ко греху убийства, но и не является совсем чистым делом. После него необходимо время для того, чтобы очистить душу покаянием. Святые отцы хвалили мужество, стойкость и самоотверженность воинов, проявленный ими героизм и подвиги. При этом они считали это делом, подходящим не для всех и потому ходатайствовали об освобождении от армейской службы тех, кто посвятил себя служению Богу или проявил большие склонности и способности к наукам. Клирикам и монахам запрещается вступать в воинское звание после рукоположения или пострига. Православный воин должен прежде всего хранить веру и благочестие, быть готовым отказаться выполнять приказ, нарушающий заповеди Божии, воздерживаться от вымогательства взяток и злоупотребления служебным положением для обид над гражданским населением. Осуждается дезертирство, а также приобретение «лакомых» мест в тылу за взятки, величание своим званием, мародерство, грабежи и насилие над мирными людьми и военнопленными. Вера дает силы воинам, и Бог помогает верующим. Посредством чудесной помощи на войне Он пробуждает к вере души воинов. А Церковь молится за воинов, а также заботится об их духовно-нравственном воспитании, в отдельных случаях принимая и более тесное участие в справедливой войне – сбором пожертвований, советом, людьми. Встречающиеся иногда попытки со стороны одних лиц осудить воинское служение в принципе, апеллируя к отдельным высказываниям святых отцов, а со стороны других авторов, напротив, чрезмерно идеализировать это служение, апеллируя к другим святоотеческим высказываниям, следует определить как недобросовестные. При обращении к тестам мы видим, что в них, как правило, говорится не о воинском служении вообще, а о тех воинах, которые либо подавали дурной пример и вели себя к вечному осуждению, и о других воинах, которые, напротив, вели жизнь благочестивую. То и другое не противоречит друг другу, напротив, дополняет, показывая, что воинское дело – это такой род деятельности, который имеет и свои соблазны, и особые возможности для того, чтобы проявить добродетели, и те, кто избрали этот путь, могут как спасти свои души, так и погубить их для вечности в зависимости от того, как будут жить. Само по себе воинское служение не мешает ни спасаться, ни погибать; выбор, как и в любом другом виде служения, остается за самим человеком. Церковь прославила в лике святых множество воинов, а в богослужении говорит о помощи свыше для «христолюбивого воинства». Этот факт также наглядно свидетельствует, что воинское дело само по себе не препятствует обретению спасения и святости. Причем были прославлены как полководцы, так и рядовые воины, как мученики, так и преподобные, как отдельные лица, так и целые группы. Из житий мы видим, что вынужденная война, направленная на защиту православной веры и христиан, однозначно оправдана, и участие в ней православных воинов получает благословение Божие. Многие святые, даже не будучи воинами, но епископами, в моменты войны и реальной угрозы принимали участие в войне, командуя обороной и ведя переговоры. Из житий святых великомученика Георгия, сорока Севастийских мучеников и мучеников Фиванского легиона мы видим, что воин-христианин никогда не должен подчиняться приказам, направленным против его веры и заповедей Божиих, и должен быть готов отказаться от подчинения даже несмотря на угрозу для своей жизни – за это он сподобится исповеднических или мученических венцов от Господа. Оказавшись в плену у иноверцев, воин-христианин не сдается духовно и не подчиняется требованиям отказаться от Христа и принять другую религию; этому учит пример сорока двух мучеников Аморийских и святого Иоанна Русского. Наибольшей заслугой православного христианства является то, что вопросы войны и воинского служения оно предлагает рассматривать с точки зрения духовного опыта, глубинных духовно-нравственных оснований. И это дает свой результат: воин, защищающий свое Отечество, должен знать, зачем он берет в руки оружие и когда и как он может его применять. Обоснованием для при­менения оружия должно быть не только требования воинского устава, но и нравственная оправданность его использования. Особенно это относится к воинам, которые считают себя православными христианами. Это служит не только укреплению воинской дисциплины, ответственности воинов, но и придаст армейской службе характер высоконравственного служе­ния. Завершить статью нам хотелось бы словами святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II: «Церковь желает, чтобы человек, носящий военную форму, был просвещен светом Истины Христовой, чтобы Сам Господь направлял этого человека и в мирное, и в военное время. Церковь верует, что если воин отдаст свое сердце Христу и будет руководим Господом, то он не собьется с пути, но будет искренне и жертвенно защищать своих ближних, с честью выполнять свои воинские обязанности»[30]. Протоиерей Александр Григорьев ОРИГИНАЛ 12 мая 2008 года [1] Исидор Пелусиот, преподобный. Письма. Кн. 1. Письмо 390 (http://www.pagez.ru/lsn/0369.php). [2] Таубе М.А. Христианство и международный мир. М.. 1905. С.48. [3] Цит. по: Беда Досточтимый. Житие блаженного Феликса // История через личность: Историческая биография сегодня. М., 2005. [4] Там же. [5] См.: Матфей (Властарь), иеромонах. Алфавитная синтагма. М., 1996. [6] Максимов Ю.В. Подвиг 42 мучеников Аморийских в контексте православной полемики с исламом (http://www.pravoslav...ut/080319171635). [7] Цит. по: Макарий (Булгаков), митрополит. История Русской Церкви. М., 1995. Кн. 2. [8] Иннокентий (Борисов), архиепископ. Сочинения. Т. 3: Слова и речи. СПб., 1908. С. 407. [9] Цит. по: Хрестоматия памятников феодального государства и права стран Европы. М., 1961. [10] Новые грозные слова отца Иоанна Кронштадтскаго. Ч. 2. Слово IX (http://www.rus-sky.c.../new-wrd2.htm#9). [11] Иоанн Кронштадтский, святой. Золотые слова (http://www.orthlib.r...inkrpokrov.html). [12] Апостольские постановления через Климента, епископа и гражданина Римского, 32. [13] Тихон Задонский, святитель. Творения. М., 1875. Т. 3. С. 345. [14] Таубе М.А. Христианство и международный мир. С. 43. [15] Григории Богослов, святитель. Творения. Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1994. Т. 2. С. 549. [16] Игнатий (Брянчанинов), святитель. Письма к монашествующим, 78 (http://www.anb.nnov....etter.php?id=78). [17] Собрание писем святителя Феофана. М., 1899. Вып. 5. C. 118. [18] Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам. СПб., 1887. Доп. т. С. 9. [19] Николай Сербский, святитель. Миссионерские письма, 23. [20] Исидор Пелусиот, преподобный. Письма. Кн. I. Письмо 40. [21] Исидор Пелусиот, преподобный. Письма. Кн. I. Письмо 79. [22] Исидор Пелусиот, преподобный. Письма. Кн. I. Письма 326–327. [23] Цит. по: Николай Гончаров, священник. Воинское звание перед судом Слова Божия и разума святой Православной Церкви // Вестник военного и морского духовенства. 1914. № 19. С. 670. [24] Там же. [25] Преподобных отцов Варсонофия Великого и Иоанна руководство к духовной жизни в ответах на вопрошения учеников. М., 2001. С. 502. [26] Цит. по: Пушкарев С.Г. Роль Православной Церкви в истории русской культуры и государственности. Печатня преподобного Иова Почаевского, 1938. [27] Цит. по: Димитрий Полохов, священник. Нравственно-патриотическое воспитание в вооруженных силах на основах православной христианской веры. Дисс. Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2000. [28] Никифор II Фока. Стратегика. СПб., 2005. С. 38–39. [29] Цит. по: Шафранова О.И. Письма cвятителя Игнатия (Брянчанинова) Н.Н. Муравьеву-Карскому // Журнал Московской Патриархии. 1996. № 4–5. [30] См.: Алексий II, Святейший Патриарх Московский и всея Руси. Войдите в радость Господа своего. М., 2005.

(На мой взгляд, наиболее полное рассмотрение взаимоотношения понятий войны и христианства с точки зрения Православия. Так как тема неоднозначная, я вынуждена напомнить, что атеисты, пердунисты любого дня, черные властелины и просто троллебады идут сразу в сад, так как буду просто банить за все срачи в этом подфоруме. Порядочные люди велкам.) Святые отцы Церкви о войне и воинском служении. Часть 1 Начиная с 1990-х годов, нравственный кризис в армии, выразившийся в ряде негативных явлений, таких как дедовщина, воровство, эксплуатация военнослужащих офицерами, халатное отношение к их здоровью и другое, вызвал в обществе жаркие дискуссии по вопросу об отношении к армейской службе и воинскому долгу вообще. Войсковые операции в Чечне 1993–1996 и 1999–2000 годов, в свою очередь, придали остроту вопросам об отношении к реальной войне. Эти дискуссии не остались в стороне от внимания православных людей, которым, как и другим, приходилось решать те же вопросы: отдавать ли сына в армию или «уклоняться», как вести себя молодому человеку, оказавшемуся в армии, чтобы не опозорить христианского имени. В еще большей степени последний вопрос приобретает глубину и остроту в условиях войны. В обществе до сих пор бытует мнение, будто бы христианство с неодобрением относится к воинской службе. Но и христиане, знающие, что это не так, тем не менее не всегда ясно представляют, как учит Церковь относиться к воинскому служению и войне. И если общие принципы, выраженные, в частности, в Социальной концепции Русской Православной Церкви, известны, то конкретные и частные проблемы, с которыми сталкиваются в своей повседневной жизни воины, нередко ставят в тупик. Рассеять свои тревоги можно только если обратиться к Священному Писанию и Священному Преданию Церкви. В творениях святых отцов, как древних, так и новых, а также в каноническом праве представлено подлинно православное отношение к воинской службе. В некоторых статьях приводились небольшие подборки высказываний святых отцов о войне или армии, тем не менее подробного, комплексного, систематического исследования святоотеческого отношения ко всему кругу вопросов, связанных с воинской службой, насколько нам известно, не было. Попытаемся восполнить этот пробел. Имеет смысл также напомнить о том, что воины в древности выполняли, помимо армейских, еще и такие обязанности, которые ныне возложены на правоохранительные органы: арест преступников, их конвоирование и содержание под стражей, исполнение казни, контроль за движением людей и транспорта при въезде в город и выезде и прочие, за исключением следствия и допросов. Посему на приведенные в статье евангельские и святоотеческие слова стоит обратить внимание не только солдатам и армейским офицерам, но и милиционерам, сотрудникам ГИБДД и служащим ФСБ, желающим узнать о том, как Бог через учение Православной Церкви предписывает им исполнять свое служение. Нужно сказать, что указанные темы были во многом периферийными для святых отцов. «Это не удивительно, ибо, определяя свое отношение к любому явлению, Церковь исходит, прежде всего, из того, что главной ценностью для человека является жизнь вечная и блаженная, возможная лишь при условии единения человека с Богом. Отсюда следует больший интерес святых отцов не к войне как социальному явлению, а к войне как внутренней духовной брани»[1]. Тем не менее, определенное внимание проблемам, связанным с войной и воинским служением, святые отцы все же уделили, и мысли их могут помочь в разрешении многих вопросов, возникающих сегодня у православных христиан. Война Война, прежде всего, великое бедствие, поэтому, говоря о предпочтительности мирной жизни перед войной, святитель Григорий Нисский писал: «О какой ни заговоришь приятности в жизни, чтобы ей быть приятною, нужен мир… Война пресекает наслаждение всеми благами. Если и во время мира терпим по человечеству какое-либо бедствие, то зло, срастворенное благом, делается легким для страждущих. Правда, когда и войною стеснена жизнь, нечувствительны также бываем к подобным скорбным случаям; потому что общее бедствие горестями своими превышает бедствия частные… Но если и для ощущения собственных зол цепенеет душа, пораженная общими бедствиями войны, то как ей иметь ощущение приятного? Где оружия, копья, изощренное железо, звучащие трубы, гремящие кимвалы дружины, сомкнувшиеся щиты, столкновения, столпления, схватки, сражения, побоища, бегства, преследования, стоны, крики, земля, увлажненная кровью, попираемые мертвецы, без помощи оставляемые раненые и все, что на войне можно видеть и слышать… неужели и там найдет кто время преклонить иногда помысел к воспоминанию об увеселяющем? Если и придет в душу воспоминание о чем-либо приятном, то не послужит ли это к увеличению горя?»