Мафия 009: Побег через Атлантику

[Elli_Pirs]

Майкл Хант. Эпилог.

 

"Возможный саундтрек"

 

После прибытия:

Спойлер

Антилия.
Офицер вышел из своей каюты, после того, как привёл себя в порядок после "общения" с капитаном корабля, взялся поудобнее за свой чемодан, поправил фуражку и широким, уверенным шагом направился к трапу. Спустившись по нему, он увидел среди толпы людей, которых обычно всегда было много на причале в это время суток, девушку, которая уж очень была похожа на Анжелику и Хант резко ускорился, чтобы нагнать её, чтобы... чтобы просто догнать.
- Майкл? - кто-то из толпы рукой остановил офицера, - Куда ты торопишься да при всём параде?
Хант посмотрел на мужчину и наверняка бы послал его куда-нибудь подальше, если бы это не оказался его старый знакомый - Капитан Алистер Свон.
- Свон... Слушай, я тороплюсь, - хотел было отвертеться Майкл, но когда заметил, что девушка пропала из виду, он тяжело вздохнул и продолжил, - Хорошо что ты меня встретил.
- Ну мы же договаривались, что я заеду за тобой. Добро пожаловать в Бразилию! - сказал Алистер, оглянув собеседника, - Хант, с тобой всё в порядке?
- Да-да... - ответил офицер, прикоснувшись указательным и большим пальцем к переносице, - Мне нужно в Британское посольство.
- Что ты там забыл?
- Во время пути на Антилии группировка нацистов попыталась захватить лайнер. Они убили нашего разведчика, Тревора Торнтона, который был уже в отставке. А так же подвергли мою жизнь, жизнь капитана Британского Королевского Флота опасности. Я просто обязан сообщить об этом...       

 

 

Где-то в Рио, отношение к персонажам:

 

Спойлер

Магазин.
Как и обо всём в своей жизни, Хант имел какое-то своё мнение об этой поездке, которую он забудет ещё не долго. Естественно ему было жалко майора Тревора Торнтона, которого хоть Хант и не мог терпеть, но при всём при этом уважал, как одного из немногих, кто мог вести аргументированный спор с офицером. Также он жалел о том, что Мэтью умер слишком рано, ведь Майкл так и не успел повышибать ему все зубы, за такую наглость, которую он совершил... По крайней мере офицер убеждал себя, что причина была именно в этом. Надолго в памяти Майкла останется и Тереза, которую он запомнит по большей части благодаря её вечно гавкающей и всех достающей собаке Мими. Несомненно в памяти капитана останутся и Эмануэль, как самая незаметная девушка из всех, что он встречал, Стивен Роджерс, как воплощение того самого собирательного образа идеального военного, Меган Смит, как одна из самых симпатичных девушек, которые встречались Майклу... Но отдельное место в его жизни стала занимать Анжелика, как  самая красивая и умная, простая, но загадочная, грациозная и неподражаемая девушка... А может она ему казалась самой-самой из-за того, что она была первой девушкой, с которой он не остался на одну ночь, а по настоящему влюбился?

В этот момент Майкл расплачивался с пожилым владельцем уже пятого за сегодня магазина, где он искал, но на этот раз нашёл и успешно купил тот самый граммофон с пластинкой Вагнера, который он обещал Анжелике. Ему упаковали его в небольшой ящик и офицер, тут же передал его курьеру, положив внутрь записку с несколькими словами:

"Я держу свои обещания..."

Лондон. О самом Капитане Ханте.

Спойлер

В небольшой квартире, которая выглядела весьма бедно, но имела отличнейший вид на Темзу, сидели друг напротив друга двое мужчин. 

- Всё отлично, - нарушил тишину Журналист, делая какие-то записи в блокноте, при этом держа в зубах сигарету, - Из этого получится отличная статья, но во время рассказов вы пару раз упоминали о неком капитане... - он вернулся на пару страниц назад, выискивая глазами имя, - капитана Майкла Ханта. 

- Да, - утвердительно кивнув, ответил один из офицеров "Мечты", который лично был знаком с капитаном и прошёл с ним через всю войну, - А что-то не так?

- Вы описывали его достаточно противоречиво... То он чуть ли не герой, командным навыкам которого вся команда была обязана жизнью, то он законченный эгоист, лицемер и хам.

- Всё правильно. Он довольно таки противоречивая личность. Видите ли, он всегда был одним из лучших. Самый умный, самый хитрый, самый догадливый... Именно таких "лучших" и набирают в Королевский Флот, но после этого, когда он получил звание, завёл множество друзей, а также и врагов, то тогда он обнаглел.

- Обнаглел?

- Да... Стал более хамоватым, наглым, эгоистичным... Стал более нынешним собой, а за это ему толком ничего не было, ведь Хантом-наглецом его знали по большей части только те, кто не мог его за это наказать.

- Прям таки не мог?

- Да... Почти. За хамство его и заслали на передовую, хотя до этого он спокойно занимался вербовкой, двигая патриотические речи. Должен признать, что выглядит он действительно, как настоящий офицер. Осанка, правильная речь,  манеры, приятная внешность... Но под этой маской скрывается эгоизм...  

Изменено 24 октября, 2015 пользователем Elli_Pirs

[Энди-с-Лицом]

Исповедь

Эпилог Анжелики Д'Омбре

 

Спойлер

"Антилия", каюта Майкла Ханта, после окончания расследования.

 

Дверь каюты Ханта тихонечко отворилась: ни один скрип не выдал её. Только что они нашли последнего убийцу, который старался помочь им… Капитан позволил Смуде жить, и Анжелика не спорила с этим решением. Сейчас её волновало другое. Сейчас она должна была рассказать. Никогда прежде такого желания не возникало, но капитан Хант… Она всё ещё не желала давать себе отчёт в своих чувствах к нему, но хотя бы рассказать… она должна. После всего, что было, она обязана рассказать.

 

Майкл, лежавший на кровати лицом к стене, резко развернулся, приподнимаясь на локте. В руке у него, кажется, маслянисто блеснул ствол пистолета. Увидев, кто к нему пришёл, он облегчённо спрятал оружие.

 

— Это ты… А я уж подумал…

 

— Возможно, я именно то, о чём ты подумал, — сухо сыронизировала она, беззастенчиво подплывая к кровати. Взгляд прошёлся по комнате. — Дёшево и сердито… И беспорядок, — она уселась на кресло рядом с кроватью. Кресло было не в пример проще тронов, стоявших в её собственной каюте, но даже это не помешало расположиться ей в царственной позе. — Тихо, Майкл Хант. Ничего не говори. Опасности больше нет… той, о которой ты подумал. Есть кое-что другое, — взгляд, старательно избегавший смотреть в серые, казавшиеся чёрными в неверном сумраке каюты, глаза капитана, наконец решился на эту встречу. — Ты говорил, что готов ко всему, Майкл. Но неизвестность пугает… Ты думаешь, что эта неизвестность пугает больше, чем знание. Но это не всегда верно. Иногда бывает иначе. Я расскажу тебе всё… что нужно. И начать… Начну я с того, что до прибытия в Испанию меня звали Ангела Мюллер… Штурмбаннфюрер СС, заместитель главы научного подразделения концентрационного лагеря Бухенвальд Ангела Мюллер.

 

Интерлюдия первая. Ад

Спойлер

Концентрационный лагерь Бухенвальд, недалеко от Веймара, Германия, 16 апреля 1943 года.

 

Штурмшарфюрер СС Генрих Лейде стремительным, уверенным шагом шёл по мрачному коридору главного административного корпуса концлагеря. Взгляд красиво очерченных голубых глаз безразлично скользил по зелёной краске, покрывавшей стены, по многочисленным плакатам и планам, украшавшим крашеный бетон, по серым дверям, встречающимся через равные промежутки. Он не слишком-то любил этот коридор: здесь стояла какая-то странная, давящая атмосфера, поэтому можно было только порадоваться тому, что бывать здесь штурмшарфюреру приходилось нечасто.

 

Остановился он перед очередной дверью, ничем не отличающейся от десятков других. Тем не менее, прежде чем аккуратно постучаться и войти, он пригладил белесые волосы и нервно сглотнул. Бывать в этом кабинете он не любил ещё больше, но сердце, как обычно, яростно билось в груди. Наконец, поборов минутную слабость, унтер-офицер решительно открыл дверь и вошёл в комнату, не дожидаясь разрешения. Впрочем, проходить вглубь рабочего кабинета он не спешил, замерев на пороге и чётко, как на параде, вскинув руку.

 

— Хайль, Гитлер! — своим звонким голосом поздоровался Генрих, глядя куда-то поверх головы хозяина помещения. Хозяйки, если быть совсем точным.

 

— Хайль, — суховато отозвалась девушка, медленно поднимая голову и изучая вошедшего своим безжалостно-холодным взглядом. Она была бесконечно красива, эта арийка в ледяным взглядом. Глаза штурмшарфюрера против воли окинули безупречную фигуру, которую не скрывала даже чёрная форма офицера СС. Было бы большой ошибкой полагать, что красивое лицо остаётся лишь красивым лицом. Две молнии и четыре точки на петлицах выдавали штурмбаннфюрера, а холодного взгляда избегали все, даже комендант лагеря, сам внушавший страх равно заключённым и подчинённым.

