За рассерженным и яростным шквалом ружейной пальбы никто не обращал внимания на Гавроша. А он был в курсе всех проблем повстанцев. У тех заканчивались патроны, так что в скором времени баррикада рисковала замолчать — ведь отвечать на залпы муниципальных гвардейцев было бы попросту нечем. Понимая это, смелый мальчик решил действовать.
Захватив в кабачке корзинку из-под бутылок, Гаврош вылез через отсек и как ни в чем не бывало принялся опустошать патронташи национальных гвардейцев, убитых у подножия редута.
— Что ты там делаешь? – закричало сразу несколько человек на баррикаде. Гаврош задрал нос кверху.
— Наполняю свою корзинку, гражданин.
— Да ты не видишь картечи, что ли?
— Эка невидаль! — отвечал Гаврош. — Дождик идет. Ну и что ж?
— Назад! — крикнул Анжольрас.
— Сию минуту, — ответил Гаврош и одним прыжком очутился посреди улицы.
Не менее двадцати убитых лежало на мостовой вдоль всей улицы. Это означало двадцать патронташей для Гавроша и немалый запас патронов для баррикады.
Дым застилал улицу, как туман. Кто видел облако в ущелье меж двух отвесных гор, тот может представить себе эту густую пелену дыма, как бы уплотненную двумя темными рядами высоких домов. Она медленно вздымалась, все постепенно заволакивалось мутью, и даже дневной свет меркнул. Сражавшиеся с трудом различали друг друга с противоположных концов улицы, правда, довольно короткой.
Мгла, выгодная для осаждавших и, вероятно, предусмотренная командирами, которые руководили штурмом баррикады, оказалась на руку и Гаврошу.
Под покровом дымовой завесы и благодаря своему маленькому росту он пробрался довольно далеко, оставаясь незамеченным. Без особого риска он опустошил уже семь или восемь патронных сумок.
Он полз на животе, бегал на четвереньках, держа корзинку в зубах, вертелся, скользил, извивался, переползал от одного мертвеца к другому и опорожнял патронташи с проворством мартышки, щелкающей орехи.
С баррикады, от которой он отошел не так уж далеко, его не решались громко окликнуть, боясь привлечь к нему внимание врагов.
Продвигаясь вперед, он достиг места, где пороховой дым стал реже, и тут стрелки линейного полка, залегшие в засаде за бруствером из булыжников, и стрелки национальной гвардии, выстроившиеся на углу улицы, сразу указали друг другу на существо, которое копошилось в тумане.
В ту минуту, как Гаврош освобождал от патронов труп сержанта, лежащего у тумбы, в мертвеца ударила пуля.
— Какого черта! — фыркнул Гаврош. — Они убивают моих покойников.
Вторая пуля высекла искру на мостовой, рядом с ним. Третья опрокинула его корзинку. Гаврош оглянулся и увидел, что стреляет гвардия предместья. Тогда он встал во весь рост и, подбоченясь, с развевающимися на ветру волосами, глядя в упор на стрелявших в него национальных гвардейцев, запел:
Все обитатели Нантера
Уроды по вине Вольтера.
Все старожилы Палессо
Болваны по вине Руссо.
Затем подобрал корзинку, уложил в нее рассыпанные патроны, не потеряв ни одного, и, двигаясь навстречу пулям, пошел опустошать следующую патронную сумку. Мимо пролетела четвертая пуля. Гаврош распевал:
Не удалась моя карьера,
И это по вине Вольтера
Судьбы сломалось колесо,
И в этом виноват Руссо.
Пятой пуле удалось только вдохновить его на третий куплет:
Я не беру с ханжей примера,
И это по вине Вольтера.
А бедность мною, как в серсо,
Играет по вине Руссо
Так продолжалось довольно долго.
Это было страшное и трогательное зрелище. Гаврош под обстрелом как бы поддразнивал врагов. Казалось, он веселился от души. Воробей задирал охотников. На каждый залп он отвечал новым куплетом. В него целились непрерывно и всякий раз давали промах. Беря его на мушку, солдаты и национальные гвардейцы смеялись. Он то ложился, то вставал, прятался за дверным косяком, выскакивал опять, исчезал, появлялся снова, убегал, возвращался, дразнил картечь, показывал ей нос и в то же время не переставал искать патроны, опустошать сумки и наполнять корзинку. Повстанцы следили за ним с замиранием сердца. На баррикаде трепетали за него, а он… он распевал песенки. Казалось, это не ребенок, не человек, а гном. Сказочный карлик, неуязвимый в бою. Пули гонялись за ним, но он был проворнее их. Он как бы затеял страшную игру в прятки со смертью; всякий раз, как курносый призрак приближался к нему, мальчишка встречал его щелчком по носу.
Но одна пуля, более меткая или более предательская, чем другие, в конце концов настигла этот блуждающий огонек. Все увидели, как Гаврош вдруг пошатнулся и упал наземь. На баррикаде все вскрикнули в один голос; но в этом пигмее таился Антей; коснуться мостовой для гамена значит то же, что для великана коснуться земли; не успел Гаврош упасть, как поднялся снова. Он сидел на земле, струйка крови стекала по его лицу; протянув обе руки кверху, он обернулся в ту сторону, откуда раздался выстрел, и запел:
Я пташка малого размера,
И это по вине Вольтера.
Но могут на меня лассо
Накинуть по вине...
Он не кончил песни. Другая пуля оборвала ее навеки. На этот раз он упал лицом на мостовую и больше не шевельнулся. Маленький мальчик с великой душой умер.
Этот выстрел вызвал вздох ярости на баррикаде. Не надо быть влеиким знатоком баллистики, чтобы понять: пуля, ставшая для маленького героя смертельной, была выпущена со стороны баррикады. В ряды защитников редута затесался предатель. А может, и все несколько. Повстанцы с ужасом переглядывались, пытаясь прочитать в глазах друг друга истинные намерения. Внезапно непоколебимое единство защитников дрогнуло, распавшись на множество подозрительных кусочков.
Но как бы не ужасен был этот поступок, какое возмущение не овладело бы повстанцами, какой гнев не вспыхнул бы в их сердцах, рассудок все еще говорил о том, что сражение не окончено. Просто теперь оно стало вдвое опаснее. Ведь теперь каждый ждал удара в спину, каждый мог надеяться только на себя и на тех, кто сохранил в себе остатки чести и достоинства.
Анжольрас, понимая, что его твердость сейчас нужна как никогда, проворно взбежал на второй этаж и высунулся из окна, привлекая внимание всех бойцов и игнорируя свистящие пули.
— Господа! Вы все видели, что сейчас произошло. Вы видели, что пуля была выпущена из наших рядов. Жертва этого маленького героя не станет напрасной! Мы найдём тех, кто посмел пасть так низко! Сейчас предатели в наших рядах думают, будто сражение останется за ними, будто им удастся сломить наш дух и заставить сдаться. Но этого не будет. Мы сами хозяева своей судьбы, и только мы имеем право выбирать, как нам жить и как умереть. Мы ни за что не станем ползать в ногах у отвратительных существ, способных сделать этот выстрел. И эти предатели умрут первыми. Я обращаюсь сейчас к ним: ваша смерть, господа, будет стократ тяжелее. Не потому, что мы будем вас пытать, но потому что умрете вы, сознавая свое падение. Мы же погибнем, сознавая, за какую высокую цель сражались!
Внимание, логическая часть стартует через 10 минут!