[2] Поэтому святитель называет предотвращение войны величайшим благодеянием, за которое Господь дарует двойную награду, «ибо сказано: блажени миротворцы, а миротворец тот, кто дает мир другим»[3]. Говоря о причинах войн, святитель Иоанн Златоуст указывал, что «войны постоянно произрастают от корня грехов»[4]. А касаясь промыслительного значения войны, святитель Василий Великий говорил, что «Бог в войнах насылает казни на достойных наказания»[5]. Если переходить от общих определений к более частным вопросам, мы увидим, что преподобный Исидор Пелусиот говорил о необходимости различать войны справедливые и несправедливые, войны наступательные и оборонительные: «Войны воспламеняются больше всего ради приобретения чужой собственности. Но не должно обвинять всех ведущих войну; положивших начало или нанесению обиды, или хищению справедливо называть губительными демонами; отмщающих же умеренно не надлежит и укорять как несправедливо поступающих, потому что делают дело законное»[6]. В свою очередь, блаженный Августин Иппонский считал, что война даже может приносить пользу, так как уничтожает или ослабляет произвол злонравных людей, а осуждение некоторыми воинской службы «в действительности возникает не из религиозных мотивов, а по трусости»[7]. «Поэтому заповедь не убий отнюдь не преступают те, которые ведут войны по полномочию от Бога или, будучи в силу Его законов (то есть ввиду самого разумного и правосудного распоряжения) представителями общественной власти, наказывают злодеев смертью»[8]. Учению о войне как о вынужденной необходимости в падшем мире посвящены такие слова святителя Филарета Московского: «Бог любит добродушный мир, и Бог же благословляет праведную брань. Ибо с тех пор как есть на земле немирные люди, мира нельзя иметь без помощи военной. Честный и благонадежный мир большею частью надобно завоевать. И для сохранения приобретенного мира надобно, чтобы сам победитель не позволял заржаветь своему оружию»[9]; «война – страшное дело для тех, которые предпринимают ее без нужды, без правды, с жаждою корысти или преобладания, превратившейся в жажду крови. На них лежит тяжкая ответственность за кровь и бедствия своих и чужих. Но война – священное дело для тех, которые принимают ее по необходимости – в защиту правды, веры, отечества»[10]. Критикуя пацифистское учение толстовцев, святитель Феофан Затворник пишет, что «на воинах и войнах часто видимое Бог являл благословение и в Ветхом, и в Новом Завете. А у нас сколько князей прославлены мощами, кои, однако ж, воевали. В Киево-Печерской лавре в пещерах есть мощи воинов. Воюют по любви к своим, чтобы они не подвергались плену и насилиям вражеским. Что делали французы в России? И как было не воевать с ними?»[11] Нередко сторонники пацифисткой интерпретации христианства указывали на слова Господа о любви к врагам. По этому поводу святые отцы неоднократно давали разъяснения. Так, например, когда мусульмане спросили у святого равноапостольного Кирилла, почему христиане участвуют в войнах, если Христос повелел им любить врагов, он ответил: «Христос, Бог наш, повелел нам молиться за обижающих нас и благоволить им; но Он же заповедал нам: нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин. 15: 13). Поэтому мы терпим обиды, которые причиняете каждому из нас отдельно, но в обществе защищаем друг друга и полагаем свою жизнь за братий наших, дабы вы, увлекая их в плен, не пленили вместе с телами и души их, склоняя благочестивых к своим злым и богопротивным делам»[12]. Равным образом и святитель Димитрий Ростовский, разъясняя учение Нагорной проповеди о любви к врагам, пишет: «Не думай, слушатель мой, чтобы я повторил слова эти о тех врагах, которые воюют с нашим христианским отечеством и враждуют против нашей благочестивой веры… Тех не только нельзя любить, но даже необходимо выступать войной против них, полагая душу свою за христианское царство и целость Церкви»[13]. Благословение Божие проявляется в виде чудесной помощи от Бога во время войн. Об этом особенно много свидетельств в житиях святых. Ограничимся двумя примерами из святоотеческих творений. Святой Иоанн Мосх писал: «Один из отцов передал мне следующий рассказ воина, бывшего драканария: “Во время войны в Африке с мавританцами мы потерпели поражение от варваров и подверглись преследованию, во время которого многие из наших были убиты. Один из неприятелей настиг меня и уже поднял копье, чтобы поразить меня. Увидав это, я начал призывать Бога: ’Господи Боже, явившийся рабе Твоей Фекле и избавивший ее от рук нечестивых, избавь и меня от настоящей напасти и спаси меня от злой смерти. Я удалюсь в пустыню и проведу остаток моей жизни в уединении’. И обернувшись, я уже не увидал никого из варваров. Немедленно удалился я в эту лавру Копраты. И вот по милости Божией прожил в этой пещере 35 лет”»[14]. Подробно эту тему раскрывает святитель Николай Сербский в «Письме воину Иоанну Н.»: «Ты пишешь о чудесном случае, который приключился с тобой на войне. Кто-то перед началом битвы раздавал солдатам Евангелие… ты едко заметил: “Здесь требуются сталь и свинец, а не книги. Если сталь нас не спасет, то книги и подавно!” Вот какое замечание ты сделал тогда, ибо до того дня ты веру Божию полагал за ничто… Но все же ты взял книжечку и положил ее во внутренний карман с левой стороны. И что же случилось? Ты сам говоришь: чудо Божие, и я подтверждаю это. Вокруг тебя падали раненые; наконец был повержен и ты. Попало в тебя стальное зерно. Ты схватился рукой за сердце, ожидая, что хлынет кровь. Позже, когда ты разделся, то нашел застрявшую в твердом переплете книжечки пулю: она метила прямо в сердце. Ты задрожал, как в лихорадке. Перст Божий! Святая книга спасла твою жизнь от смертоносного свинца. Тот день ты считаешь своим духовным рождением. С того дня ты стал бояться Бога и внимательно исследовать вероучение… Господь милостью Своей открыл тебе глаза… Одни на войне погубили тело, а иные – душу. Первые потеряли меньше. А некоторые душу свою обрели, и они истинные победители. Были и такие, кто ушли на войну как волки, а вернулись как агнцы. Я знаю много таких. Это те, кто, как и ты, благодаря какому-то чудесному случаю ощутил, что невидимый Господь ступает рядом с ними»[15]. Воинское служение В христианстве, начиная с апостольских времен, воинское служение использовалось как метафора той духовной борьбы, которую должен вести каждый христианин. Вот как пишет об этом апостол Павел: Станьте, препоясав чресла ваши истиною и облекшись в броню праведности, и обув ноги в готовность благовествовать мир; а паче всего возьмите щит веры, которым возможете угасить все раскаленные стрелы лукавого; и шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть Слово Божие (Еф. 6: 14–17). Уже в древности «военные аналогии мы находим у святого Игнатия Богоносца, мученика Иустина Философа и священномученика Киприана Карфагенского. Все эти образы можно свести к четырем пунктам: 1. Все христиане – воины Христа; 2. Иисус Христос есть полководец; 3. Крещение – это таинство и присяга знамени; 4. Церковь – это военный лагерь Бога»[16]. Позднее преподобный Иоанн Лествичник сравнивает с воинами монахов: «Изъясним в этом слове и сам образ воинствования сих мужественных ратников: как они держат щит веры к Богу и своему наставнику, отвращая им всякий помысл неверия и перехождение (в другое место), и, всегда вознося меч духовный, убивают им всякую собственную волю, приближающуюся к ним, и, будучи одеты в железную броню кротости и терпения, отражают ею всякое оскорбление, уязвление и стрелы; имеют они и шлем спасения – молитвенный покров своего наставника»[17]. А святитель Николай Сербский упоминает срочную службу как метафору отношения христианина к земной жизни: «Истинные христиане всегда считали свою жизнь военной службой. И как солдаты считают дни своей службы и с радостью думают о возвращении домой, так и христиане постоянно помнят о конце своей жизни и возвращении в свое Небесное Отечество»[18]. Воинское служение не препятствует спасению Переходя от образов к самой воинской службе, нужно заметить, что святые отцы Церкви никогда не считали ее несовместимой с христианским образом жизни или препятствием для спасения. Напротив, многие из них прямо опровергали такое мнение. У святителя Иоанна Златоуста читаем: «Ты выставляешь предлогом военную службу и говоришь: я – воин и не могу быть набожным. Но разве сотник не был воином? А он говорит Иисусу, что я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой, но скажи только слово, и выздоровеет слуга мой (Мф. 8: 8). И, удивившись, Иисус говорит: Истинно говорю вам, и в Израиле не нашел Я такой веры (Мф. 8: 10). Военная служба нисколько не послужила для него препятствием»[19]. Святитель Василий Великий приводит и больше примеров из Писания, говоря: «Неужели воинский чин лишен надежды на спасение? Неужели нет ни одного благочестивого сотника? Припоминаю первого сотника, который, стоя при кресте Христовом и по чудесам сознав силу, когда еще не остыла дерзость иудеев, не убоялся их ярости и не отказался возвестить истину, но исповедал и не отрекся, что воистину был Божий Сын (Мф. 27: 54). Знаю и другого сотника, который о Господе, когда был еще во плоти, познал, что Он Бог и Царь сил и что Ему достаточно одного повеления, чтобы чрез служебных духов посылать пособия нуждающимся. О вере его и Господь подтвердил, что она больше веры всего Израиля (см.: Мф. 8: 10). А Корнилий, будучи сотником, не удостоился ли видеть ангела и напоследок через Петра не получил ли спасение?»[20]. То же говорит и блаженный Феодорит Кирский: «Поскольку много различных родов жизни благочестивой: жизнь монашеская и общежительная, жизнь пустынная и городская, жизнь гражданская и военная… в каждом же роде жизни можно угождать Богу, то не без причины изречено: кто есть человек, боящийся Господа? Установит закон ему на пути, который он избрал[21] (Пс. 24: 12), то есть в том роде жизни, какой решился человек проводить, даст ему приличные и сообразные законы. Так святой Иоанн Креститель вопрошавшим мытарям советовал не брать больше установленного и воинам – никого не обижать, довольствоваться оброками, то есть определенною пищей (ср. Лк. 3: 12–14)»[22]. Об этом пишет и святой Николай Кавасила: «И к занятию какому-либо нет никакого препятствия, и полководец может начальствовать войсками, и земледелец возделывать землю, и заявитель управлять делами и ни в чем не будет иметь нужды из-за сего»[23]. Святой Иоанн Мосх приводит рассказ аввы Палладия, в котором описывает воина, который, не будучи формально монахом, в свободное от воинской службы время предавался таким аскетическим подвигам, что его даже ставили в пример монахам: «В Александрии был воин, по имени Иоанн. Он вел следующий образ жизни: каждый день с утра до девятого часа сиживал он в монастыре близ входа во храм святого Петра. Он был одет во вретище и плел корзинки, все время молчал и совсем ни с кем не разговаривал. Сидя у храма, он занимался своей работой и только одно возглашал с умилением: “Господи, от тайных моих очисти мя (Пс. 18: 13), да не постыжусь в молитве”. Произнеся эти слова, он снова погружался в продолжительное молчание… И затем снова, по прошествии часа и более, повторял то же восклицание. Так он возглашал раз семь в течение дня, ни слова не говоря ни с кем. В девятом часу он снимал вретище и одевался в воинские одежды и шел к месту своей службы. С ним я пробыл около восьми лет и нашел много назидания и в его молчании, и в его образе жизни»[24]. Такому же настоящему христианину написал письмо и святитель Василий Великий, говоря: «Я узнал в тебе человека, доказывающего собою, что и в военной жизни можно сохранить совершенство любви к Богу и что христианин должен отличаться не покроем платья, но душевным расположением»[25]. Участие в бою не приравнивается ко греху убийства Святые отцы постоянно указывали, что убийства врагов, совершаемые воинами в бою, а также убийства преступников, оказывающих сопротивление, сотрудниками правоохранительных органов (а в древности эту обязанность также исполняли воины), не вменяются в грех убийства. Святитель Афанасий Великий в «Послании к монаху Амуну», которое было утверждено как общецерковное учение на VI и VII Вселенских Соборах, пишет: «Убивать непозволительно, но истреблять неприятеля на войне и законно, и достойно похвалы; поэтому отличившиеся в бранях удостаиваются великих почестей, и им воздвигаются памятники, возвещающие об их заслугах»[26]. Но, с другой стороны, это дело не называлось и совсем чистым и безвредным для души солдата. На это указывает святитель Василий Великий в 13-м правиле: «Убиение на войне отцы наши не вменяли за убийство, мне кажется, из снисхождения к защитникам целомудрия и благочестия. Но, может быть, не худо было бы посоветовать, чтобы они, как имеющие нечистые руки, три года воздержались от приобщения святых таин»[27]. О том же, но более подробно говорит преподобный Исидор Пелусиот: «Хотя умерщвление неприятелей на войнах кажется делом законным и победителям воздвигаются памятники, возвещающие их заслуги, однако же, если разобрать тесное сродство между всеми людьми, то и оно (то есть умерщвление на войне. – А.