 

— Штурмбаннфюрер, доктор Зальц просил передать, что всё готово. Операция должна начаться уже через полчаса. Он также просил передать, что на операции будет присутствовать важная делегация из Берлина, возглавляемая бригадефюрером…

 

— Благодарю, штурмшарфюрер, — перебила она его, опуская глаза к бумагам. — Подождите за дверью, я сейчас буду. Генрих сглотнул, вновь вскинул руку и молча вышел. Ослушаться ему даже мысли в голову не пришло — и далеко не потому, что звание у неё было намного выше. Просто ослушаться её не смел никто. Ждать пришлось недолго: спустя минуту из-за двери показалась и она сама во всём великолепии, рывком захлопнув деревянную створку и дежурным движением закрывая её на замок.

 

До «операционной», как все называли эту комнату, идти было довольно долго, но он не проронил ни слова, хотя взгляд то и дело возвращался к правильным чертам её арийского лица. Если бы не этот взгляд… Что-то подобное читалось во взгляде почти любого из числа работников Бухенвальда, но у неё это усиливалось многократно. Он оторвался от ненужных мыслей. Они стояли на пороге большой чистой комнаты, сверкавшей светом сильных электрических ламп, который преломлялся в бесчисленных колбах, сосудах, ретортах, играл на хромированных инструментах, скальпелях, пинцетах, шприцах… Здесь витал постоянный запах спирта, формалина и чего-то ещё, неприятная эта смесь проникала в нос и ввинчивалась в разум, рисую там своими парами картины, которые спустя минуту предстояло увидеть наяву. С десяток людей в белых халатах, из-под которых проглядывала чёрная форма, и фуражках столпились у стены, а полдюжины специалистов колдовали над столом с инструментами. Двое дюжих санитаров с автоматами надзирали за тремя заключёнными: худыми, согбенными фигурами, казавшимися тенями в этой яркой комнате. От толпы у стола отделилась тощая личность с ввалившимися глазами — доктор Зальц больше походил на подопытного, чем на доктора.

 

— А, фройлен Мюллер, мы вас уже заждались, — трескучим голосом поприветствовал он девушку, даже не взглянув в сторону Генриха. — Операция вот-вот начнётся, быстрее одевайте халат. Господа, — он развернулся к сгрудившимся у стенки офицерам, — сегодня я имею честь продемонстрировать вам передовую операцию по вживлению в организм особым образом модифицированных раковых клеток, что позволит сделать скачок в области изучения рака и способов борьбы с ними… Мне будет помогать моя ассистентка, штурмбаннфюрер фройлен Мюллер…

 

— Он ведь не выдержал, этот бригадефюрер, — безразлично продолжала Анжелика, глядя куда-то в потолок. — До конца операции он не пожелал остаться. Для большей наглядности всё демонстрировалось почти без наркоза… Но они даже не кричали. Сил не оставалось. Перед операцией их не кормили неделю, давали только воду. Это было необходимо, чтобы очистить организм. К тому моменту, как скальпель врезался в плоть, они были уже трупами, в них не оставалось ничего человеческого… А потом, спустя примерно неделю после операции, они умирали окончательно. От рака и истощения. Тела сжигали, кладбище было слишком большой роскошью. Крематории дымили круглосуточно, тела к ним везли постоянно: большая часть не могла ходить. Но самое страшное — когда сжигали детей. Они тоже уже не кричали, не плакали, не сопротивлялись: жизнь покидала их задолго до сжигания, покидала вместе с кровью, которую выкачивали литрами для немецких солдат. В сорок первом я заведовала лабораторией по переливанию крови и видела всё. Заходили туда живые, плачущие дети, а выходили живые трупы. И так день за днём… Их никто не считал, никто не учитывал… Какое досадное упущение немецкой педантичности. Какая грубая ирония: я не знаю, кровью скольки людей запачканы эти руки. Про человека говорят: «У него руки по локоть в крови». Я погрузилась в это багровое море с головой, Майкл. «Каждому своё»… Так было написано на воротах в ад. Я вошла в ад уже очень давно, я помню первых узников Бухенвальда, Майкл. Помню, как его открывали, помню… Помню слишком много, так что понимаю: начинаю забывать то, что не следует изгонять из памяти. Это был ад. Но до того… До того было чистилище. Моё настоящее имя, действительно настоящее, то, что было при рождении… Виктория Ураганова. Майор Первого Управления Народного комиссариата государственной безопасности СССР. В сложившихся обстоятельствах… с приставкой «экс»…

 

Интерлюдия вторая. Чистилище

Спойлер

Бутырский следственный изолятор, Москва, СССР, 21 декабря 1929 года.

 

— Итак, — чёрная папка легла на обшарпанный стол с сухим шлепком. Человек, хозяин папки, учелся за колченогий стул, не глядя на собеседницу. Одинокая лампочка покачивалась в полутора метрах от холодной поверхности стола, заливая небольшую комнату неверным, болезненно-жёлтым светом. На выкрашенных облупившейся краской стенах плясали неверные тени, придававшие обстановке почти мистический вид. В зарешёченном окне у самого потолка виднелся тонкий серп луны и колкие звёзды. Из окна веяло холодом, так что человек поплотнее запахнул своё пальто. От каждого его слова в воздухе повисало облачко пара. — Гражданка Ураганова, Виктория Павловна, тысяча девятьсот одиннадцатого года рождения… Родители — Ураганов Павел Витольдович и Ураганова Екатерина Архиповна… Два года назад, не так ли? — ответа он не ждал, тут же продолжив. — Проживаете по адресу улица 11-я Парковая, дом 54, квартира 14… Не замужем… Я нигде не ошибся? — он впервые посмотрел на неё.

 

Его собеседница представляла собой жалкое зрелище: лицо было одним сплошным кровоподтёком, глубокие карие глаза заплыли, нос, похоже, был сломан, из него сочилась кровь; худые руки были стянуты за спинкой массивными стальными наручниками, глубоко врезавшимися в тонкие запястья. Руки тоже были покрыты лиловыми синяками, уродовавшими некогда гладкую кожу. Серое рубище, заменявшее одежду, не спасало от холода — зима в этом году выдалась не самая тёплая, а в застенках Бутырки даже летом не бывало тепло. Чтобы поднять голову и заглянуть в глаза следователю, ей потребовалось огромное усилие, за которое пришлось заплатить новым взрывом боли во всём измочаленном теле.

 

— Нет, — хрипло выдохнула она. Простое слово отозвалось новой болью — теперь в разбитых губах. Оставалось удивляться, что не пострадали ровные зубы, претендовавшие на красоту — если не обращать внимание на то, что чистили их очень давно.

 

— Вашего отца приговорили к высшей мере наказания приговором суда за номером 13759 за противодействие делу революции, ведение подрывной деятельности, шпионаж и подготовку терракта. Приговор был приведён в исполнение… Впрочем, фамилии можно опустить. Мать была убита при задержании отца за попытку сопротивления следователям НКВД при исполнении. Очень интересно, — он откинулся на спинку стула, сверля избитую узницу своим ничего не выражающим взглядом. — А вам был дан второй шанс… Исправиться перед родиной и стать достойным гражданином Советского Союза. Который, шанс, вы предпочли потратить… на убийство. Ай-яй-яй, гражданка Ураганова, как не стыдно. Ведь ваш отец был врагом народа, врагом революции, врагом всех трудящихся… Вы должны это понимать, вы ведь не глупый человек. И вот, после всего доверия, вам оказанного, вы идёте и убиваете… Да ещё кого! Следователя НКВД! — в голосе прорезался трагизм, но взгляд оставался холоднее зимней ночи. — Это, простите меня, совершенно ни в какие ворота не идёт. Но! Мы не в праве в такое трудное время разбрасываться ценными людьми, которые ещё могут принести пользу отечеству. Поэтому приговор вам вынесут совершенно не тот, на который вы рассчитываете, — он резко наклонился вперёд, притягивая взгляд Виктории. — Вы ещё можете послужить нам…

 

— Пять лет меня готовили в особом лагере НКВД под Вологдой. Пять лет тренировок. Таких как я, забитых, униженных, никого не интересующих курсантов было шесть десятков. До конца учёбы добралась всего дюжина. Учёбы… Это было намного хуже. Нас поднимали в четыре утра, и начинались занятия. Сначала физподготовка, всегда на улице, в любую погоду… Можешь себе представить, что значит бегать кросс десять километров в лёгкой одежде на сорокаградусном морозе? Нет, Майкл, не можешь. Потом завтрак и обучение всему, что должен знать разведчик. Не только теории разведывательной деятельности… В первую очередь языки. Кроме русского, который я, кажется, забыла, меня выучили немецкому и французскому в совершенстве, английскому — в степени, достаточной для общения. Испанскому — фрагментами. Я могу легко сойти за уроженку северной Франции или Баварии. Даже немцы зачастую не распознавали акцента. Потом нас учили быть культурными людьми. Всё, что должен знать образованный и начитанный европеец — и даже больше. После обеда — опять час учёбы, а потом занятия на полигоне. Боевые искусства. Стрельба из всего, от рогатки до миномёта. Сапёрное дело. Навыки выживания. Ориентирование на местности. Если я заблужусь в тайге с сапёрной лопаткой, я выживу. Я знаю это точно, испытания подобного рода у нас были. Тех, кто не выдерживал — а таких было много — увозили, и мы никогда их больше не видели. Через пять лет мы стали идеальными машинами для убийства, идеальными разведчиками… В тридцать четвёртом меня отправили в Германию. Я прошла путь от шутце СС до штурмбаннфюрера. У меня была идеальная легенда, я была самой настоящей истинной арийкой. Всю войну я добывала сведения для столь нелюбимой тобой советской разведки. И вот что странно… Я ненавижу Советы, но я патриотка России… Это всё было ради России, а не для кого-то ещё. Даже после войны… Слишком много тайн Рейха оказалось вне досягаемости спецслужб союзников. Нацисты смогли вывезти на удивление много. В частности, чертежи «оружия возмездия». Эти чертежи не давали покоя всем в высоких кабинетах. Так как я продолжала свою работу в Германии, добыть их предстояло мне…

 

Интерлюдия третья. Билет в рай

Спойлер

Конспиративная квартира где-то в Берлине, Германия, 20 августа 1945 года.

