Эрн
Пожалуй, ему больше, чем остальным участникам похода, полюбились песни Аламара. Было в них что-то, чего не хватало почти всему, что он слышал в городах и чего маловато было в поющемся в деревушках. В пении хасинда не было ничего нарочитого, искусственного, наверное, так должна была бы звучать сама жизнь, если бы ей позволить прозвучать песней. Это была такая же часть природы, как ветер в листве, птичий щебет на рассвете, голоса зверей в лесной чаще, цветы, трава и... да, теперь уже, наверное, и грифоны.
Старик не знал, доживёт ли до того, чтобы увидеть полёт взрослого красавца-зверя, кто их знает, как долго они растут, да сколько ему самому ещё отмерено, но то, что он хоть немного приложил руку к тому, чтобы хоть кто-то увидел в небе этих величественных созданий, наполняло его душу тихой, умиротворяющей радостью.
Заслышав спор об имени, он высказал своё суждение, согласившись в чём-то как с Грегом, так и с Аламаром:
- Они уже относятся к невылупившимся детёнышам, как к живым, потому каждому и дают имя. Потому что хотят говорить о том чуде, что удалось раздобыть, обсуждать без конца, ждать, надеяться. И как это сделать без имён, когда каждая зверушка бесценна, когда их так немного, а задача стоит снова дать жизнь целому грифоньему племени? Не сухими числами же их обозначать? Не по цвету? Вот и называют. Детям тоже порой заранее имена дают, а родится вместо девчонки, как ожидали, парнишка? Так с женским именем и ходить ему? Нет, подберут другое - только дитя сперва увидеть надо. А то и вовсе назовут каким тихоней, станет расти - огонь, не ребёнок. Не идёт к нему имя, судьбу ломает? Или напротив смиряет, не даёт в пожар перерасти? Настоящее имя должно ладно носиться, как родная кожа подходить... Увидят своих грифонят, может нужное прозвище само выскочит, вместо старого, да на место и пристанет.
Охотник кашлянул. Опять разговорился, который раз за этот поход... Стар, видать становится, стар и болтлив. А может, до того просто давно не с кем было да и не о чем? Может и так. Немало прежних собеседников Эрна смолкло навсегда, и с каждым ушедшим желание вслух выражать свои мысли понемногу убывало.
Лютый упрямо лез туда, где хранились яйца, обогреваемые магами. Его отгоняли, он обиженно скулил и тянулся к ним носом снова. Пришлось следопыту вступиться за друга:
- Пустите вы его. Его нос такого в жизни не чуял, ему новое распознать хочется. Кабы навредить хотел или чем враждебным счёл - иначе бы вёл себя.
В конце концов, полуволку всё же позволили обнюхать грифоньи яйца. Тот долго водил над ними влажным носом, шевеля кожаными ноздрями, а затем улёгся рядом с таким видом, что стало ясно - он будет охранять бесценную находку не менее самоотверженно, чем их прежняя хранительница.
Показалось ли Эрну, что те, кто боялся допускать огромного пса до кладки, теперь посматривают на него с некоторым смущением? А ведь им и своих новых питомцев придётся учиться понимать. Только тогда из них вырастут настоящие боевые товарищи, как... да хоть как его Лютый. Только полуволка не нужно ставить на крыло, а этих придётся. Мамки с отцом у маленьких грифонов нет - показать-разъяснить. Ничего, найдут способ... должны найти.
С этими мыслями охотник понемногу задремал, однако, понадобись что - сходить за добычей или отогнать непрошеного гостя - был готов мигом стряхнуть свою сонливость.