Г.) не невинно; поэтому Моисей и предписал убившему человека на войне пользоваться очищениями и кроплениями»[28]. Действительно, пророк Моисей в Писании Ветхого Завета, согласно откровению Божиему, требует от воина, вернувшегося из битвы, семь дней находиться вне стана, очищаясь от пролитой крови (см.: Чис. 31: 19). Вот как толкует слова святителя Василия авторитетный канонист XIII века Матфей Властарь: «Таким образом, и сей божественный отец почитает похвалы достойными идущих на противников и защищающих род христианский, ибо что может быть более достойным похвалы, чем то, чтобы быть поборниками целомудрия и благочестия? Но поскольку у сего святого отца было намерение очищать скверны, соединяемые иногда и с благими делами, он подвергает умеренной епитимии и сих (воинов)… необходимо, чтобы и проводящие жизнь в сражениях и обагряющие свои руки в крови иноплеменников прежде очистились врачеством покаяния и огнем его попалили соединенные с таковым занятием скверны и таким образом приступили к таинствам нового Адама… И при императоре Никифоре Фоке правило это принесло пользу Церкви, ибо когда он стал принуждать Церковь постановить закон, чтобы павшие на войне были чествуемы наравне со святыми мучениками… тогдашние предстоятели Церкви, когда многими доводами не убедили императора, что его требование неблагочестиво, воспользовались наконец этим правилом, говоря: как можно причислить к мученикам павших на войне, когда Василий Великий отлучил их на трехлетие от таинств как “имеющих нечистые руки”, и таким образом отвратили насилие императора»[29]. Тем не менее стоит обратить внимание на то, что данное правило выражено святителем Василием скорее в рекомендательном ключе, чем в категоричном, как в других случаях. Возможно поэтому, как пишут авторитетные канонисты Зонара и Вальсамон, «этот совет как будто не исполнялся»[30], и период покаяния для воинов перед причастием, как правило, сокращался. Стоит упомянуть, что на Руси был благочестивый обычай вернувшимся с войны какое-то время жить в монастыре в качестве трудников, чтобы там как бы привести свое душевное настроение в порядок. Ту же мысль, что воинский подвиг, как бы ни был высок, тем не менее сам по себе (то есть без христианских добродетелей) не дает святости и не ведет в рай, выражает и святитель Феофан Затворник, пересказывая в одном из своих наставлений фантастический рассказ-притчу В.А. Жуковского «Пери и ангел», называя ее «преназидательной»: «Пери, дух, один из увлеченных к отпадению от Бога, опомнился и воротился в рай. Но, прилетев к дверям его, находит их запертыми. Ангел, страж их, говорит ему: “Есть надежда, что войдешь, но принеси достойный дар”. Полетел Пери на землю. Видит: война. Умирает доблестный воин и в слезах предсмертных молит Бога об отечестве. Эту слезу подхватил Пери и несет. Принес, но двери не отворились. Ангел говорит ему: “Хорош дар, но не силен отворить для тебя двери рая”. Это выражает, что все добродетели гражданские хороши, но одни не ведут в рай»[31]. В конце истории рассказывается, что лишь когда Пери принес слезу раскаявшегося грешника, его впустили в рай. Похвала святых отцов воинскому подвигу Сказанное выше вовсе не означает, что святитель Феофан Затворник уничижительно относился к воинскому подвигу; напротив, он очень похвально отзывался о самой воинской службе, считая, что «военный путь самый хороший – чистый, честный, самоотверженный»[32]. Но, тем не менее, сам по себе этот путь, как и все гражданские добродетели, не ведет ко спасению, если вступивший на него не совершенствуется в христианских добродетелях. Многие святые относились с уважением к высочайшим проявлениям воинского служения, которые особенно становились известны во время больших войн. Так, например, святитель Филарет Московский во время Крымской войны говорил: «Нельзя равнодушно воспоминать, какие трудности надлежало преодолевать в сей брани российскому воинству, какие тягости должен был понести народ, каким лишениям и страданиям подвергались от врагов наши соотечественники, близкие к позорищу войны. Но с сими печальными воспоминаниями соединено утешительное и величественное. Наши воины моря, начав свои подвиги истреблением турецкого флота, когда должны были уклоняться от чрезмерного превосходства морской силы нескольких держав, не только не уступили своих кораблей, но и сделали из них подводное укрепление для защиты пристани и города. Потом соединенные воины моря и суши одиннадцать месяцев победоносно противостояли в Севастополе многочисленнейшим войскам четырех держав и беспримерным доныне разрушительным орудиям. Наконец, хотя и допущены враги работать над оставленными им развалинами для умножения развалин, но в Севастополе доныне (до заключения Парижского мира) стоит русское воинство. На Дальнем Востоке малое укрепление с горстью людей отразило морское и сухопутное нападения несравненно сильнейших врагов, по признанию участвовавших в том, более молитвою, нежели силою. На западе два сильнейшие флота бесполезно истощали свои усилия против одной крепости, а на другую смотрели только издали. На севере было странное противоборство: с одной стороны, военные суда и огнестрельные орудия, с другой – священнослужители и монашествующие, со святынею и молитвою ходящие по стене, и несколько человек со слабым и неисправным оружием: и обитель осталась непобежденною, и святыня неприкосновенною. Против России действовали войска четырех держав, и в числе сих были сильнейшие в мире… И несмотря на все сие, в Европе мы не побеждены, а в Азии мы победители. Слава российскому воинству! Благословенна память подвижников отечества, принесших ему в жертву мужество, искусство и жизнь!»[33] А священномученик Иоанн Восторгов во время войны с Японией говорил о необходимости «проникнуться благодарною любовью к нашим героям-воинам, умирающим за нас на полях брани, к раненым, больным и прийти к ним с посильной помощью»[34]. Во всю историю Православия не найдется такого примера, чтобы искренне верующие и благочестивые православные полководцы перед походом не обращались бы за благословением, молитвой и духовной поддержкой к епископам или священникам. И, естественно, они ее получали. Святитель Иоанн Златоуст призывал свою паству молиться о помощи Божией воинам на войне: «Разве не было бы ни с чем несообразно, если бы в то время как другие выступают в поход и облекаются в оружие с той целью, чтобы мы пребывали в безопасности, сами мы за тех, которые подвергаются опасностям и несут бремя военной дружбы, не творили даже и молитв. Таким образом, это вовсе не составляет лести, а делается по требованию справедливости... Они составляют как бы некоторого рода оплот, поставленный впереди, который охраняет спокойствие пребывающих внутри»[35]. Окончание следует Протоиерей Александр Григорьев ОРИГИНАЛ ПУБЛИКАЦИИ 9 мая 2008 года [1] См.: Сергий Коротких, иерей. Что означает «не убий…»? // Спас. 2005. № 6 (15). [2] Григорий Нисский, святитель. О блаженствах. Слово 1 (http://www.pagez.ru/lsn/0556.php). [3] Там же. [4] Творения иже во святых отца нашего Иоанна Златоуста, архиепископа Константинопольского. СПб., 1900. Т. 6. С. 41. [5] Василий Великий, святитель. Беседа 9. О том, что Бог не виновник зла (http://www.pagez.ru/lsn/0082.php). [6] Исидор Пелусиот, святой. Творения. М., 1860. Ч. 3: Письма. С. 382–383. [7] Цит. по: Никольский В. Христианство, патриотизм и война // Православный собеседник. Казань, 1904. Т. 2. Ч. 2. С. 76. [8] Августин Аврелий, блаженный. О граде Божием. М., 1994. T. 1. С. 39. [9] Филарет (Дроздов), святитель. Слова и речи. М., 1882. Т. 4. С. 272. [10] Филарет (Дроздов), святитель. Избранные труды, письма, воспоминания. М., 2003. С. 481. [11] Собрание писем святителя Феофана. М., 1899. Вып. 5. C. 208. [12] Цит. по: Барсов M. B. Сборник статей по истолковательному и назидательному чтению Четвероевангелия. СПб., 1893. T. 1. C. 574. [13] Димитрий Ростовский, святитель. Творения. СПб., б.г. С. 482. [14] Иоанн Мосх, блаженный. Луг духовный, 20 (http://utoli-pechali...t/books/lug.htm). [15] Николай Сербский, святитель. Миссионерские письма, 23 (http://www.pravbesed...age=book&id=907). [16] Карашев А. Отношение христиан первых трех веков к военной службе. Рязань, 1914. С. 8. [17] Иоанн Лествичник, преподобный. Лествица, 4. 2 (http://www.pagez.ru/lsn/0086.php). [18] Николай Сербский, святитель. Мысли о добре и зле, 3–4 (http://www.wco.ru/bi...books/nikserb1/). [19] Иоанн Златоуст, святитель. К иудеям, и эллинам, и еретикам; и на слова: был зван Иисус на брак (Ин. 2: 2) (http://www.ispovedni..._2/Z02_2_63.htm). [20] Василий Великий, святитель. Беседа 18. На день святого мученика Гордия (http://www.pagez.ru/lsn/0289.php). [21] Перевод по Септуагинте в данном случае несколько отличается от Синодального: «Кто есть человек, боящийся Господа? Ему укажет Он путь, который избрать». [22] Феодорит Кирский, блаженный. Изъяснение псалмов. М., 2004. С. 89. [23] Николай Кавасила, святой. Семь слов о жизни во Христе. М., 1874. С. 136. [24] Иоанн Мосх, блаженный. Луг духовный, 73. [25] Василий Великий, святитель. Творения. СПб., 1911. Т. 3. С. 133. [26] Афанасий Великий, святитель. Творения. М., 1994. Т. 3. С. 369. [27] Василий Великий, святитель. Примите слово мое. М., 2006. С. 204. Для сравнения нужно указать, что настоящий убийца в подлинном смысле этого слова, согласно правилам святителя Василия Великого, должен был подвергнуться отлучению от причастия на 20 лет. [28] Исидор Пелусиот, святой. Творения. Ч. 3: Письма. С. 111. [29] Матфей (Властарь), иеромонах. Алфавитная синтагма. М., 1996. С. 428. [30] Никодим (Милаш), епископ. Правила Православной Церкви с толкованиями. М., 1996. Т. 2. С. 386. [31] Феофан Затворник, святитель. Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться? Гл. 66: Наставление богомольцам // (http://pstbi.pagez.r...hp?id=658&cid=7). [32] Собрание писем святителя Феофана. М., 1899. Вып. 8. C. 95. [33] Цит. по: Государственное учение Филарета, митрополита Московского // Православная жизнь. 1997. № 9–10. [34] Иоанн Восторгов, протоиерей. По поводу войны с язычниками // Полн. собр. соч. СПб., 1995. Т. 2, С. 422. [35] Цит. по: Георгий Ястремский, священник. Воинское звание по творениям вселенских отцов Церкви // Вестник военного и морского духовенства. 1914. № 20. С. 710.