 

— Ты вошла в группу, отлично. Но нам нужны все документы, а не только их часть. Придётся ехать с группой, — связной говорил быстро, почти не делая паузы между словами. Для неё, успевшей подзабыть родной язык, понимать эту скороговорку было трудновато, но она ничем этого не выдавала. Они, видимо, по-прежнему видели в ней забитую заключённую Бутырской тюрьмы… Иногда высшие чины проявляли непозволительную глупость и халатность.

 

— Я не могу уехать из Берлина сейчас, — медленно подбирая слова, возразила она. — Местное фашистское подполье всё ещё требует присмотра… Они знают и могут слишком много.

 

— Чертежи важнее, — нетерпеливо рявкнул собеседник, повышая голос, но тут же взял себя в руки. — Ставка полагает, что сейчас для нас самое важное — чертежи. Они не должны попасть в Южную Америку — там слишком много бежавших фашистов, слишком много денег Рейха, которые могут быть пущены на безумный план создания этого их «оружия возмездия». За местным подпольем и без тебя есть кому следить. А по нашим сведениям, они ни на что не способны. А вот чертежи — способны. К тому же, за ними охотятся американцы и англичане. Мы не можем позволить им завладеть чертежами! Достаточно того, что американцы уже владеют атомной бомбой! Поэтому ты едешь. Легенда следующая: ты изобразишь француженку, имя — Анжелика Д’Омбре…

 

— Вы серьёзно? — она изогнула бровь. — Вот прямо так? Мадемуазель Тайна*? А ничего более оригинального придумать вы не могли? Или там сразу прописать в паспорте звание…

 

— Не паясничай, — прошипел связной, подаваясь вперёд. — Паспорт и другие документы готовы, — он не глядя толкнул толстую папку. — Детали узнаешь сама. Предположительно, группа отправится в ближайший месяц из Испании, скорее всего, из Валенсии. Но это точно узнаешь уже у фашистов, ты же входишь в банду. И помни, чертежи — вот твоя задача…

 

* Фр. “ombre” — секрет, тайна.

 

— Моей задачей было не спасать кого-то, а добыть чертежи. С этой точки зрения мне было бы намного удобней позволить нацистам захватить корабль. Но… Решение я приняла ещё до отплытия, до Валенсии. Я прекрасно понимаю, чем должна была закончиться моя последняя миссия. Поскольку я должна была лично доставить всю информацию в Союз, обратно за границу дороги бы не было. Причём на пенсию и почёт я могла бы не рассчитывать — меня бы упекли и за старые грехи, и просто за то, что слишком много знаю. Я решила не выполнять это задание. Когда они решили захватить корабль, я помогла команде. Я до последнего выжидала удобный момент… А когда он настал, я предала нашего командира. Я больше никогда не вернусь на родину. Чертежи уничтожены, и мне кажется, так будет лучше для всех. Что же до возможной охоты на меня… Они меня недооценивают, это я поняла давно. Что ж, придётся их удивить…

 

Она замолчала. Небо в окне слегка посерело у самого горизонта — рассказ занял почти всю ночь. Волны по-прежнему бились о борт корабля, рождая всё новые и новые аккорды своей вечной симфонии. Острые искринки звёзд всё ещё не желали покидать небо, хотя с каждой минутой их бледный свет будто передавался бледнеющей полоске, рождающей солнечный диск. Анжелика молча вглядывалась в этот чарующий горизонт, манящий и холодный. Каждое слово, сказанное в этой комнате, вызывало череду образов, которым не было конца, которые нестройными рядами проходили перед мысленным взором. Каждый — раскалённая игла в сердце, охладевшем даже к боли.

 

— Вроде всё, Майкл. Я убивала, крала, обманывала, предавала, подставляла, лукавила, оставалась бездушной, проходила мимо… Я видела столько страданий, сколько не перенести никому. Я хотела бы сохранить человечность и вынести что-то доброе, понять что-то высокое… У меня не получилось. Теперь ты должен понять, почему… я забыла всё то, что ты хотел бы во мне увидеть. Спасибо, что выслушал, — она повернулась к Ханту и посмотрела ему в глаза. — У меня ещё не было такой исповеди…

 

Постскриптум. Полёт валькирий

Спойлер

Где-то в Рио-де-Жанейро, Бразилия, спустя несколько дней после прибытия.

 

Бразилия жила по своим законам. Пусть Европа едва оправлялась после войны, пусть не затихли в ушах людей разрывы и звук падающих снарядов, пусть слишком ярки воспоминания о стрёкоте пулемётов и тявканье автоматов, пусть воронки от бомбёжек покрывают израненный лик древних городов — город карнавалов, Рио-де-Жанейро, живёт карнавалом. Любой большой город напоминает муравейник, но Рио в этом отношении может похвастаться какой-то уникальной атмосферой, яркой, многоцветной, возбуждённой, готовой пуститься в пляс. Кажется, что лица людей носят странный отпечаток праздника. Невозможно удержаться от улыбки в этом городе, невозможно не откликнуться на аккорды сальсы, вечно звучащие в его шуме.

 

Майкл Хант вошёл в снятую на первое время квартиру пружинистым, бодрым шагом, насвистывая какую-то бодрую мелодию. Настроение у него было более чем прекрасное: в Рио находились его боевые товарищи, с которыми удалось сойтись и как следует отпраздновать встречу. Правда, на спиртное он не налегал, сам себе объясняя это тем, что давно пора сокращать количество этилового спирта и его производных в жизни, поскольку это вредит здоровью. Стоило ему ступить на порог, как капитан замер. Из комнаты, прорываясь сквозь тонкую щель между косяком и дверью, неслись слегка хриплые звуки Вагнера. Сердце капитана на этих звуках дало пару сбоев. Боясь поверить в очевидное, он медленно шагнул к двери и толкнул её.

 

Игла патефона, стоявшего в квартире Ханта, мерно скользила по чёрной глади пластинки, извлекая из винила гордые звуки симфонического оркестра. Рядом, в продавленном кресле, боком к двери, сидела Анжелика, откинувшись на спинку, прикрыв глаза и, кажется, не замечая ничего вокруг. Бразильское солнце падало на неё, подсвечивая кожу. Она вся было будто окружена золотистым ореолом.

 

— Я не стала тащить сюда ещё и граммофон… — вдруг произнесла она, не открывая глаз. — Но я, кажется, вспомнила… всё, — она открыла глаза. Тёплые, лучистые, полные счастья глаза.

 

Спойлер

https://youtu.be/iE6MhlrLgb0

[Синяя_Бузина]

Эпилог

Спойлер

Он в последний раз оглядел аккуратно убранное помещение каюты. Одноместная кровать ровно застелена, полотенца сложены, а верхние светильники выключены. Из щели приоткрытой двери проникал из коридора свет, отбрасывая светлую линию на спину неподвижной фигуры. Его собственные вещи были убраны назад в старый чемодан. Книги, что скрашивали время проведённое на плавучей тюрьме в окружении реваншистов безумной идеологии, плотно перевязанные бечёвкой покоились на самом дне.

 

Кажется, всё.

 

Щелчок замочного механизма, когда ключ с номером 414 на брелке повернулся в скважине. Он глубоко вздохнул, надел привычную рыбацкую шляпу, перехватил покрепче ручку чемодана и чуть шаркающей походкой зашагал к выходу с третьей палубы. Не следовало больше здесь задерживаться, только что они достигли берегов Бразилии.

 

Было время подумать о произошедшем.

 

Вероятно, неладное почудилось ещё до отплытия из Валенсии, в день, когда отчего-то знакомым показалось лицо Отто Вебера. Не сразу соотнес он увиденное с материалами старых донесений. Потом стало уже слишком поздно. Океан отрезал путь к спасению.

Как нельзя кстати пригодился тогда опыт службы в дефензиве Польской Республики. Занятие это чем-то всегда напоминало его излюбленную рыбалку: бросить прикормку, надеть нужную снасть, закинуть поплавок в заросли близ берега и ждать, покуда рыба не клюнет. Если очень повезёт, то быть к обеду щуке. При этом важно не шуметь, резкие звуки могут спугнуть умную рыбу, вынудив залечь на дно. А зазеваешься - в последний миг ускользнёт прямо из твоих рук.