Обращение человека к Богу может состояться, если только человек всецело находится "здесь и сейчас". Овладение тайной времени совершенно необходимое условие для этого. Главная помеха – рассеянность ума. Когда человек занят каким-то простым делом, например, домашней уборкой, или привычно ведет машину, его внимание сосредоточено на тех несложных операциях, которые он выполняет. На деле только часть внимания, привычные действия он выполняет механически. Одновременно его рассеянная мысль блуждает по обрывкам воспоминаний и нерешенным проблемам. В этом случае нет и речи о всецелом ощущении себя "здесь и сейчас". Когда человек занят более сложным делом, требующим полного внимания, увлечен разговором, чтением, этого нет тем более. Когда же он никуда не идет, нигде не ожидает своей очереди, он – дома, один, и не засыпает от усталости, то ощущает ли себя "здесь и сейчас", если ничем не занят? – Да нет, конечно! – скажете вы, – он включит телевизор или музыку, пролистает газету с рекламой... чтобы не было скучно. Современный человек отвык даже изредка заглядывать в себя, не то что жить в непрерывном созерцании мира изнутри своего "я". Он даже не подозревает, что может быть по-другому. Святые отцы в своих книгах опираются на совершенно иной опыт своих читателей. Суть этого христианского опыта для нашего современника раскрывает митрополит Антоний Сурожский следующим примером: "Когда вы едете на машине или в поезде, машина движется, а вы сидите, книжку читаете, в окно глядите, думу свою думаете; так почему не жить так, почему нельзя, например, быстро ходить, руками что-то делать – и одновременно быть в полном стабильном покое внутри? Можно! Это показывает опыт, причем не святых, а самых обыкновенных людей. Но для этого надо учиться останавливать время, потому что (к сожалению!) не каждого из нас арестовывают, и поэтому некому учить постоянно". Юмор митрополита оценить современный человек может, а вот как осознать, что стоит за выражением "останавливать время"? Но Сурожский владыка не был бы так известен и любим, если бы не знал, что нужно нашему современнику, собирающемуся жить в XXI веке, который не знает, что такое аскеза, но прекрасно понимает, что такое "тренинг". "Я вам дам два упражнения, – продолжает митрополит Антоний, – и упражняйтесь; если вы сумеете это сделать, то они вас научат всему прочему. Первое, очень простое: когда нечего делать, когда время есть, сядьте на пять минут и скажите себе: я сейчас сижу, ничего не делаю, и делать ничего не буду в течение пяти минут, я только есмь... И вы увидите, что это удивительное чувство, потому что мы очень редко обнаруживаем, что "я есмь", мы почти всегда ощущаем себя как часть какого-то коллектива и частицу по отношению к окружающим. Вот попробуйте". Интересно, что примерно о том же говорят и психологи. Американец Эверетт Шостром называет актуализатором тот тип поведения, который считает идеальным. "Актуализатор, – говорит он, – обладает редким и прекрасным даром извлекать чувство своей ценности здесь и сейчас. <...> Для того чтобы жить полной жизнью в настоящем, не требуется никакой внешней поддержки. Сказать "Я адекватен сейчас" вместо "Я был адекватен" или "Я буду адекватен" значит утвердить себя в этом мире и оценить себя достаточно высоко. И – по праву". Если все же задуматься, одинаков или различен переживаемый опыт, который митрополит Антоний передает словами "Я есмь", а Э.Шостром – "Я адекватен сейчас"? Адекватен – значит равен, полностью соответствую. Тренинг Шострома замыкает человека на самого себя: я равен себе, я есть я. Есть ли еще что-то или кто-то – меня не интересует, это совершенно безразлично для моей самоидентификации. Его опыт – опыт гордыни и в конечном итоге полного отчуждения. Описание опыта самоидентификации митрополита Антония принципиально отличается даже по грамматической структуре. "Я есть" – никуда не замыкает субъект "я". "Есмь" – значит открыт для всех контактов с миром, людьми и Богом. "После того, как вы научитесь, когда нечего делать, ничего не делать (чего, вероятно, никто из вас по-настоящему не умеет), – дает второе упражнение митрополит Антоний Сурожский, учитесь останавливать время, когда оно бежит. И когда вам кажется, что без вас мир не устоит: "вот, если я не сделаю, все начнет рушиться, мироздание поколеблется", – вспомните, что без вас почти две тысячи лет христианство существует, не говоря о Вселенной, которая давным-давно существует до нас – и отлично существует. И научитесь останавливать время в такой момент, когда оно естественно не стоит, когда застоя нет никакого. Для этого, в момент, когда вы заняты, скажите: теперь стоп, я высвобождаюсь из своей занятости... Я, например, сейчас читаю с увлечением. Стоп на пять минут. Откидываюсь, сажусь, молчу, не смею думать ни о чем полезном, движущемся. Я есмь перед Богом... Это трудней. Когда учишься, это не так трудно сделать, потому что отвлечься от учения вряд ли большое горе. А вот когда читаешь какой-нибудь интересный роман, сказать себе: я посреди следующей страницы остановлюсь, вот на этой шестой строчке, где нет даже запятой среди фразы, остановлюсь, чтобы время остановить, – это труднее". В чем аскетический смысл второго упражнения, предложенного митрополитом Антонием? "Останавливать" время в момент, когда ты занят захватившим тебя интересным делом, это значит преодолевать рассеянность ума и возвращать свое внимание внутрь собственного существования. Это означает вести борьбу с самим собой, и очень непростую. "Когда научитесь это делать, – далее усложняет задание владыка Антоний, – учитесь останавливать не только чтение, но и событие, скажем, выключаться из разговора. Три-четыре человека разговаривают, и вы тоже; откиньтесь внутренне, влезьте под кожу, как улитка в раковину, и побудьте в сердцевине своего бытия, в том, что аскетическая литература называет сердцем; не в каких-то эмоциях, а именно исихией, в безмолвии, в отсутствии молвы". Это упражнение несет еще более сложную аскетическую задачу. Что значит "выключаться" из событий, когда ты находишься в их гуще? Ведь это не означает прекращение контакта с внешним миром. Человек разговаривает, участвует в каком-то общем деле, создающем повышенную эмоциональную "температуру". И, однако, он ни на секунду не теряет ощущения "я есмь". Все, что он говорит и делает, он выносит из глубокого осознания себя, своего состояния, мотивов своих решений. И при этом остается в глубоком внутреннем покое. Цель, ради которой даны эти аскетические упражнения владыки Антония, одна – научиться подлинно быть собой, когда не остается помех для обращения к Богу, единения с Ним в любви. "Если вы научитесь это делать, – говорит он, – то увидите, что можете читать, петь, работать, разговаривать и ни одной минуты не терять молитвенного состояния". Почему "остановленное время" митрополит Антоний называет "молитвенным состоянием"? Молитва в конечном итоге – это сопребывание с Богом. Еще оставаясь внутри потока времени, благодаря молитве человек уже причастен Вечности. Под Вечностью христианство понимает не бесконечно тянущееся время, наподобие бесконечной прямой линии, проводимой мысленно в геометрии. Вечность – это иное качество бытия, иное его наполнение. Но человеку, находящемуся еще во времени, станет отчасти понятно, что такое Вечность, если он все свои ощущения сосредоточит на миге настоящего, который только один реален, он не ожидается и не вспоминается, он – есть. Если вслушиваться в длящийся миг настоящего, слиться с ним, время отразит вечность! Чем наполнена Вечность, к которой мы стремимся? Разумеется, это – не ощущение себя в бездне космического одиночества – вот уж ад, ужаснее которого трудно представить! Вечность блаженна, она наполнена встречей и любовью; встречей с Тем, в Ком я нуждаюсь единственно по-настоящему. Вечность наполнена единением с Ним в любви, радостным единением со всеми, кто Ему дорог. М. Дронов, ТАЛАНТ ОБЩЕНИЯ. ДЕЙЛ КАРНЕГИ ИЛИ АВВА ДОРОФЕЙ?

Итак, понедельник я провела в стольном граде Москве. Москва порадовала хорошей погодкой с легким морозцем. Правда, туда ехали в неотапливаемом вагоне, но ради цели визита можно было претерпеть это маленькое испытание - сон на черезчур уж свежем воздухе. Вытряхнувшись из поезда, я поспешила на Кропоткинскую - к храму Христа Спасителя. Вот так этот громадный собор выглядит от метро. У Кропоткинской мы встретились с организатором моей одиссеи - товарищем EJ-12, сиречь Ежом, и одним из батюшек храма Димитрия Солунского - отцом Игорем (о храме ниже). В такой теплой компании мы и отправились приложиться к великой христианской святыне - поясу Богородицы. Привезли его афонские монахи из монатыря Ватопед, огромной обители на горе Афон. К ларцу текла нескончаемая людская река. Сам храм Христа Спасителя, виданный мною доселе только в видео, просто поразительно величественный. Каждый сантиметр его стен покрыт росписью, и представляет из себя художественное произведение. Огромный алтарь возвышается отдельным дворцом. Мы заходили с бокового крыла, потому весь храм снять не удалось. Фото не очень удачные, так как не хотелось пользоваться вспышкой - шла служба. Храм вблизи. Потрясающее здание. Как и подобает главному храму страны. Неподалеку виднеется колокольня собора Иоанна Великого в Кремле и башни, где обитают Палпутин и Дарт Медвейдер))) А мы направили свои свои уже изрядно уставшие стопы к храму Димитрия Солунского на Семеновской. Ехала я туда с целью узреть ковчег-мощевик одной из величайших святых - Марии Египетской. Небоскреб у метро Семеновская. Храм священномученика Дмитрия Солунского. Хотелось попасть в него с утра на службу, но не вышло - не было билетов на ранние поезда. Храм большой, светлый, спокойный, люблю такие места. На память приобрела себе икону Марии Египетской. Правда, это сотая часть того, что в Москве хотелось бы посетить, но уже в другой раз. У нас и в Петербурге найдется немало душеспасительных мест, но о них позже. Еж, тебе большое спасибо)))

Жил на свете один человек, который умел задавать верующим такие мудрёные вопросы, что самые убеждённые из них смущались и уходили, втянув голову в плечи. Был и ещё один человек, который умел так красиво говорить о Господе, что самые занятые люди бросали свои занятия, чтобы его послушать. Смешливые при этом переставали смеяться, а у грустных разглаживались морщины и начинали светиться глаза. Оба этих человека жили в одном городе, но никогда не встречались. Дом одного стоял в том месте, где торговый путь с севера входит в город, а дом другого там, где этот путь выходит из города, чтобы устремиться дальше, на юг. Кроме того, любитель задавать сложные вопросы поздно вставал, потому что любил всю ночь просидеть над книгой. А тот, кто услаждал сердца людей словами о будущей жизни, напротив, просыпался рано, как птица, — и, как птица, с закатом солнца прекращал петь. Люди любили слушать их обоих. Один пугал и одновременно привлекал умы холодной, как лёд, и отточенной, как сталь кинжала, логикой. Другой смягчал сердца простыми словами, от которых почему-то многие плакали, хотя никто не грустил. Но вот однажды во время осеней ярмарки какой-то шутник предложил свести их вместе в споре. «Пусть покажут нам, кто кого одолеет, а мы послушаем их. Это будет поинтересней, чем наблюдать за состязанием кулачных бойцов!» Людям показалась увлекательной эта идея. Они даже удивились, как это до сих пор такая мысль никому из них не пришла на ум. Возбуждённой толпой, шумя, пошли они к городской ратуше и стали требовать, чтобы отцы города написали указ, в котором приказали бы двум мудрецам сойтись в указанное время на городской площади для состязания. В тот же день почтальон отнёс будущим соперникам по одинаковому письму с массивной сургучной печатью. «Ну что? Как они восприняли указ городского начальства?» — спрашивали люди у почтальона наперебой. «Тот, что приводит неопровержимые доводы, обрадовался и сказал, что давно мечтал об этом дне, — ответил почтальон. — Ну а тот, что рассказывает сказки старикам и детям, взял молча письмо и сунул мне в руку монетку». Потирая руки и азартно хихикая, расходились люди в тот день по домам. Многие прямо сгорали от нетерпения услышать спор, и долгие три дня, которые нужно было подождать, казались им вечностью. В ожидании назначенного турнира будущие соперники вели себя по-разному. В доме на северной окраине ночи напролёт горел светильник. Хозяин сидел над книгами, оттачивая аргументы, готовя самые каверзные вопросы. Время от времени он вставал и начинал ходить по комнате. Тогда в окне была видна его нервно двигающаяся тень, и видевшие говорили, что выглядело это зловеще. Проповедник же не поменял образа жизни. Он просыпался рано и уходил за городскую стену в ближайший лес, чтобы слушать птиц. Светильник не озарял его окна. Он по-прежнему засыпал рано. Конечно, он переживал. Ведь он — человек. У него есть нервы, в его груди бьётся обычное человеческое сердце. Но он помнил слова о том, что не нужно запасаться знаниями заранее и что в нужное время уста произнесут слова Истины, если надеяться не на себя, а на Другого. *** В назначенный день весь город высыпал на центральную площадь. Люди завидовали тем, кто жил в окрестных домах. Ещё бы! Они могли, не выходя из дома, прямо из окон смотреть на долгожданное зрелище. Некоторые даже неплохо заработали, догадавшись продавать желающим местечко у себя на балконе. Женщины надели самые нарядные платья и вплели в волосы разноцветные ленточки. Мужчины заключали пари и били по рукам, делая денежные ставки на одного из возможных победителей. Владелец корчмы уже предвкушал большой заработок. Кто бы ни победил, а уж он не останется в накладе. Все сегодня придут к нему: одни — чтобы обмыть победу, другие — чтобы залить огорчение. Хладнокровный мудрец, проведший три ночи над книгами, пришёл на площадь первым. Он был бледен, но в осанке его, в волевом блеске умных глаз было столько силы, что поклонники проповедника невольно испугались. «Этот, того и гляди, победит. Разве можно победить такого в споре?» Но что же это? Солнце уже вошло в зенит, и время диспута, назначенное в указе, давно наступило — а второй участник спора так и не появился. Нарядно одетые мужчины стали расстёгивать куртки и камзолы и раскуривать трубки. Женщины то и дело вспоминали, что их ждёт дома: кого опара для теста, кого некормленый младенец. Ропот стал волновать людей, словно рябь, бегущая по поверхности озера. Больше всех нервничал мудрец. «Он испугался! Пошлите за ним! Пусть его приведут силой!» — кипятился он, и все впервые видели его потерявшим самообладание. Несколько посыльных побежали на южную окраину города, но когда они вернулись, ропот только усилился. «Его нет дома. Дверь закрыта. Его нигде нет», — сказали они. С великой досадой покидали площадь собравшиеся горожане. «Ты победил», — говорили они мудрецу, направляясь в сторону корчмы. «Я не хочу такой победы! — кричал тот. — Я найду его и докажу, что прав я, а не он!» *** Проповедник, не пришедший на словесное состязание, действительно пропал, как сквозь землю провалился. Его не видели ни на следующий день, ни через неделю. «Неужели он так испугался возможного поражения? — думали люди. — А может, мы обидели его этой глупой выходкой?» Но горожанам пришлось ещё более изумиться, когда из города ушёл и мудрец, приводивший в смущение всех, кто верит в Господа. Правда, он ушёл не тайком, а открыто. Перед уходом он сказал людям: «Мне стало неинтересно здесь жить. Раньше, когда в ваши уши вливали яд бесполезных сказок, я видел своё призвание в том, чтобы научить вас думать, в том, чтобы логикой и твёрдым знанием превращать фантазии в пыль. Теперь мне не с чем спорить и некого опровергать. Хотя наш диспут и не состоялся, я знаю, что он (тут мудрец указал рукою в сторону южной окраины) умнее всех вас. Без него у меня нет достойного противника. Я отправляюсь на его поиски». *** После этого жизнь в городе стала скучной. Женщины продолжали печь такие же вкусные пирожки. Кузнец по-прежнему творил чудеса из куска железа. Так же хорошо играли в праздники трубачи местного оркестра. В общем, все продолжали заниматься своими делами. Но во всём этом люди не находили прежнего удовольствия. Из жизни города, вместе с мудрецом и проповедником, ушли вкус и смысл, как испаряется крепость из незакрытой бутылки со сливянкой. Растяпа, не водворивший пробку на место, захочет через месяц развеселить сердце, но будет разочарован. Вместо веселья он обретёт лишь расстройство желудка. Время шло. В городе умирали старики и рождались младенцы. Река времени обновляла жизнь здесь, как и везде. Не все уже и помнили о мудреце и проповеднике. Как вдруг купец, торговавший на самых дальних ярмарках, принёс в город удивительную новость: он нашёл их обоих. Более того, они не враждовали, но были друзьями и путешествовали по миру вместе! Вот его рассказ. «Я повстречал их в гостинице. Увидав обоих, мирно беседующих и поднимающихся в комнату на последнем этаже, я подумал, что вижу сон. Но утром на рынке я снова встретил их. Они беседовали с людьми о вере. Люди, забывая о товарах и покупках, слушали их с замиранием сердца. Говорил тот, кто и нам когда-то проповедовал. Когда же проповедника дерзко перебивал какой-нибудь спорщик, в беседу вступал второй. Он в пух и прах, к удовольствию слушателей, разбивал спорщика, и снова давал слово проповеднику. Немало надивившись такой новости, я вечером постучался к ним, и мне открыли. Мы пили горячий чай и разговаривали. Тот, который не спал по ночам и сидел над книгами, рассказал мне, что долго не имел покоя. Он понимал, что не страх поражения заставил проповедника уклониться от состязания. Смутная догадка озарила тогда его ум. «Он может жить без меня и без споров со мной. Его не радуют подобные победы. У него есть другие радости, которых нет у меня. В крайнем случае, он может всю оставшуюся жизнь бродить по лесу и наслаждаться пением птиц. А у меня этого нет. Я хочу спорить и доказывать. Если же спорить не с кем, я проваливаюсь в пустоту. Моя жизнь — пустота, если нет собеседника, и сам я — пустота». Вот что он понял, пока искал своего противника. И не ошибся. Тот не боялся споров, он просто не любил их. Мудрец действительно нашёл проповедника в лесу. Тот стоял на лесной опушке, и множество птиц сидело на ветвях деревьев, радуя его своим чудесным пением. Птицы не боялись этого человека, ни одна из них не улетала. Эта картина поразила мудреца, и мысль о том, что он был прав, озарила его ум подобно молнии. Но он сделал неосторожное движение и вспугнул птиц. Те с криком поднялись в воздух, полетели над лесом и скрылись из глаз. Тогда бывшие соперники посмотрели друг на друга и пошли навстречу. Они обнялись, как братья, и даже оба заплакали. «Прости меня, — сказал один. — У меня были мёртвые знания, но не было живой любви». — «Мне не за что прощать тебя, — ответил другой. — Я такой же, как ты, человек, и мне нечем гордиться». О многом говорили они, и узы, крепкие, как между родными братьями, связали в тот день их души. После этого они стали путешествовать вместе, договорившись не ждать лета в том городе, в котором перезимуют. Они уже обошли многие города и страны, утешая людей и беседуя с ними. Сложив вместе свою любовь и свои знания, они стали подобны острому мечу, наточенному с двух сторон, и приносят много пользы человеческим душам«. *** Купец замолчал, и вместе с ним молчали горожане. Потом кто-то вздохнул и сказал: «Эх, хорошо бы увидеть их снова». — «Как же, — ответил ему другой, — придут они теперь к нам. Размечтался». «Они действительно не придут, — сказал купец. — Но не потому, что обиделись. Просто им хочется идти по широкой земле, куда глаза глядят, и не возвращаться вспять. Люди везде одинаковые, и каждому сердцу время от времени нужно утешение. Но зато я в следующий раз принесу вам книгу, в которой записаны некоторые из их бесед». Эта мысль всем понравилась. «Мы сделаем для этой книги золотой оклад, и будем хранить её в зале торжественных собраний. Как-никак, они уроженцы нашего города, и никто не запретит нам гордиться таким родством!» Все были согласны, и решили по этому поводу зайти в корчму и угоститься свежим пивом. В этот вечер пиво, как показалось всем, вернуло себе забытый вкус и запах. Протоиерей Андрей Ткачев

«Прошлое Русской земли богато великими героями, жертвовавшими жизни за Родину, богато крупными, беззаветно трудившимися на славу своего народа государственными деятелями. По великому промыслу Божиему богато оно и скромными подвижниками, совершавшими такие духовные подвиги, которые вдохновляли народные массы, укрепляли в них веру, облагораживали их нравы. Отдавая свою жизнь на служение высоким идеалам, они оставили память, прочнее памяти многих героев. И такие люди по своей кончине становились предметом благоговейного почитания всего православного народа. Одним из таких праведников является преподобный Сергий Радонежский, к гробнице которого и поныне ежегодно стекаются миллионы русских людей» (архимандрит Никон (Рождественский). *** Преподобный Сергий родился в селе Варницы под Ростовом Великим 3 мая 1314 года в семье боярина Кирилла и его супруги Марии. Ребенка окрестили с именем Варфоломей, что значит «сын радости». Еще до рождения Бог избрал его на служение Себе: младенец во чреве матери трижды возгласил в храме во время Божественной литургии. С детства Варфоломей отличался добротой, любовью к молитве и посещению храма. Рос он тихим и кротким мальчиком, любившим уединение и сторонившимся сверстников. Вместе с братьями Степаном и Петром в семилетнем возрасте Варфоломей был отдан в учение, которое давалось ему с превеликим трудом. Впечатлительный мальчик очень переживал эту напасть и усердно молил Господа «открыть ему дверь книжного разумения». Однажды, разыскивая в поле пропавших лошадей, он увидел старца-монаха. От смиренного и кроткого облика старца веяло такой необыкновенной добротой и любовью, что неожиданно для самого себя Варфоломей поведал ему свое горе. Старец помолился, благословил мальчика, и… Господь дал тому память и разумение: Варфоломей стал преуспевать в книжной премудрости гораздо больше, чем и его братья и все прежде насмехавшиеся над ним соученики. После этого чудесного события в юном Варфоломее еще более окрепло желание служить только Богу. *** XIV век был тяжелым временем для Руси — татары разорили практически всю страну, а между русскими князьями шли бесконечные раздоры и междоусобицы. Обеднев от татарских набегов и поборов московского князя, некогда довольно зажиточная семья Варфоломея вынуждена была оставить родную ростовскую землю. Как и многие ростовчане, перебрались они в маленький городок Радонеж — удел младшего сына Ивана Калиты Андрея, где переселенцам были обещаны многие льготы и всяческая помощь. Было это в 1328 году. После смерти родителей, в 20-летнем возрасте, Варфоломей вместе со старшим братом Стефаном, к тому времени овдовевшим и принявшим монашеский постриг, поселился в 10 верстах от Радонежа в глухом лесу на горе Маковец у речки Кончуры. Здесь они срубили убогую келью и маленькую церковь, которую освятили в честь Святой Троицы. Так в 1337 году было заложено основание знаменитой впоследствии обители преподобного Сергия. Вскоре Стефан, не выдержавший суровой жизни, ушел в Москву, в Богоявленский монастырь. Кстати, впоследствии, будучи архимандритом, Стефан стал духовником великого князя Симеона Гордого, а его сын — святой Феодор — будет духовным отцом государя московского, благоверного князя Димитрия Донского. Варфоломей же, постриженный на 23-м году жизни в монашество с именем Сергий (что у древних римлян значило «высокий, почтенный»), два года жил один. Тяжела была жизнь в «пустыне»: мимо его одинокой кельи пробегали голодные волки, готовые растерзать инока, бродили медведи, бывало ему холодно и голодно… Но какая-то чудесная сила, жившая в нем, заставляла переносить все тяготы и невзгоды — во всех скорбях и искушениях был с ним Господь! Незримая помощь Божья по усердным молитвам молодого монаха поддерживала и охраняла от всех напастей, ободряла и укрепляла усердного и верного раба Господня. Как сказано в святом Евангелии: «Не может укрыться город, стоящий на верху горы» (Мф. 5: 14), так не могли укрыться и подвиги Сергия, и вскоре о необыкновенном пустынножителе повсюду стала распространяться молва. Одни говорили о его трудолюбии и строгом воздержании, другие удивлялись его простоте и незлобию, третьи рассказывали о его власти над злыми духами — все поражались его смирению и душевной чистоте. Из окрестных сел и деревень к обители Сергия начали пробираться многие: кто обращался к нему за советом, кто желал насладиться его душеспасительной беседой — всякий слышал от него доброе слово, возвращался утешенный и успокоенный. Пришли к Сергию и 12 иноков, которые стали делить с ним тяготы пустынножительства. Сергий трудился больше всех: рубил дрова, строил для братии жилища, пек хлеб, носил воду, постоянно помня слова Спасителя: «И кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом» (Мк. 10: 44). Он оставался самым смиренным из монахов, носил самую ветхую одежду. Вскоре, как наиболее достойного, братия избрала Сергия своим игуменом. Было ему в это время около 40 лет. И еще долгих 30 лет управлял преподобный Сергий своей родной обителью. «Мир — писал профессор В. О. Ключевский, — приходил в монастырь Сергиев, и то, что он видел здесь, быт и обстановка пустынного братства, уже поучали его самым простым правилам, которыми крепко христианское общежитие. В монастыре все было бедно и скудно, “все худостно, все нищетно, все сиротинско”. В обиходе братии столько же недостатков, сколько заплат на сермяжной рясе игумена, но все дружны между собой и приветливы к пришельцам. Каждый делает свое дело, каждый работает с молитвой, и все молятся после работы. Во всех чуется скрытый огонек, который без искр и вспышек обнаруживался живительной теплотой, обдававшей всякого, кто вступал в эту обитель труда и молитвы. Мир видел все это и уходил ободренный, освеженный, подобно тому, как мутная волна, прибиваясь к