И, казалось, сама судьба предоставила беглому старому шпиону шанс поквитаться с извергами, разрушившими его прежнюю жизнь. И страну, когда-то такой кровью обретшую свободу, а нынче вновь ставшей предметом торга.

К несчастью, из-за скудости имевшихся данных в процессе работы им по ошибке были убиты двое невиновных. Результат неудовлетворительный, но порой неизбежный. Жалеть ему было не о чем, ведь погибшие своей жертвой в конце концов привели-таки его к цели. Так, по крайней мере, он не переставал повторять себе сам.

 

Самое страшное уже позади...

 

Юзеф Смуда умер в нищете в американском городе Чикаго спустя три года после событий на "Антилии", ему было 68 лет.

Спойлер

Изменено 25 октября, 2015 пользователем Синяя_Бузина

[ProfessorSeverus]

Отто Вебер

(оберштурмбаннфюрер СС Отто Эрхард фон Вернер)

 

Эпилог

 

Звезды вверху, звезды внизу в воде.
"Мы плывем по небу..."
Снизу доносились голоса. Отто опустился на палубный настил, облокотившись спиной о фальшборт. Достал блокнот, карандаш. Писать было некуда и некому. Грифель хаотично гулял по листу.
- Титаник нашел свой айсберг, - Отто криво усмехнулся и опять уткнулся в листок бумаги.
Сожжена любовь, рухнули идеалы.
***
- Отто, сын, познакомься с герром Канарисом.
Мальчик протягивает руку невысокому офицеру с пронзительным взглядом голубых глаз и бежит опять по своим наиважнейшим делам.
***
Присяга. Строй, стяги, парадный мундир.
- Я клянусь в верности Конституции германского государства и моей родной стране...
***

Лик Девы Марии, звуки органа, парадный мундир...

- Я беру тебя в жены, Эмма , чтобы быть с тобой всегда, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, в радости и в печали, с этого дня до тех пор, пока смерть не разлучит нас.
***

Крепость Свинемюнде.
- Герр комендант...
Тот же пронзительный взгляд капитана первого ранга Канариса.
- Жаль барон не видит своего сына, он гордился бы тобой, Отто.
***
Снова присяги, присяги... цепь, которую нельзя прервать.
- Я приношу перед Богом эту священную присягу в том, что я буду беспрекословно повиноваться верховному главнокомандующему вермахта, вождю немецкого государства и народа Адольфу Гитлеру...
***
Карандаш все скользил и скользил по бумаге.
Пустота. Ожидание хуже смерти, но что может быть хуже ожидания самой смерти. Отто встал.
Все так же доносились голоса снизу. Все так же корабль плыл среди звезд.
Es fällt ein Stern herunter
Aus seiner funkelnden Höh’;
Das ist der Stern der Liebe,
Den ich dort fallen seh’.

Es fallen vom Apfelbaume
Der weißen Blätter viel;
Es kommen die neckenden Lüfte,
Und treiben damit ihr Spiel.
Es singt der Schwan im Weiher,
Und rudert auf und ab,
Und immer leiser singend,
Taucht er in’s Fluthengrab.

Es ist so still und so dunkel!
Verweht ist Blatt und Blüth’,
Der Stern ist knisternd zerstoben,
Verklungen das Schwanenlied.

Спойлер

Падает звёздочка с неба,
С яркой своей высоты…
Долго ли, звёздочка счастья,
В небе мне теплилась ты?

С яблони цвет облетает,
Падает лист за листом;
Буйно их ветер осенний
По полю носит кругом.

Лебедь запел свою песню…
Тихо прудом он плывёт.
Песня всё глуше и глуше…
С песней и сам он умрёт.

Грустно, темно!.. Ни листочка
Нет уж на ветках нагих…
Вот и звезда золотая
Гаснет… и лебедь затих.
(Генрих Гейне, перевод М.Л.Михайлов)

Медленно всплывали в памяти строки стихотворения, как будто выбирая еще немного времени, отсрочивая последний миг.
- Der Stern ist knisternd zerstoben, Verklungen das Schwanenlied, - повторил тихо Отто, посмотрел на исчерканный листок и смял. Голоса внизу стихли, - Der Stern ist knisternd zerstoben, Verklungen das Schwanenlied...
Сердце билось в страхе ожидания. Да, страшно.
Веббер развернул смятый листок, еще раз посмотрел, аккуратно сложил из него самолетик. Где-то у выхода с палубы послышались тяжелые шаги.

Спойлер

- Schickse!* - Отто отправил в полет самолетик. Шаги приближались.
— Ткач, не ожидал, что это будешь ты. Это был сын моего друга, ты знал?

 

------------------------------------------------

* Сука! (мягко выражаясь)

Изменено 26 октября, 2015 пользователем ProfessorSeverus

[First Contact]

— ..Она спала, а кто-то сделал так, чтобы она уже никогда не проснулась, — сделал вывод капитан, принимаясь осматривать вещи девушки.
Все, что удалось найти — это несколько писем и портрет девочки лет шести. Одно из писем было с той же шифровкой, что записка, которую Агэпето вырвал у Отто.
— Значит, девушка работала вместе с нацистами, — высказал Диего мысли вслух. — Внешность и правда обманчива, хех.
Но больше всего его заинтересовало другое письмо, написанное на итальянском языке. Капитан тут же прочитал его, только сделал это более внимательно, чем с посланиями Гражины и Меган.
— Что там? — с любопытством спросил Фернандо, попытавшись заглянуть через плечо.
Ривьера не ответил, сложил письмо и, взяв портрет девочки, вышел из каюты. Больше здесь было делать нечего.

 

 

Эпилог Адель Сандерс

 

Спойлер

Неизвестно, перечитывал ли Диего это письмо позже. Пытался ли узнать судьбу девочки, смотрящей с фотографии большими любопытными глазами котёнка. Судя по фото, глаза были светлыми, в отличие от её матери, чей тёмный, насмешливый и дразнящий кошачий взгляд капитан вспоминал ещё какое-то время.. а может быть и нет. В конце концов, на «Антилии» происходило так много событий, да и мало ли красивых женщин встречал капитан за свою жизнь, чтобы вспоминать именно эту.

 

«Маленькая моя, милая Орнелла. Я знаю, что никогда не отошлю это письмо. Как не отослала ни одно из них. Я ещё думала, что всё таки сделаю это, поначалу.. Но потом поняла, что просто играю сама с собой — притворяюсь, что пишу тебе.. пока пишу. Потом я храню письмо, хотя это глупо и неосмотрительно. А потом мне опять хочется написать тебе, я рву предыдущее и пишу снова, обманывая себя, что ты однажды всё это прочтёшь.. Хотя ничего, кроме разочарования и боли, тебе это бы не принесло. Всё должно остаться, как есть. Ведь даже твои тётки не знают правды и, когда ты подрастёшь, расскажут, что я погибла. Может быть даже они станут рассказывать, что я состояла в Сопротивлении и участвовала в организации того взрыва в немецком штабе.. может быть они даже будут в это верить, почему бы нет. Твой папа, а он был очень умный, говорил, что победителям потом обязательно будут нужны герои.. нет, он говорил «выжившим». Выжившим будут нужны герои и красивые истории, чтобы не вспоминать, как всё было на самом деле — хотя бы какое-то время.

 

Я пишу безобразно, прости, мой голубоглазый цветочек. Я столько написала этих писем, первые были ещё куда ни шло, а теперь, когда я берусь за ручку, я словно с головой погружаюсь в мутную воду — не могу понять, где верх, где низ, на память приходит всё сразу, и нет никакой возможности плыть неторопливо и красиво.. И я не знаю, куда плыть, не знаю, что именно я хочу сказать тебе.

 

Я не состояла в Сопротивлении, и когда хорошенько бабахнуло, и здание офицерского штаба развалилось, как песочный замок, меня там не было, хотя до конца рабочего дня было ещё далеко. Я работала там машинисткой и должна была быть на рабочем месте, поэтому-то меня и внесли в список погибших. Но меня там не было.

 

Знаешь, очень многие женщины беременели от немцев, и не все избавлялись от этих детей. Этим детям — они немного помладше тебя — предстоит прожить жизнь, зная или подозревая, что ею они обязаны какому-то нацисту. Я тоже обязана жизнью нацисту: мой любовник, Ульрих, ничего не объясняя, велел мне немедленно уйти — за десять минут до того, как там всё подлетело на воздух. Я до сих пор иногда задумываюсь, почему он это сделал. Он что-то знал заранее, потому что был бледен, как мел.. у него была такая светлая, безупречная кожа, и на людях вечно неподвижное, холодное лицо, и он показался мне покойником, когда подошёл к моему столу, якобы отдать какие-то бумаги в перепечатку. «Оставь все вещи, уходи как можно скорей и.. исчезни из Рима», - сказал он мне так быстро и с таким неожиданно сильным немецким акцентом, что я едва разобрала его слова в трескотне пишущих машинок.