прибрежной скале, отлагает от себя примесь, захваченную в неопрятном месте, и бежит далее светлой и прозрачной струей». «Таково было сияние святости, всепобеждающая нравственная сила, духовная красота, нравственная чистота, таково было блистание разума в слове и совете Сергия. Уклоняясь от всяких почестей в убогой своей дремучей пустыньке, Сергий был (и остался на все века) совестью Руси!» (Б. В. Шергин). А потому со временем обитель Живоначальной Троицы стала центром духовной жизни Московской Руси. *** Шли годы... Слава о преподобном Сергие распространилась не только по Русской земле, но и за ее пределами: сам Константинопольский патриарх Филофей прислал преподобному крест и грамоту, которой утверждались новые порядки пустынного общинножития. Митрополит Алексий Московский, с которым преподобного Сергия связывали тесные узы духовной дружбы, предчувствуя близкую кончину, хотел передать ему свои полномочия, но Сергий по своему смирению отказался от первосвятительства. Как поется в церковном песнопении, «в пениях, бдениях и пощениях ты был примером твоим ученикам, поэтому вселился в тебя Святой Дух». Преподобный Сергий совершал многие чудеса по молитве, удостаивался великих откровений: за четыре года до кончины явилась ему Матерь Божия и обещала покровительство его обители. Вот как описывает это чудо Епифаний, ученик и автор жития преподобного. Явление Божией Матери преподобному Сергию Радонежскому Однажды блаженный старец молился перед образом Богоматери. Прочитав положенные молитвы, присел он немного отдохнуть и вдруг сказал своему ученику Михею: «Чадо, трезвись и бодрствуй, ибо чудное и ужасное посещение готовится сейчас нам». И тотчас послышался голос: «Се, Пречистая грядет». Святой заторопился из кельи в сени. И вот яркий свет осенил его, и увидел он Пречистую с двумя апостолами, Петром и Иоанном. И упал он ниц, не в силах терпеть «нестерпимую зарю». «Пречистая же своими руками коснулась святого, сказав: “Не ужасайся, избранник мой, я пришла посетить тебя. Услышана молитва твоя об учениках… и об обители твоей. Не скорби уже, ибо отныне она всем изобилует, и не только при жизни твоей, но и по отшествии твоем ко Господу неотлучна буду от обители твоей, подавая потребное неоскудно, снабдевая и покрывая ее”. И, сказав сие, стала невидима». И действительно, за все время своего существования Троице-Сергиева лавра ни разу не была захвачена врагами — татары проходили мимо нее, поляки безуспешно осаждали ее, русские (приверженцы самозванца) не смогли взять ее. Много и других чудесных явлений наблюдали ученики Сергия в его святой жизни: так, Исаакий видел, как вместе с преподобным служил литургию ангел Божий — «светоносный муж в блистающих ризах»; Симон — как во время службы небесный огонь, окружавший святой престол, неожиданно свившись «яко же некая плащаница, вниде во святый потир, и тако преподобный причастися». *** Преподобный Сергий оказал неоценимые услуги Русской земле в укреплении и поддержании мира, содействовал сосредоточению и усилению государственной власти в руках великого князя московского, умирял удельных князей. Так, по просьбе митрополита Алексия преподобный Сергий отправился к рассорившимся князьям-братьям Дмитрию и Борису Константиновичам, оспаривавшим друг у друга Нижний Новгород — стольный город их княжества. Чтобы заставить покориться младшего, Бориса (противника Москвы), преподобный Сергий применил к упрямцу небывалую тогда на Руси «крайнюю» меру: «затворил» все церкви в Нижнем, прекратив богослужения. И князь Борис был вынужден помириться с братом, отдать ему город. В другой раз, по просьбе великого князя московского Дмитрия Ивановича, преподобный пришел пешком к рязанскому князю Олегу, чтобы склонить его к примирению и союзу с Москвой. После долгих увещеваний миссия троицкого игумена завершилась успешно. Преподобный Сергий благословил князя Дмитрия Донского на битву против полчищ Мамая, предсказав победу русскому воинству: «Без всякого сомнения, господине, со дерзновением пойди противу свирепства их, никакоже ужасайтеся, всяко поможет ти Бог». Подписью преподобного Сергия было скреплено завещание великого князя Дмитрия Донского, в котором был записан новый порядок престолонаследия — от отца к старшему сыну. Преподобным Сергием и при его содействии были основаны 37 (!) монастырей в дотоле необжитых местах нашей Отчизны, которые составили своеобразную «школу». Среди них Симонов в Москве, Киржачский, Голутвин в Коломне, Высоцкий близ Серпухова, Борисоглебский около Ростова, Дубенский (в память Куликовской битвы), Покровский близ Боровска, и другие. Отказавшись от всех благ этого мира ради любви к Всевышнему, преподобный Сергий не имел кровных детей, но создал величайшую «семью» святорусскую. Его духовные дети, внуки, правнуки и праправнуки возглавляли Русскую Церковь, осваивали глухие края и повсюду зажигали «светильники духа». Ученики преподобного Сергия — Андроник, Феодор Симоновский, Афанасий Серпуховской, Савва Звенигородский, Авраамий Галичский, Мефодий Пешношский, Иаков Железноборский и многие другие — основали еще около 50 монастырей, ставших впоследствии духовными и культурными центрами России. Среди них Спасо-Андроников в Москве, Саввино-Сторожевский близ Звенигорода, Железноборский близ Галича, Воскресенский на севере Ярославской области, Ферапонтов, Кирилло-Белозерский и другие. Несомненно, то была Божья воля: ученики преподобного Сергия помнили удивительный рассказ своего учителя, ставшего всероссийским игуменом, отцом-наставником всего русского народа. Однажды ночью в своей келье преподобный услышал голос, назвавший его имя: «Сергий!» Открыв оконце, Сергий увидел необычайный небесный свет и множество «зело красных птиц». И тот же голос торжественно произнес: «Им же образом видел еси птица сия, тако умножится стадо ученик твоих, и по тебе не оскудеют, аще восхотят стопам твоим последовати». Как писал архимандрит Никон (Рождественский), «духовное потомство великого Радонежского подвижника распространилось по всей северо-восточной Руси, повсюду зажигая благодатный огонек духовной жизни и разливая свет просвещения христианского». *** Осенью 1392 года, примерно на 80-м году жизни, преподобный Сергий впал в тяжкий недуг. Предчувствуя скорый конец, он призвал братию для последних наставлений... Прошли столетия… Троицкая лавра (лавра греч. — общежительный монастырь) стала одной из крупнейших и богатейших русских обителей. Но ценнее всех ее сокровищ и доныне считается священная рака с мощами преподобного Сергия, который оставил завет для всех поколений русских людей: «Внимайте себе, братие, всех молю: прежде имейте страх Божий, и чистоту душевную, и телесную, и любовь нелицемерную; к сим же — страннолюбие и смирение».

Вот вспомнились несколько историй, связанных с театром, посмейтесь тоже ))) Александринка. Дают Tравиату. История сия, кто читал “Даму с камелиями” от Дюма - грустная прегрустная. Куртизанка Виолетта влюбляется в молодого друга, взаимно, но по настоянию его отца имитирует разрыв. И затем умирает в одиночестве от туберкулеза как раз во время карнавала в Париже. Прима данного театра (во всяком случае тогда была) прекрасная певица Наталья Власова. Но честно говоря, после ее царицы в Князе Игоре у меня возникло смутное сомнение… все таки госпоже Власовой за 40, хотя роль девятнадцатилетней Виолетты в общем и не должна вызвать проблем, но все-таки… Вот с такими интеллигентными “В общем-то” и “Все-таки” я села слушать оперу. Мои подозрения подтвердились - хотя певица спокойно тянула но … это было довольно уныло. Но в конце… Самое патетическое место. За окном шумит карнавал в безжалостном Париже. Виолетта умирает и знает это. Сложное, высокое, трагическое место….Выйдя из театра я сказала спутнику: знаешь, я никогда не была кровожадной. Некрасиво желать людям смерти. Но тут, глядя на певицу, стоящую в позе на кровати и слушая это невыносимое исполнение, я думала: КОГДА ЖЕ ТЫ НАКОНЕЦ СДОХНЕШЬ!!! и избавишь нас от этих мучений…..!! Но небольшая Травиата это единственный неудачный спектакль в Александринке из слушанного мной репертуара. Мариинка же отличилась так, что я больше туда и не хожу - обидно за такие тысячи муру видеть. Поставили они Вагнера. Это событие, потому что Вагнер был запрещен долго, оттого что его гитлер любил. Ну логика такая. И тут тетралогия! Кольцо Нибелунгов! Это вам не Толкиен - это вам Старшая Эдда и пр. Разумеется, без меня там обойтись не могло и разжившись билетом, я ломанулась на Валькирию. Когда опера началась, я поняла, что меня наебали. Роскошных декораций и прекрасных костюмов не будет. Валькирия изволила носить жокейский костьюм с галифе и цилиндр, держа в руках бутафорские КАРТОННЫЕ КРЫЛЫШКИ!!!!! Бог Вотан был одет в костюм с галстуком (да, даже не Карден) и держал в руках газетку. Фрейя, толстая баба, была наряжена в вечернее платье и дебильную шляпку, а сестра Зигфрида и параллельно его возлюбленная носила …серую деловую юбку и белую рубашку. Всех декораций при этом был стол и пара стульев. От этого зрелища Вагнер помутился бы умом. Честно, если у тебя нет денег на нормальную постановку, не надо за модерн ничего выдавать, модерн это тоже очень дорого!!! Сцена, заставившая меня окончательно расстаться с мечтой о тетралогии была весьма романтичной )))) Зигфрид и его сестра поют дуэтом о своей любви. Госпожа Млада Худолей (вот певица отличная ничего не скажу) - возлежит на том самом столе, Он помещается рядом, и этаким жестом гладя ее по голове поет: “роскошная волна твоих златых волос…” (по-немецки, но наверху бегущая строка…) А у госпожи денег на парик не хватило. Там ее собсвенные. Взмокшие серенькие едва до плеч. В антракте, давясь от смеху, я ушла))) Оперы Вагнера длятся по 5,5 часов - если смотреть не на что - помереть можно, потому что не все места нравятся. Декорации для того и придуманы, чтобы удерживать внимание. Но это все нищета по сравнению с Саломеей, поставленной той же Мариинкой. Саломея Оскара Уайльда по настоящему вещь, отражающая диковатую и упадочную атмосферу английского декаданса. Времена Байрона и Шелли - и времена прекрасного иллюстратора Обли Бердслея, который сделал к Саломее немало эскизов. Тяжелая, насыщенная, по Босховски наполненная порочными символами - вот атмосфера Саломеи! Мариинка предпочла немецкую версию. Но дело не в этом) декорации подкачали - они то как раз должны были быть не сколько исторические, сколько с тяжелой роскошью. Но ладно, все прекрасно, пение там… В спектакле есть один момент: экстатический танец Саломеи. Обнаженная Саломея своим танцем символизирует страсть и гибель. Я думала: щя пригласят молодую кордебалетную девушку и она за прозрачной простынкой.. Можно начинать плакать - оперная тетя разделась сама догола, тряся непригодными для стриптиза мясами, и давай отплясывать, никакой загадочности… томности…и никакой, слышите - никакой! саломеи))))) НИ РАЗУ, просто толстенькая жуть. Мы были в шоке. и масса иностранцев тоже))) Больше в Мариинку я не хожу )))))))))))))))))))))))))))))

Сказки много разбирают и обсуждают, множество мыслей, и параллелей. Разумеется, я не останусь в стороне от животрепещущей темы рождения легенд, которая имеет самое прямое отношение к геймплею. Первое внимание мое было обращено на то, что дети, участвующие в сказках, во многих случаях - сироты. Полностью или частично. Это объяснимо, как писала еще М. Семенова в своей книге “Викинги” – в родоплеменных традициях очень важна была семейная, клановая, племенная принадлежность. “Ничей” человек автоматически попадает в беду. Между прочим, это роднит сказки всего мира – племенная мифология имеет общую структуру и во Франции, и в Африке, и в России – если вспомнить русские сказки, то у ребенка чаще есть дедушка-бабушка, но нет родителей. Самый добрый момент – они уехали. («Гуси-лебеди»). Бабушка и дедушка почти не родственники: три поколения - это максимум, охватываемый живущими, и его края связаны только посредством родителей – если их нет, принадлежность можно оспорить. Разумеется, я говорю о прошлых веках, сейчас продолжительность жизни выше и мы вполне можем затсать своих парабабушек в полном здравии. К чему должен стремиться человек-сирота, без рода-племени? Правильно - обрести семью. А если потерялся – непременно вернуться, пока родные не признали, что ты умер. И не будут подозревать, что тебя подменили и ты колдун или оборотень. У меня возникла мысль, почему при этом фигурирует подмена и оборотничество. Это очень естественный процесс: совершите долгую поездку в другую страну и поживите там. Адаптация, которую проходит гибкий человеческий организм, сильно меняет его для тех, чья обстановка осталась неизменной. Он выглядит чужим, неестественным, не тем, что люди знали. Это для нас, при всем современном космополитизме. Для наших предков человек становился чужим. А если при этом его похищали – то его смерть должна была выглядеть естественной вещью, а то, что он вернулся – чудом, а чудеса - это колдовство и чудесно спасшийся человек – скорее всего не тот, кого украли. Нехитрая логика замкнутых систем. Между прочим, космополитизм не спас нас от нее. Рассказы о похищенных НЛО являются основанием для помещения человека в психушку, а сознание рисует себе омерзительных чудовищ с других планет. Почему именно чудовищ? Ксенофобия не допускает, что вне, опричь, может быть что-то доброе, потому что понятие «хорошо» замыкается для нее на Я. Все образы нелепых чудищ – проекция страхов, при этом соответствующая нравам – рассказы о сексуальных экспериментах инопланетян, например, выдают долгую фрустрацию, латентность либидо в народах с долгими пуританскими традициями. Вопиющее невежество рождает не менее вопиющую ксенофобию, образ которой мы видим в мерзких обликах «инопланетных чудищ» в фильмах. Таким образом, родоплеменной взгляд наружу стал общим для племени людей, и ни образование, ни вера – ничто не смогло его убить. Теперь мы знаем, что китайцы не колдуны – но вот марсиане!!! Сказки изначально были устным эпосом. И, скорее всего, многие из них были богато приукрашенной действительностью. Вышла бедная за богатого – получи “Золушку”. (этот вопрос мы ниже рассмотрим, так как сочетание “богатый - бедный” - позднее привнесенный оттенок). Нашелся потерявшийся в лесу ребенок – вот тебе и «Маша с медведями» или «Гензель и Гретель». Все остальное, так же как и сейчас, превращалось в сказку-байку, пройдя сотые руки и вобрав в себя десятки образов и добавок, прежде чем стать окончательно застывшим слепком ментальности. Действительно – никто не знал, что с Золушкой было дальше – вышла и вышла – а почему нет продолжения? Потому, что сплетницы знали, как чистить горшки. Но вот то, что творится во дворцах – для них было тайной за семью печатями. Рассказы о роскошных балах – максимум, поражавший воображение кумушек. Очень похоже на рассказы про то, как «у Донцовой сидит десять литературных негров, а Абрамович женится на Даше Жуковой» И все. Что там дальше – не знает никто, кроме самого Романа Аркадьевича. Таким образом, логика замкнутого мелкого общества – прослойки, гильдии, племени, страны и даже планеты (в масштабах галактики – она просто атом) продолжает и будет продолжать существовать в ментальности человека. Посмею предположить, что такой скелет мышления обусловлен инстинктом сохранения и его двигателем – страхом смерти. Когда-то появление чужаков в энном количестве означало – раздел, войну и смерть. Теперь понятие врага размылось. Потеряв ориентиры, люди не стали добрее – они стали озлобленнее, ибо если непонятно, от кого же защищаться, то защищаться, следовательно, надо от всех – на всякий случай. Чем больше открывается и «демократизируется» общество – тем страшнее становится индивидууму, так как склонность к замкнутому социуму и есть работа базового инстинкта. Именно поэтому притча о возвращении блудного сына в семью, возвращение детей в семьи в сказках, обретение семьи и защиты там же, дома, замка, королевства, мужа, расколдовывание и возврат к традициям – то есть возврат в стены защищенного, правильного, своего мирка – превалирующий мотив подобного жанра. Иными словами – не добро победило зло, а все вернулись домой целые и легли спать за крепкими стенами – что дальше, неважно. Если этого не случилось – сказка несчастная. Причем, в детском фольклоре мотив смеха над страхом преобладает. И это здравая защитная позиция. А большинство знаменитых сказок писали… правильно! Разочарованные, познавшие горе и смерть взрослые. Если об этом не задумываться, то кажется, что мы видим перед собой не сплетню, обросшую чьими-то завистливыми и независтливыми мечтами и страхами, а мудрость веков. Озабоченные инстинктом сохранения очага, как гарантии спасения жизни – мамы рассказывают девочкам о золушках, тихо ненавидя Зою Космодемьянскую за бесстрашие в своих детях. Поверхностно кажется, что в “Золушке”, например, муссируется мысль: если ты будешь хорошей-прехорошей, то рано или поздно случится чудо, и ты попадешь на бал и выйдешь замуж за принца. Сюда привязывают поговорки для укрощения служанок, вроде «Терпение и труд все перетрут», здесь смеются над Золушкиной перспективой в реальном дворце, ( что ей там делать? Ни на фортепианах, ни по английски…), здесь издеваются над принцем, а что, возможно, было на самом деле? Однажды не очень богатый, но знатный дворянин присмотрел вдову по соседству, довольно богатую, но не знатную, правда, с двумя дочками. И рискующую лишиться своего богатства, ибо в те времена без мужчины нечего было делать. Деться даме было некуда – выдать замуж двух дочерей было бы сложно, не имея связей. Собственная его дочь была куда младше их, следовательно, первыми надо было выдать замуж – правильно, старших. Такая традиция существовала довольно долго. Отгадайте, что чувствовала девочка, лишившаяся матери, получившая в дом двух взрослых чужих девушек, которые должны были получить часть ее денег и выйти замуж первыми. Счастливицы. Да и на первый бал юные леди попадали дай бог лет в 14. И нескромные платья им не полагались, и кавалеров привлекать – тоже, а вести себя тихо. Бедняга маялась бездельем, хозяйством распоряжалась мачеха, да и гонять ее никто не гонял и уж конечно ни один член семьи, вхожей на балы у принцев, не чистил горшки и не разбирал фасоль. Часто барышни изучали траволечение, ухаживали за зверюшками типа голубей и кроликов ( в сказке животные фигурируют, но на деле конец их ждал в тех самых пресловутых котлах), ткали и вышивали (НЕ уметь этого делать считалось позором), учились присматривать за хозяйством – немалым, так как раньше все было натуральным и изготавливалось преимущественно дома. Сказка о несчастной замученной девочке – только сказка. Конечно, случаи вероятно были самые разные, но титул в те времена стоил не менее денег. И вряд ли мачеха девочки стала бы ссориться с ее отцом, который волен был и выдрать ее, если бы захотел. Подростковый период полон выдумок, гнева, притянутых за уши поводов для протеста, обид, страхов – вполне вероятно, что бедная золушка родилась из реального дневничка девочки - с ее выдумками и горем. (Будущая хозяйка дома, как правило, умела и читать и писать - вести хозяйство и проверять эконома иначе бы не вышло.) Но уж точно не из мытья котлов и полов. Тем более что такую служанку не звали бы еще и делать прически – иерархия была жесткой. Версия – сначала помогу сестрице причесаться, потом вспылю и после ссоры напишу о ее жестокости – более верная. Тем не менее, ребенок превращался в девушку. За хлопотами о старших юный дичок подраспустился – и отец, как часто это бывало, поговорил с дальней родственницей, которая согласилась привести леди в порядок и обучить манерам. Как правило, родичи победнее часто выполняли у своих удачливых членов семьи подобные роли - компаньонов, гувернеров, экономов. Вариант два - родственница была вовсе не бедная, и взялась заниматься девочкой, скажем, по долгу. Мягкая, понимающая дама показалась девочке просто феей. Наконец-то она была не одна. Девочка одела взрослые платья, была причесана и научилась правильно двигаться, а то, что у нее появилась подруга, заставило ее смягчиться – и она расцвела и похорошела как по мановению волшебной палочки. Ох, уж эти юные леди! В один прекрасный момент красивая девушка была представлена ко двору, и очаровала самого принца – а что, спрашивается, такого? Она была знатной! И была красивой. Но откуда весь этот скандал с полночью и угрозами превратить карету в тыкву? А главное, смысл истории с туфелькой? Помните, принц поочередно примеряет туфельки старшим, но впору она приходится младшей? Одевание именно обуви имеет сакральный смысл. Вступать в семью - значит получить права наследства. Наследство – «наступление на след», следование старшим след в след, и для обряда принятия в род употреблялся специальный башмак. Таким образом – «примерить башмачок» означало проверить возможность вступить в родство. В данном случае - в брак. Эти обряды так же описаны у Марии Семеновой, и я не буду на них останавливаться. А старшие сестры то были еще не замужем! Скандал! Но принц есть принц. С папой- королем спорить не будешь, сказал – можно, значит можно, и вертихвостка стала герцогиней, а затем, может, и стала бы королевой – об этом история умалчивает. Почему она вообще вошла в анналы? Юная дама, еще вчера в своем захолустном поместье возилась с кроликами, а сегодня стала герцогиней, да еще через головы сестер… Всем сплетням сплетня! И какая красивая романтическая история! Разумеется, она обросла кучей “подробностей”. Но уже понятно, что реально из своего круга вырываются единицы. Никакая упорная чистка горшков не сделает тебя принцессой, а с точностью до наоборот – твои руки станут уродливыми, сама ты огрубеешь, и никакой принц на тебя не посмотрит. А добрые феи бесплатными не бывают. Искажение начального смысла весьма характерно для раннехристианской эпохи Европы, когда мифы и сплетни переделывались одна за другой в благочестивые истории с благочестивой моралью. Портить подобным толкованием современные умы есть величайшая ересь. Далее мы попробуем разобрать еще несколько подобных историй. Сказочный кошмар должен прекратиться и стать из «мудрости веков» просто обычными историями. Какими он был в самом начале.

Видели ли вы когда-нибудь море? Всякий, кто слышал его шум и видел его безбрежность, больше никогда его не забудет. И будет раз за разом возвращаться на его берега, чтобы любоваться им снова и снова. Но три женщины на берегу неподалеку от Анвила смотрели на волны совсем не с целью получить эстетическое удовольствие. - Черт, нельзя же столько ждать! - воскликнула молодая блондинка и досадливо притопнула ножкой в тяжелом стальном ботинке. Стоящая рядом с ней имперка успокаивающим жестом коснулась ее плеча. Они одновременно посмотрели в спину женщины-табакси перед ними, но та лишь беспокойно насторожила свои кошачьи уши. Наконец, она обернулась и сказала: - Бетти, Сандра - посидим. Пройдя ближе к берегу, все трое сели на теплый песок. Блондинка достала из ножен длинный клинок, и принялась его осматривать, морща прелестный лобик. Сандра выглядела чуть отрешенной. Табакси, с виду спокойная, втягивала и выпускала свои натертые смолой вварденфельского шалка, когти. наконец, Сандра прервала молчание. - Не дергайся, Шиа. Корабль не может не прийти. Если Сигилл взялась мстить, то ее уже не остановишь. - Шиа не любит хаджитов! - провозгласила табакси в пустоту и достала из сумки книгу. Так прошло еще полчаса, и табакси подняла голову от книги. Правое ее ухо повернулось к морю. - Шиа слышит, как ветер поет в парусах "Морской ведьмы". - Мы еще не увидим корабль, как услышим Сигилл - улыбнулась Бет. Сандра сдержанно усмехнулась. - Сегодня - нет - сказала она. - Сами знаете, почему. - О да, мы вроде будем в городе не...по делам! Действительно, вскоре из-за горизонта показался корабль. Это было крепкое северное судно, и команда была ему под стать. Только их пассажирка в бою спокойно заменила бы их всех. "Морская ведьма" везла из замка Солтсхейма Сигилл Анварсдоттир, и только ее меч Хенгиокаи, выкованный в незапамятные времена Акавирскими кузнецами, был опаснее ее самой. Но ненамного. Судно встало на якорь неподалеку от берега и с борта спустили лодку на которую с кошачьей ловкостью прыгнула высокая крепкая брюнетка. До ушей сидящих на берегу девушек донеслось: -...Черт побери тебя, сын грязекраба и дохлого нетча! Живее подавай мои вещи! Тощий мешок с пожитками упал с борта в лодку. Меч же всегда был при хозяйке. Женщины встали, и Бетти сказала: - спорить могу, сегодня в Анвиле будет весело. А потом и не только там. В ее глазах промелькнула странная для красивой молодой женщины хищность. пожалуй, это удивило бы любого, кто не знал, что это обычная компания Сигилл, прозванная Оторвами за свою несклонность к полумерам и компромиссам. Лодка пристала к берегу и северянка вышла из нее. Несмотря на то. что любой в тамриэле знал ее имя, ничего от возникающего в голове при рассказах образа легендарной героини не было в ее внешности. Веселая женщина лет тридцати, с видом, пожалуй, даже мирным и милым, длинные волосы, чуть серебрящиеся ранней сединой, прищуренные в усмешке глаза. Мантия, меч и заплечный мешок, крепкие ботинки - таких путниц в смутные дни часто можно было встретить на дорогах. Сигилл любила крепкое словцо и хорошую шутку, и не любила все эти придворные штуки, которым тщетно пытались научить ее в замке. - Е-мае, какие люди без охраны - сказала она, оглядев подруг. - Да уж заждались, задница скоро отвалится - проворчала Шиа. - Все ворчишь, старая кошатина? - смеясь спросила Сигилл. - Вот уж рада видеть ваши задницы в целости и сохранности, пусть и затекшие. Бетти подошла и хлопнула ладонью о ладонь Сигилл. - Будет что-то интересное? Я слышала, речь идет о мести. - Не знаю еще, девочки. А пока пойдем, в этот раз город обходить стороной я не буду. Мне нужен дом. Ленивые стражники на воротах Анвила пропустили компанию без особых хлопот - связываться с Оторвами в здравом уме никто не хотел. Дамы ввалились в трактир, потребовали пива. - Я договорилась о покупке поместья - сказала Сигилл. - сейчас мы промочим горло и отправимся улаживать дела и смотреть дом. он достаточно свободный, для всех нас. Раз уж мы часто тут бываем. Боевой маг потянулась, расправила плечи и достала из мешка свиток с документами. - Осталось подписать купчую. - Круто! - оживилась Бетти.