 

Я до сих пор иногда думаю, может ли быть такое, что Ульрих, офицер СС, спас меня. Что из всех вариантов, что были у него в эти несколько минут до взрыва, о котором он почему-то знал или, может быть, откуда-то узнал в тот момент, он предпочёл спуститься в зал к машинисткам и велеть мне уйти. Он был немного странный и любил разговаривать в постели, и часто говорил мне о своём безупречном арийском происхождении, словно это должно было что-то объяснить или, может быть, извинить. И как будто это не было видно с любого римского холма: у него были чуть вьющиеся волосы, такие светлые, что казались седыми, и глаза бесцветные и прозрачные, словно лёд. Ульрих был самым красивым мужчиной, которого я встречала. И самым лучшим любовником, что у меня был. Когда мне снится постель с мужчиной, мне снится он. Не знаю, смог бы кто-нибудь понять меня? Может, кто-то из тех, кто смотрит на себя в зеркало только благодаря тому, что белокурый нацист изнасиловал его мать.. или она легла с ним добровольно.

 

Твои тётки наверняка запишут меня в Сопротивление, Орнелла. Тем более мне пришлось намекать об этом разным людям, которые помогли мне выбраться из Рима. Но я хочу, чтобы ты знала, я никогда не делала ничего против немцев. Как и большинство людей, окружавших меня тогда. И раньше.

 

Когда ты будешь гулять по римским улицам, смотри в лица идущих мимо людей, тех, что постарше тебя — вряд ли ты увидишь кого-то, кто не ликовал, когда Эфиопия стала итальянской. Вряд ли ты встретишь того, кто не рукоплескал, когда дуче¹ сказал, что вместе с Германией мы пойдём до конца.

 

Не думай, Орнелла, что твоя мать настолько умна, что сама не ликовала, не рукоплескала или вообще много думала о таких вещах. Я вообще не задумывалась ни о чём таком. Это всё твой папа. Он был историком. Американцем, помешанным на Италии. И на мне. Я думаю, это как-то сливалось у него в голове, и когда мы как ненормальные занимались любовью, мне иногда приходило в голову, что я отдуваюсь за всю Священную Римскую Империю.

 

Он приехал в Рим в тридцать третьем, когда считалось, что Америка рухнула в полный хаос — мне теперь сложно считать полным хаосом что-то, что не сопровождается бомбардировками и расстрелами на улицах, но в тридцать третьем, когда Италия испытывала триумфальный подъём, и вся Европа восхищалась ею, в Америке не работал ни один банк и каждый четвёртый или даже третий был безработным. Фермеры бежали в города, потому что им казалось, что выжить там будет легче. Горожане бежали к земле, чтобы вырастить на ней еду. А Юджин Сандерс, твой папа, хотел спокойно читать книжки на итальянском и не слышать, как они сталкиваются, стукаясь лбами. Я хохотала над этой фразой до упаду, поэтому так хорошо её запомнила.

 

Он говорил на итальянском, будто вырос со мной по соседству. Но почему-то сразу, едва мы познакомились, начал учить меня английскому. Он ругал меня за мой чудовищный акцент, за огромный, древний и грубый, как развалины Колизея, акцент.. так он говорил, а глаза его светились бездонной нежностью, и он целовал мои непослушные бездарные губы, заставляя повторять английские фразы снова и снова..

 

Он учил меня английскому языку, а ещё он высказывал мне всё, что думает о происходящем в Италии.. и с Италией. Когда в тридцать четвёртом в Монтрё прошёл всеевропейский фашистский конгресс, где Муссолини чествовали, как великого лидера современности, твой папа сказал нечто, что глубоко обидело меня, итальянку, и мы с ним чуть не поссорились. «Вы не можете иначе, в самом паршивом итальянском сапожнике сидит властелин мира, наследник Империи. Но Европа не понимает, что делает, восхищаясь «сильной рукой» дуче и рукоплеща идее объединения под фасциями ради спасения цивилизации.» Ты даже представить себе не можешь, какой страшной, преступной ересью прозвучали его слова.. Но, наверное, я сама была еретичкой и любила этого американца немного больше, чем Муссолини и Великую Италию, поэтому мы не расстались, и я продолжала слушать его рассуждения, часто мне непонятные, и слишком отвлечённые и безоценочные, чтобы я не радовалась нашим военным победам или тому, что через несколько лет германские нацисты стали нашими друзьями и союзниками, вместе с которыми мы должны были установить новый справедливый порядок в мире. И знаешь что? Ведь почти двадцать лет нам, сначала Италии, потом Италии и Германии вместе, никто не мешал.

 

И когда уже началась большая война, мы воспринимали её с воодушевлением. Великая Италия вступает в войну, чтобы победить, как и положено великой стране. Мы все испытывали такой подъём патриотических чувств, что нам совсем не было дела до того, что вооружение нашей армии не изменилось со времён маленькой победоносной войны, в результате которой Эфиопия стала нашей — частью Итальянской Империи, возрождающейся прямо на глазах, наполненных слезами восторга и гордости.

 

Но позже какие-то греки, от которых никто не ждал сопротивления, раз за разом показывали нам зубы. А ещё позже нам стало нечего есть, и наша армия оказывалась раз за разом бита. Наши германские друзья конечно, вмешались. Но уже после того, как мы капитулировали. И когда они освободили от союзнических войск Италию.. не всю, но в том числе Рим, а значит — Италию, освобождение как-то само собой превратилось в оккупацию: здесь было столько голодных, нищих людей, уже не помышлявших ни о каком мировом господстве, что на роль соратников мы больше не годились.

 

Всего этого твой папа не увидел. Он много чего не увидел, но когда я слушала про то, как итальянки — матери бок о бок с дочерьми — неподвижно сидели рядком, сложив тощие руки на тощих коленках, и молча предлагали солдатам союзнических войск делать с собой всё, что им только будет угодно, за лишнюю банку американской тушёнки.. или когда видела своими глазами, как они так же сидели, предлагая своё тело немцам.. любому, у кого была еда, его слова крутились в моей голове, как патефонная пластинка.

 

Твой папа говорил, что пройдёт сто лет, прежде чем люди смогут узнать всю правду о том, что происходило. Смогут, то есть сами захотят и действительно искренне постараются это сделать. Под людьми он имел в виду «человечество», конечно. Твой папа ведь был очень умным, Орнелла, мой цветочек. Очень умным и совершеннейшим дураком — так часто бывает с мужчинами, как я поняла за свою жизнь. Он, мне кажется, так ясно видел огромные исторические процессы, словно сидел на божьем плече, он рассуждал о целых народах, веках и тысячелетиях, но при этом вёл себя так, будто сам был лишь бесплотной неуязвимой тенью, и всё происходящее вокруг его совершенно не касалось.. не могло коснуться. Он был на удивление беспечен. Поэтому появилась на свете ты, и поэтому его зарезали, когда тебе едва исполнилось четыре: какой-то человек, как потом мне пытались объяснить — солдат, неизвестно как вернувшийся из Ливии, услышал английскую речь, хотя я тысячу раз умоляла Юджина не говорить со мной по-английски на улице. У того солдата не хватало пальцев на руке, и он несколько раз ронял нож и подбирал его снова, и резал, резал, хотя ведь горло твоему отцу он перерезал первым делом. Он орал "проклятый Томми²", а я всё думала "это ошибка, он же не Томми, он Юджин, Юджин Сандерс".

 

Это было в сорок первом году. И незадолго до своей смерти твой отец сказал, что мы проиграем эту войну, и вряд ли её выиграет Германия. Но гораздо больше его интересовало, что будет после, словно сам вопрос с поражением был для него решённым. Он говорил, что окончание войны ещё не означает наступления мира — территории, которые занимает то одна сторона, то другая, обречены на долгую кровь, ведь бок о бок окажутся те, кто держался «правильной» стороны, то есть стороны победителей, и другие. Которых неминуемо постигнет кара за поддержку стороны проигравшей. Особенно, говорил он задумчиво, если проиграет нападающая сторона. Особенно, если она была безжалостна.

 

Когда в сорок третьем году я увидела надпись на одном из полуразрушенных фасадов: "У нас осталось лишь два священных слова: Любовь и Месть", а Ульрих, увлекавшийся фотографией, показал мне снимки разрушенной Варшавы, товарных вагонов, забитых людьми и.. там было много разных снимков, Орнелла.. тогда я поняла, что мне лучше умереть, чем дожить до поражения гитлеровской армии. Об Италии к тому времени думать было нечего, она была не более, чем практически бесполезным и ничего не решающим придатком Германии. Поздно было думать и о том, чтобы примкнуть к Сопротивлению — никто бы не поверил в искренность нацистской подстилки, тем более, что никакой искренности и не было. Всё, что волновало меня тогда, это ты. Как и сейчас.

 

Вскоре после гибели Юджина в сорок первом я отправила тебя в деревню к тёткам. Теперь мне нужно было работать, а ты была слишком болезненным и нежным ребёнком, чтобы оставлять тебя одну на весь день. Или на всю ночь. Это зависело от того, какая именно возможность заработать подворачивалась. Нет, Орнелла, твоя мама не стала проституткой. Мистер Юджин Сандерс был богат, образован и прекрасно воспитан, профессор и профессорский сын, он научил меня не только английскому языку, но и умению подавать себя настоящей аристократкой. Я стала «мадам». Администратором сети армейских борделей, если так будет понятнее. Это произошло не сразу. Уже отправив тебя с надёжным человеком в деревню (он привёз мне обратно письмо от твоих тёток, полное ругательств за лишний рот, но доказывающее, что надёжный человек довёз тебя до места), я какое-то время ещё пыталась работать так, чтобы об этом можно было рассказать тебе при встрече.. когда-нибудь. Но таких как я — одиноких, ищущих любую работу женщин — было слишком много. На всех постепенно начинало не хватать ни работы, ни еды.