- в Имперском городе ужасные гостиницы. - Надо сказать, Лейавиин тоже та еще дыра - сказала Сандра. - Я за Анвил. тут и воздух хороший. - Шиа не любит Кватч. - Кватча уже и нет - сказала Сигилл.- Правда, кто-то закрыл Врата. Ходят слухи, что они не одни. - Откуда ты знаешь, тебя же не было? - Новости доходят и до нас. И не было меня всего две недели. К тому же этот кто-то - северянин. - Интересно - мурлыкнула Бетти. - Неинтересно! - отрезала Сигилл. - Нет времени думать о мужиках - последнее слово прозвучало в ее устах с оттенком презрения. Бетти ухмыльнулась. - Да уж, думать вообще вредно. - давайте, допиваем и идем. отдохнем в новом доме. Оторвы шли вдоль улочки. Бетти, затянутая в черную кожу и сталь, мурлыкала под нос песенку. Спокойная Сандра, с короткой стрижкой и подкрашенными губами, щеголяла неброским даэдриком, стоившим, однако целое состояние, невзирая на какой-то угловатый и нечеловеческий вид. Шиа любила блестящие вещи, и отполированная кольчуга из мифрила отсверкивала на неярком солнце, как покрытая алмазной пылью. Обычная дешевая мантия Сигилл была изрядно потрепана и оставляла странный контраст с нарядами подруг. Но боевой маг давно не нуждалась в броне, да и прихорашиваться не любила. Компания остановилась перед большим домом. - Вот он - произнесла Сигилл. - Только что-то я не вижу агента. В этот момент дверь открылась и упомянутый субьект вышел на улицу. Увидев дам, он остановился. - Приветствую. Чем могу быть полезен? - Как чем? Ты должен был принести печать и подписать купчую на дом. - Вы разве не получили нашего письма? К моему сожалению, дом был продан другому человеку, так как он предложил лучшую цену, и к тому же, владелец решил не рисковать. Высокий эльф спокойно и чуть печально смотрел на Сигилл. - Вот как? Перекупил? Что же, возможно, я попробую уговорить его отказаться от сделки - ответила та и прежде чем кто-нибудь успел сказать слово, толкнула дверь. На пороге она обернулась на свою команду и сказала: - Подождите здесь. В доме царил полумрак. Женщина остановилась и крикнула: - Есть кто живой? Наверху раздалось шуршание, потом все стихло, а затем она услышала шаги по лестнице. Увидев спускающегося мужчину, Сигилл невольно вгляделась в него. Что-то в его движениях внезапно заставило ее инстинкты обостриться. Он был опасен, очень опасен. Не слишком высокий, сухощавый, с каменным подбородком, под кожей перекатываются мышцы - он был похож на джерральского горного льва. - Что вам надо? - сухо спросил он. - вы перекупили наш дом. Я хочу знать. на каких условиях вы от него откажетесь. Он нравится мне. - а почему это вы решили, что я откажусь от него? - в недоумении спросил он. Сигилл сделала быстрый шаг вперед, подойдя к мужчине вплотную. Он не отшатнулся, как будто ожидал этого. Она чуть повернула голову и не глядя на него, сказала: - Я - Сигилл Анварсдоттир и за дверью - мои девочки. Мне не отказывают. особенно, когда я милостиво спрашиваю об условиях. - А я - Оттар Свантессон, и простите меня, принцесса, но я плевал на ваших девочек и если пожелаете, то и на вас тоже. Женщина усмехнулась. - Страстно люблю поспорить, дорогой Оттар. Более того, смелыми и глупыми словами меня смутить абсолютно невозможно. Я не из тех, кто чувствует себя беспомощно при словах "сама дура". Вы упрямы, я тоже. Она подняла голову и посмотрела в его глаза. Они стояли совсем рядом, и смотрели друг на друга. Оба держались спокойно. Норд смотрел на нее глазами очень уставшего человека. Потом в них мелькнула какая-то мысль, и он усмехнулся. - А ведь вы все-таки правы, дорогая. Я не могу отказать девочкам. И особенно такой, как вы! Сигилл мгновенно полыхнула возмущением, но он уже отошел к лестнице, отошел, спокойно открыв спину, и она почувствовала, что загадочный соплеменник ее нисколько не опасается. Она постояла, размышляя, что делать, и тут Оттар появился вновь, спускаясь с мешком за плечом, походящим на ее собственный. Подойдя к ней, он сунул ей в руки ключ и вышел из дома. Сигилл настолько растерялась, что с минуту стояла в ступоре. Потом выскочила за дверь, но поздно - Оттар растворился в шумных припортовых кварталах. Четыре женщины сидели за столом на втором этаже. В окне за низкими постройками виднелся кусочек моря, а справа - маяк. Бетти, Сандра и Шиа обсуждали. как будут обставлять новое жилище, а Сигилл сидела задумавшись. При мысли о норде, от которого ей осталось только имя, она то изнывала от любопытства, то впадала в возмущение от того, как он обошелся с ней. "Девочкам он, понимаешь, отказать не может...интереесно. Родился такой, или научили где..?" Сигилл злило, что она никак не может придумать, что же ей делать с этим варваром - найти и прибить или просто плюнуть? В конце-концов, так и не придумав ничего путного, она одернула подруг и произнесла: - Давайте к делу. В прошлом месяце в Скайриме был убит и ограблен Граф Валериус Луций. После чего лорд земли, в которой было совершено убийство, оказался под подозрением, надо сказать, небеспочвенным. Подозрение должно было быть снято или перерасти в уверенность после расследования и имперская стража забрала Эйнара Хьора в тюрьму. Не успев дать показаний, тот умер. Был убит. Началось уже внутренее расследование. Оно сильно притормозилось, но благодаря своим связям я узнала, что Хьор был убит неким Итусом Вилом, замешанным в каком-то отсталом культе. Его признали сумасшедшим, но есть подозрение, что стража просто сняла с себя ответственность. Это предыстория. Дальше - дело стало темнее темного - что случилось с Вилом, было неясно. Семья Хьора горит жаждой мести. Не жалкому Вилу, а настоящему виноватому, которого нам стоит найти. Во-первых, речь идет о награде. Во-вторых, если не решить эту проблему, мы получим очередного заговорщика против империи и очередные проблемы Скайриму. Я ездила на Солтсхейм уговорить родича Хьоров нагрянуть к ним с визитом, и устроить шум - визит честь по чести, с попойками, охотой и прочим. К счастью, он здравомыслящий человек. Теперь к тому, зачем мы здесь. Я узнала, что Итуса Вила отвезут в Морровинд именно морем, и именно отсюда - тем же не слишком удобным путем, которым я добиралась сюда, чтобы рассчитать время поездки. Судя по всему, он где то здесь, в Анвиле. Во что бы то ни стало, мы должны найти его. или. если не выйдет - последовать за имперским кораблем в Моровинд. "Морская ведьма" стоит на якоре и следит за судами. Если что, мне дадут знать сюда. - Ясно, чего ж тут неясного - сказала сандра. - Опять политика. Скукота. - Шиа не любит культистов. -А что это за парень вылетел отсюда, разозленный, перед тем как ты вышла? А? - Бетти хитро смотрела на подругу. - Не знаю! И знать не хочу! - отрезала Сигилл. И сама знала, что врет. На самом деле, сейчас это было для нее куда интереснее, чем даже местонахождение Вила. - Нужно отдыхать. а завтра приступим. Сигилл поднялась и ушла в свою комнату. Девушки тоже разошлись. Открыв окно,она стояла в темноте и смотрела на море. Мысли в голове образовали сумбурный клубок, и отчаявшись разобраться в себе, она отправилась спать. Глава 2 Сигилл проснулась буквально через пару часов. Вставать не хотелось, но маг заставила себя вылезти из теплой кровати. Бесшумно одевшись, она извлекла из своего тощего мешка невзрачный серенький плащ, и под прикрытием этого одеяния, стоившего, между прочим, целого состояния из-за наложенных чар великого хамелеона, выскользнула из дома. Подруги ее сладко спали, а она тихо пробралась среди задних дворов и вдоль стены вышла к собору. За собором, как и было условлено, ее ждал агент. Женщина извлекла из-под полы плаща кошелек и монеты приятно звякнули в ладони. - Говори, что тебе удалось узнать, Хенрик. Неприметный человечек поклонился и сказал: - Не много. Точно одно - Вила держат не в городе. Одна из шахт или пещер - вот скорее всего, его тюрьма. Я проследил за маршрутами стражи, и думаю, это к северу. Неясно, почему они до сих пор не убили его. - Мне тоже это кажется странным, Хенрик. Увидимся через неделю, если раньше Морская ведьма не выйдет на охоту. Если ты увидишь, что корабля нет - не приходи. Снова звякнули монеты, переходя из затянутой в замшу руки мага в ладонь агента и Сигилл скрылась в тени среди домов. Предутренний холодок зябко пробирался под рубашку. Бесшумно зайдя в дом, она прокралась в спальню. Скинув плащ, Сигилл вынула из мешка маленький футлярчик и развернула карту. Карта была на диво подробная и ейли уж не каждый камень и дерево - то пещеры, развалины и убежища на ней были указаны самым тщательным образом. - Север, север...- бормотала Сигилл. Она задумалась. Нет повода полагать, что стража так тупа и не пытается запутать следящих. Однако, чем дальше спрятан пленник, тем больше шансов что по дороге его отобьют. Путь должен быть коротким. Значит, придется обследовать близлежащие объекты, но по периметру. И еще - скорее всего, за пленником следит не только она одна, и стоит сильно, сильно поторопиться. Граф империи, северный лорд, Вил, секта - тщетно сейчас искать связь, но если у Вила были сообщники - то они могут попытаться его убить или наоборот, выручить. Есть еще один момент. Почему имперцы не убили Вила? Зачем им надо доставить его в Морровинд? Сигилл приняла окончательное решение. Им нужно только выследить Вила. позаботиться, чтобы стражи довезли его до корабля, и на Морской ведьме следовать в Морровинд за ним. Разгадка будет там. И еще - где секты и тайны - а их-то на Ввварденфелле полно - там инквизиция. Пусть Хенрик выяснит, не был ли послан Инквизитор Империи или имперский Инспектор на Вварденфелл. Сигилл достала перо и кусочек пергамента, черкнула пару слов. Затем сосредоточилась на призыве. Бесшумная и темная, летучая мышь кувыркнулась из воздуха ей на руку. Самый лучший посланник. Привязав к лапке мыши записку, Сигилл сосредоточилась, отдавая приказ о цели крохотной бусинке мышиного мозга, и выкинула мышь в окно. Если будет что то, о чем ей стоило знать - она это узнает. Сигилл потянулась и отправилась будить дам. Рассвет холодился в окнах, недовольные и невыспавшиеся, женщины сидели вокруг стола и слушали свою предводительницу. - Пещеры! - фыркнула Бетти.- Как раз то, о чем я мечтаю с утра. - Не ты одна, Шиа не любит камни! - мурлыкнула табакси. Сандра молча пила отвар бодрящих листьев хальклоу. С утра этот напиток необыкновенно тонизировал. - Мы не полезем в пещеры, дамы. Нам надо только найти нужную и проследить чтобы клиента не убрали. - Это проще. - Блондинка поправила волосы и прикинула, какая ей понадобится экипировка. Резкий стук в дверь разорвал полусонную тишину. Леди встрепенулись. Сигилл встала и аккуратной, какой-то кошачьей походкой отправилась вниз. Остальные ждали. Вот отврилась дверь, послышался невнятный голос, дверь закрылась. Сигилл поднялась наверх и объявила встревоженным коллегам: - Всего лишь гонец. Привезли "Вороной курьер". - она кинула номер на стол. Бетти цапнула пергамент, развернула и побледнела. Девушки уставились на нее. - Кватч разрушен, врата в Обливион оказались не враками. - Боги! - Сигилл взяла у Бетти из рук газету. - Действительно. Но это было даже не сейчас, новости запоздали. Поздно же сюда привозят почту. Тут сказано, что врата удалось закрыть, но так как драконий огонь все еще не горит, это может быть не последний раз. В столовой воцарилось напряженное молчание. Все знали старинные легенды, но мало кто на этой земле ожидал, что они окажутся пугающей реальностью. Смерть императора оказалась лишь первым шагом к могиле для многих. - Не могу поверить! Целый город! - сказала Сандра. - и сказки о герое не врут. Действительно, таковой нашелся? Пророчества, легенды, сны... как же все это не умещается в голове! - Потому ты и маг никудышный - подколола ее Шиа. - Пока нас это не касается - сказала Сигилл - и мы должны заниматься своим делом. Сдается мне, что это все нити одной паутины. И враг у нас тогда у всех общий, с какой стороны он бы не действовал. и несомненно у него есть помощники. Но в пекло мы не полезем. Затаимся. Сядем в засаду - если это, конечно, возможно с нашей репутацией - хохотнула она. Когда утро занялось окончательно, дамы были уже в полумиле от городских стен. Сигилл не собиралась тянуть. Следуя карте, воительницы двигались, не выходя на дороги, но внимательно следя за всем, происходящим на них. Несколько подвод с товаром, пара торговцев лошадьми - пока ничего стоящего. Все ехали к городу, к открытию портового рынка. - Думаю, нам надо разделиться попарно - сказала Сигилл у перекрестка. Шиа и Сандра исследуют территорию к западу, а мы к северу. Далеко не уходите, добыча где-то близко. Встретимся тут же вечером. Просто разведайте, что к чему. Лагеря разбивать не будем. Дамы молча разошлись. Денек обещал быть тяжелым.