 

На самом деле, ты даже не представляешь, какой удачей для молодой девушки было оказаться в армейском борделе. Особенно в офицерском, конечно, но это уже было удачей необыкновенной. Те, кому в течение следующей пары лет я была вынуждена по той или иной причине отказать в месте, либо валялись у меня в ногах, либо набрасывались с кулаками и проклятиями.. мало кто просто молча уходил. Работа в одном из борделей, расквартированных везде, где находились наши войска, означала еду. Еду каждый день. Она означала отсутствие голода.

 

Когда есть голод — не существует ничего больше. Ни совести. Ни стыда. Ни любви. Ни Бога. Всё это возвращается потом, когда уходит голод. И тогда, чтобы жить дальше, остаётся только всё забыть.

 

На грузовике, в сопровождении нескольких солдат, я развозила девушек по местам их работы. Наша армия растянулась, я проехала и Италию, и Грецию, наконец-то поверженную к тому времени — с помощью наших германских союзников в этой войне, которую, ты помнишь, мы начали, претендуя на мировое величие.

 

Я вернулась из своей последней поездки по Греции уже в оккупированный Рим. С последнего блокпоста мы подвозили немецкого офицера. Это был Ульрих. Когда мы въехали в город, я увидела надпись про месть на одном из фасадов.

 

Мне кажется, что в этой мутной пучине, в моей памяти, я проплыла полный круг. Хорошо, что ты никогда не прочтёшь всего этого, мой оленёнок. Твой папа говорил, что должно пройти сто лет, прежде чем каждый, на чьей земле была эта война, смог бы узнать о ней всю правду, если б захотел.

 

Если всё пройдёт так, как мне обещали, через полгода я смогу положить в хороший банк деньги на твоё имя. Много денег. Ты сможешь получить образование и жить, не зная нужды.. и голода. И войны. Твой отец говорил, трагедия человечества в том, что люди слишком быстро забывают войну — они забывают её ещё до того, как успевают узнать всю правду о ней. Но Орнелла, мой солнечный лучик, в этот раз всё будет по-другому. Ведь в этот раз останутся фотографии и даже кинохроника — и через пятьдесят, и через сто лет, каждый сможет своими глазами увидеть, как это было. И такие умные люди, каким был твой папа, соберут и напишут всю правду о том, почему всё так получилось, об этом снимут фильмы, которые сможет увидеть каждый.. чтобы никто больше не совершил тех же ошибок, которые совершили мы. Ни один человек в здравом рассудке не пожелает повторить то, что было. Поверь, Орнелла, войны больше не будет. Больше никогда.

 

---------------------------------------------------------

¹ Дуче — "вождь", уникальный титул Бенито Муссолини, основателя идеологии фашизма, руководившего Италией с 1922го по 1943й год. В отличие от гитлеровского нацизма, основывавшегося на идее превосходства немецкой (арийской) нации, фашизм Муссолини провозглашал особое величие Италии, как мировой державы, которой предстоит стать «лидером цивилизованного мира».

 

² Томми — прозвище британских солдат. Именно британцы разгромили итальянские войска в ходе Ливийской операции, несмотря на многократное превосходство последних.

 

[Звездочет]

Спойлер

Завтра они сойдут на землю. Завтра им предстоит добраться до порта в Рио-де-Жанейро и навсегда покинуть палубы “Антилии”. Так сообщил капитан. Но это будет завтра.

Обстановка салона на палубе “Колумб” за чертовски длительное время плавания стала настолько хорошо знакомой, что Гражина научилась проходить сюда не то что без содействия своей помощницы, но и совершенно не прощупывая тростью путь. Столики здесь были достаточно малы, чтобы можно было спокойно лавировать между ними, зная маршрут. А путь полячки был всегда одним и тем же: Гражина спускалась на палубу, проходила ко входу в салон, далее неторопливо шагала сначала к столику, за которым она когда-то сидела в странной компании разведчика Мэттью и коллаборационистки Аделины, оставляла на нем свою сумочку и трость, а затем отмеряла еще несколько шагов — к старенькому, самую чуточку расстроенному корабельному роялю. После рассекречивания деятельности Юзефа Смуды Гражина была одной из немногих, кто вернулся к размеренному, слегка богемному образу жизни на “Антилии”. Девушка все так же вставала на рассвете, через Марыльку заказывала завтрак в каюту №509, приводила себя в порядок, через несколько часов выходила пить кофе в бар, на обед спускалась в ресторан, совершенно не брезгуя яствами из холодильника, где по соседству лежали тела умерших. “Труп — всего лишь набор омертвевших тканей, которым холод не дает запустить процесс гниения. Помнить нужно людей, а не трупы”, — так некогда Гражина ответила на вопрос бармена Этьена в одном из малочисленных разговоров, случившихся у нее с другими пассажирами за остаток времени на корабле.
В салон же девушка спускалась не часто. Она играла только тогда, когда чувствовала в этом необходимость и всегда только по ночам, чтобы свести на нет возможность появления случайного слушателя. Ей не о чем было говорить с человеком, который мог бы услышать ее игру. Больше не о чем.
Сегодня перестук каблучков Гражины разнесся по салону далеко за полночь — это была последняя ее ночь на “Антилии” и последняя возможность что-то сообщить корабельному фортепиано. И сегодня форма их общения была особенно личной.
Усаживаясь на рояльный табурет, Гражина привычным движением пальцев огладила клавиши, словно удостоверяясь, что их расположение оставалось в голове абсолютно достоверным, но, прежде чем начать играть, вдруг замерла. Пани сняла с лица темные очки, бережно их сложила и разместила на нотной подставке, которой ей не доводилось пользоваться по прямому назначению. А после, устремив неподвижный взгляд серо-зеленых глаз куда-то над крышкой инструмента, заиграла. Без всякого намека на неуверенность — Гражина идеально помнила, какими движениями и комбинациями клавиш следует исполнять ноктюрн, который она играла в последний раз перед родителями 7 сентября 1939 года.
 

 

Спойлер

I

Спойлер

Чета Войцеховских очень любила слушать, как играет их дочь. Гражинка делала невероятные успехи не только в изучении иностранных языков, но и в искусстве музицирования, хотя и всецело их отрицала. Однако вечерние концерты стали привычными для их семьи еще со времен, когда девочка только начинала учиться играть. Гражина капризничала, делала вид, что ей неприятны докучающие просьбы родителей, нарочито обижалась, но все-таки садилась за пианино, демонстрируя матери и отцу полную достоинства осанку. А пан и пани Войцеховские располагались в глубоких, обитых бархатом креслах недалеко от камина, непременно зажженного в холодное время года, попивая изысканный алкоголь из собственного бара. Пан предпочитал коньяк, пани — красное вино, а младшая пани, как только перестала считать себя панной, всегда просила налить себе бокальчик белого после каждого подобного выступления. Ей не отказывали. Гражина вообще росла без каких-либо лишений — как только родители уяснили, что их дочь обладает достаточным самосознанием, чтобы не осрамить фамилию, они перестали ее контролировать, фактически во всем потакая ее прихотям. Гражина даже не была обругана, когда призналась матери, что во время очередного оздоровительного отдыха в Италии окончательно стала женщиной с неким Джузеппе. Мать лишь спросила девушку, была ли та достаточно разумной. А Гражина всегда была именно такой.

Иногда на импровизированные вечерние концерты собирались и слуги — загородный дом Войцеховских вблизи от Варшавы всегда был полон обслуги: домработницы, конюхи, садовники, личный повар и многие другие, к которым совсем недавно добавилась еще одна группа людей — охрана. Ее пан Войцеховский, искренне не верящий, что немцы дойдут в своем наступлении так далеко, нанял исключительно на всякий случай. А когда третьего сентября по радио сообщили, что Великобритания и Франция объявили Третьему Рейху войну, он и вовсе удостоверился, что все скоро кончится. Войцеховские могли съехать с загородного дома в их довольно просторную квартиру в безопасной Варшаве, но глава семьи категорически отринул эту идею. Гражина поддержала своего отца.

Вечер седьмого сентября обещал быть похожим на все остальные — после полного дел и забот дня родители попросили Гражину сыграть им недавно выученный девушкой ноктюрн Шопена. Будто бы следуя установленному ритуалу, девушка сначала небрежно отказывала, но в результате повиновалась. Поправив на лице темные очки, которые Гражина не снимала даже дома, она расположилась за пианино и заиграла так изумительно, что постепенно сама начала верить в собственный талант. Однако никто из прислуги почему-то не присоединился к слушателям ее маленького концерта.
Дверь в гостиную с оглушительным грохотом распахнулась, едва Гражина кончила играть.

— Hier! Sie hier! Sieh dir das an!

Все, что произошло в дальнейшем, девушка вынуждена была воспринимать по тем жалким крохам информации, что могли ей дать лишь четыре органа чувств. Гражина услышала, что вошедших было несколько, судя по гулким звукам, они были обуты в тяжелые военные сапоги. Она услышала, как ее отец метнулся к шкафчику, в котором он прятал револьвер, но раздавшийся выстрел прозвучал гораздо раньше, чем пан Войцеховский смог бы успеть. Ее мать мертвенно охнула, а отец глухо застонал, с мягким шлепком опускаясь на пол. Вскочив из-за рояля, Гражина крикнула что-то по-немецки, что-то, что она так и не смогла вспомнить за всю свою дальнейшую жизнь. Мгновенно к ней подошел некто и, не издав ни единого звука, ударил ее кулаком в скулу, чудом не раскрошив стекла слетевших с лица темных очков. Гражина упала, от неожиданности и непривычной резкой боли, даже не вскрикнув. Ее пальцы потянулись к онемевшему лицу и нащупали на щеке кровь — у ударившего на руке было кольцо, разодравшее кожу.
— Schmutzige Fotze, — услышала девушка холодный голос сквозь неистовые крики собственной матери, которые мгновение спустя заглушила настоящая боль.

Ее били жестоко, как мужчину, ногами в живот и в низ живота, не давая возможности улучить момент и попробовать прикрыться хотя бы руками. Каждый пинок немецкого сапога сотрясал внутренности и отдавался такой болью, при которой невозможно было даже застонать — на это не хватало дыхания. Она была бы рада потерять сознание, но отчего-то ей было отказано даже в этой милости. Гражина не смогла бы сказать, сколько это продолжалось, просто в какой-то миг удары прекратились, а затем последовало два выстрела. Ровно два. Сначала прозвучал один, а затем второй, оборвавший всхлипывания ее матери. На Гражину пулю тратить не стали, видимо, посчитав, что она и так уже не встанет.

А она и не могла встать. Сознание было совершенно затуманенным и не различало ни течение времени, ни окружающий мир с его звуками. В некое подобие чувства девушку привело только ощущение чего-то теплого и липкого, затекшего в щель между полом и ее щекой. Гражина не сразу сообразила, что это кровь и что это не ее кровь. Встать она так и не смогла. Неимоверным усилием, с глухим и протяжным стоном разогнувшись, Гражина с помощью одних рук подползла в сторону, откуда натекла кровь. Она не могла ничего видеть. А слышать было нечего. Девушке пришлось сквозь боль ощупывать пол, чтобы наткнуться сначала на тело отца, а потом на тело матери. Ей пришлось ощупывать и их, чтобы понять — отцу сперва выстрелили в живот, поэтому и натекло столько крови, а потом пустили пулю в голову. На теле матери обнаружилась только одна рана — в затылке. После этих откровений, силы покинули Гражину окончательно. Она вновь свернулась, обняв руками живот, и попыталась упасть в забытье.

Ее, почти мертвую, с головы до ног перепачканную кровью, нашли двое молодых людей из той прислуги, что успела убежать во время налета шкопов. Гражину спасли бывшая домработница и бывший садовник, о чем впоследствии она будет неоднократно иронизировать. По большей части, сама с собой.
Во время, когда ее на телеге пытались увезти как можно дальше, Гражина вдруг очнулась и явственно услышала, как горит дом Войцеховских вместе с телами родителей.

II

Спойлер

Оступившись из-за сломанного на левой туфле каблука, она вновь упала, чувствуя резкий укол холодного снега на коленях. В голове промелькнуло воспоминание полугодовалой давности, когда ей так же приходилось идти вперед, идти без помощи человека или трости, просто идти, не останавливаясь и сохраняя силы из одного упрямства. Гражина помнила боль в коленях, разодранных о булыжники, и ощущение сбегающих по ногам тонких струек крови. Сейчас крови не было, только холод. Впрочем, девушке было безразлично и то, и другое — она слишком привыкла.

— Вставай, фрицевская бл**ь! — голос русского солдата был не менее холоден, чем снег и, почти наверняка, дуло его автомата, которым он ткнул в плечо девушки. Пальто Гражины было чересчур тонким для зимы, но защитило хотя бы от этого.
Оттолкнувшись ладонями от земли, она приподнялась под глухой всхлип Марыльки, не имеющей возможности помочь своей пани, подняла голову, устремив взор слепых глаз вперед, и распрямила спину в готовности идти дальше. Она не потеряет достоинства перед этим человеком, хоть и знает русский язык в достаточной мере, чтобы понять, как ее назвали. Ни за что. Но при этом Гражина промолчит, нет, не из нежелания опускаться до уровня мужчины — просто ей нечего ему возразить.

Она не знала, куда их с Марылькой отведут, и что с ними будет дальше. Оставшись одни, вдвоем среди припорошенных снегом руин некогда величественной Варшавы, девушки думали, что оказались в ловушке без еды и без воды, и были совершенно счастливы, когда спустя несколько дней услышали торжественную мелодию гимна Польши. Но счастье тут же омрачилось, стоило только Гражине расслышать, что часть нашедших их людей говорит по-русски. Она не простила русским захват и раздел и без того кровоточащей, погибающей Польши. А когда один из сопровождающих советское войско поляков узнал в Гражине ту пани Войцеховскую, которая несколько лет прожила в немецком квартале в обществе врагов, оказалось, что простить ее они не готовы. В опасности оказалась и Марылька, как всегда, с искренней верностью готовая разделить судьбу своей пани. Им не дали еды, лишь несколько глотков воды перед тем, как погнать из города, словно скот, в обществе нескольких раненных солдат СС и еще каких-то несчастных из поляков, чем-то вызвавших подозрения освободителей. Раздумывая о том, как одинаково отвратительны ей обе стороны, Гражина не смогла не отметить всю иронию своего положения.

Когда-то все это уже происходило — точно так же Гражине и Марыльке пришлось проходить сквозь руины родного города, когда их уводили вместе с немецкими переселенцами и лояльными поляками, чтобы окончательно разрушить Варшаву. Но тогда все было иначе, вокруг стоял шум, в нос ударял тяжелый запах пыли рухнувших домов, гари и тления — от разлагающихся тел, которыми были щедро усеяны улицы. С того времени Гражина осталась уверена, что никогда не сможет забыть эту агонию города. Сейчас же они вместе с отрядом освободителей проходили сквозь его замерзший, занесенный снегом труп. Это было 17-го января 1945-го года.

Спустя девять месяцев на корабле “Антилия”, держащим свой путь из Валенсии в Рио-де-Жанейро, один сотрудничавший с нацистами священник заявит, что пани Гражина Войцеховская не испытала всех невзгод войны. Возможно, в чем-то он и был прав, но несомненно было и то, что дочь польского шляхтича умело скрывала каждый след, оставленный на ее душе и теле шестью годами ада, в котором находилась Польша.
Слуги дома Войцеховских отвезли полуживую панну в Варшаву и нашли ей доктора, который сумел оказать помощь Гражине в буквальном смысле в подпольных условиях. Врач, увидевший сине-фиолетовый живот девушки и сплошную рану на месте женских органов, всерьез опасался не за сохранность здоровья, а за жизнь Гражины, но пани Войцеховская выжила. Выжила и оправилась максимально быстро, чтобы прожить дальнейшие два года, скрываясь среди бедных горожан. Немцы не искали аристократов так тщательно, как выискивали евреев и цыган, для варшавского общества все Войцеховские были мертвы, а все их капиталы теперь принадлежали оккупантам. Не имея никаких средств, слепая девушка вынуждена была рассчитывать только на доброту помогающих ей людей, коих сменилось с полдюжины, и терпеть вместе с ними все лишения. Голод и ужасный рацион из картофеля и лука — это был еще один след, скрывшийся за аристократически тонким станом Гражины, прячущим так же и полученную от немецкого офицера травму.

С каждым годом оккупации скрываться становилось сложнее. Не все из людей, дававших Гражине приют, могли устроить ее быт так, чтобы девушке вовсе не приходилось выходить из дома. А слепота, как и любой зримый физический недуг, привлекала внимание горожан, которое постепенно доходило и до оккупантов. Люди ничего не знали о слепой девушке по соседству, и постепенно Гражина обрастала слухами. Тогда, порядком измученная жизнью в нищете и полной зависимости от других, она решилась испытать судьбу.

Все нацисты интересовались эзотерическими знаниями — от Адольфа Гитлера до последнего из роттенфюреров. Это было общеизвестно, знала об этом, естественно, и Гражина. Спустя два года с начала войны пани Войцеховская попала в особенно бедную семью, которая совершенно не могла обеспечить ей существование. Нет, эти люди были добры и готовы были делить с ней последний кусок хлеба, но сама Гражина не была к этому готова. Если бы кто-то спросил ее, что именно сподвигло девушку придумать план, который позволит улучшить свое положение — неподобающая шляхетскому происхождению нищета или нежелание быть обузой, Гражина затруднилась бы ответить искренне. Да и ей, в сущности, было безразлично.

План пани состоял в том, чтобы пустить среди горожан слух, что некая незрячая девица, часто прогуливающаяся по улицам Варшавы, имеет экстрасенсорные способности: может быть медиумом, связываясь с мертвыми в ходе особого ритуала, предсказывать будущее, да и вообще, видеть некоторые вещи, несмотря на слепоту. Слух был запущен, и результат не заставил себя долго ждать. Правда, чтобы быть представленной в немецком квартале перед руководящей верхушкой захватнической власти, Гражине пришлось удовлетворить ртом одного немецкого офицера рангом пониже. Арийцы строго следили за тем, чтобы их кровь не смешивалась с кровью “унтерменш”. Этого же категорически не хотела и сама девушка. Однако со временем выяснится, что не все немцы так строго следили за правилами, а Гражине вовсе нечего было опасаться.

Пани Войцеховская не придала значения тому, что ей пришлось сделать, чтобы оказаться в немецком квартале Варшавы. Отвращение она испытала лишь единожды, а потом пришла к выводу, что это не она должна чувствовать себя униженной перед мужчинами, которые пользовались своим положением, чтобы овладеть ею, а сами мужчины, осознают они это или нет, чернили себя этим. А секс — это всего лишь секс, не больше и не меньше. Благо, что желающих воспользоваться зависимым положением девушки оказалось не так уж много, как могло бы быть. С некоторыми партнерами Гражина даже научилась получать определенное удовольствие от близости, хотя и оставалась равнодушна и к ним, и к происходящему.

Что же до репутации медиума, то Гражина честно отрабатывала свой хлеб перед варшавскими фюрерами — проводила спиритические сеансы, подготавливая каждый с тщательностью и упорством театрального режиссера. Используя смекалку и недоступную зрячим развитость иных чувств, она нередко выдавала такую информацию, которую мог знать только человек со зрением. Разумеется, никакими сверхъестественными способностями Гражина не обладала — каждый сеанс подготавливался заранее и проводился с помощью подобных фокусам уловок, а предсказания не сбывались гораздо чаще, чем оказывались правдой: несмотря на ум и осторожность Гражины, не каждое предсказание удавалось сделать достаточно туманным. Но претендующим на звание сверхлюдей арийцам нравились аристократические манеры Гражины, ее начитанность и ум, не говоря уже о безупречном владении немецким языком — девушка не просто свободно говорила и прекрасно воспринимала книжную речь, но и владела немецкими идиомами, жаргонизмами и даже отличала региональные особенности языка разных провинций. Чета Войцеховских совершенно не могла предположить, в каких обстоятельствах пригодятся их дочери знания, когда нанимала лучших репетиторов прямиком из Германии. Прямо говоря, элите немецкого квартала было приятно и комфортно держать при себе эту полячку — возможно, как символический трофей, а Гражина же впервые по-настоящему поняла поговорку про золотую клетку.

Так она прожила около четырех лет, выдавая себя за ту, кем не являлась, и изображая чувства, которых на самом деле не испытывала. Она, аристократка по крови, искренне презирала всех самоназванных представителей “высшей расы”, хоть и вынуждена была быть с ними по-светски любезной, а иногда по ночам изображать природную страсть.
Это было странно при таком образе жизни, но за четыре года Гражина ни разу не забеременела. Впрочем, этот факт так же стал ей быстро безразличен.
Пани Войцеховская словно плыла по течению, надеясь просто переждать ужас войны, хотя умом понимала, что де-факто статус коллаборационистки приведет ее к беде, когда Польша вновь станет свободной. Однако большего, чем выжить, она сделать не могла..
Один немецкий офицер благоволил Гражине, возможно, даже был в нее влюблен. Во всяком случае, он всегда относился к ней особенно уважительно и учтиво, и именно благодаря ему полячка благополучно пережила Варшавское восстание и последующую агонию города. Гражина могла быть убита сначала повстанцами, а после — методично уничтожавшими Варшаву нацистами. Но покровительство того мужчины спасало ее из раза в раз, пока он сам не подорвался на мине в январе 1945 года.
Ранней весной 1943 года с его помощью Гражина спасла жизнь одной женщине, совершенно странно для себя — спонтанно и искренне, не успев посоветоваться с разумом. Эта женщина, хоть и была полячкой, оказалась в варшавском гетто, не пожелав отказаться от мужа-еврея, до оккупации державшего маленький ломбард, а после работавшего на фабрике Вальтера Теббенса вместе с другими обитателями гетто, кому, как считалось, повезло — работа означала еду и право на жизнь.
Но в сентябре 1942-го его, как и сотни тысяч других обитателей гетто, отправили в Треблинку, лагерь уничтожения. А в феврале к любовнику Гражины, одному из тех, кто руководил делами (а по сути ликвидацией) гетто, попало дело жены ломбардщика — полячки, но беременной от еврея.
Гражине не раз приходилось выслушивать «необычные истории», связанные с гетто, которыми ее покровитель то ли развлекал, то ли испытывал ее, она терпела и это, стараясь не настроить его против себя, но услышав эту, отчего-то не смогла остаться безучастной и позволила себе попросить за женщину. Сыграла ли решающую роль ее просьба или то, что у истощенной и измученной женщины случился выкидыш — ее отпустили и позволили пани Войцеховской взять к себе работницей. Эту женщину звали Мария Левензон. Марылька.

На выходе из города Гражина вновь упала на снег, и вновь ее помощнице не дали возможности поднять свою пани. По своей простодушности Марылька искренне не понимала, почему ее и добрую, совсем немножко строгую пани Гражину ведут рядом с врагами и под наставленными на них дулами автоматов. Почему всем глубоко плевать, что она слепа и ей очень трудно идти одной, и ведь пани ничего им не скажет, никак не выдаст того, как ей тяжело, и не пожалуется. За все проведенное вместе время Марылька ни разу не слышала, чтобы Гражина на что-то жаловалась.

— Grażynka? Grażynka! — зычный мужской голос донесся до ушей девушек откуда-то справа, где на выходе из города их жалкую процессию ожидала большая группа военных. — Moja córko, jest to naprawdę ty? Och jej pomóc! Natychmiast!

— Тадеуш… Tadeusz Marcinski, — спокойно произнесла Гражина, будто бы ничего и не произошло. Голос друга своего отца она узнала еще до того, как мужчина подбежал к ней и заключил в объятия.

III

Спойлер

Анджей Ожешко, молодой магистр, обучавшийся на историческом факультете Варшавского университета, давно начал подрабатывать экскурсоводом, рассказывая туристам или просто любознательным горожанам историю родной Варшавы. Особенно подробно, благодаря своей специализации, молодой поляк мог поведать о восстановлении города, в период с 1939 по 1945 год разрушенном, согласно многим данным, на 85%. Сейчас же, в октябре 1996 года, Варшава вновь представляла собой величественное зрелище: исторический центр был реконструирован точно и талантливо. И быстро — уже в 1980 году город был признан всемирным наследием, уникальным примером восстановления уничтоженных памятников архитектуры.
Анджей нетерпеливо переступал ногами, ожидая, когда соберется его группа, для которой он проведет экскурсию по Новому Святу, Маршалковской, Медовой, Длинной, Сенаторской, Краковскому предместью, площади Старого Мяста, Кафедральному собору святого Яна, Королевскому замку и многим, многим другим достопримечательностям Варшавы, стоявшим в руинах к концу Второй мировой войны. Для начала Анджей планировал подняться по Новому Святу к памятнику Николаю Копернику — первому, что восстановили поляки: уже к августу 1945 года вывезенный нацистами на лом памятник красовался на своем месте... Вот только группа-то где?
Хотя ожидал он не группу, экскурсия была индивидуальной — некая донна из далекой Бразилии пообещала, что заплатит кругленькую сумму тому, кто расскажет ей, какова теперь Варшава. Анджей ниего не знал про эту женщину, кроме того, что у нее было польское имя, а способ ее путешествия выдавал довольно эксцентричную особу — экскурсоводу сообщили, что заказчица добиралась из Рио-де-Жанейро до Испании океаном, а уже оттуда полетела самолетом в Польшу.
Наконец, Анджей дождался. К назначенному месту подъехало такси, дверь салона открыл водитель, но и тогда бразильская донна не вышла, ожидая, пока машину не обогнет сопровождающий ее мужчина и не подаст ей руку. Историк подумал, что богатая старуха слишком избалованна, но потом увидел на лице появившейся из машины женщины — морщинистом, но сохранившем красоту черт, темные очки и тонкую белую трость во второй ее руке. Бразильская донна польского происхождения вообще произвела на Анджея впечатление: среднего роста, очень худенькая и с идеальной осанкой — даже без намека на сгорбленность пожилых людей, чьи плечи несут груз прожитых лет. Ее аккуратно подстриженные волосы все еще были темными, хоть и с сильной проседью. Одета донна была в дорогой брючный костюм, несмотря на белый цвет лишь подчеркивавший ее узкие бедра и тонкую талию никогда не рожавшей девицы. На руках женщины было несколько браслетов и перстней, а на шее — жемчужное ожерелье, которым она рассеянно поигрывала, несколько мгновений стоя неподвижно у машины.
Но больше всего Анджея поразил не внешний облик заказчицы, представившейся пани Гражиной Войцеховской, а то, как, сделав без сопровождения несколько шагов по тротуару, она бесшумно опустилась на землю и молча положила ладони на брусчатку Нового Свята, ничуть не заботясь состоянием ее безупречно белого дорогого костюма.

***

Добравшись до Рио-де-Жанейро, Гражина перво-наперво сделала то, что и намеревалась — выучила португальский. Понимая, что теперь эта страна станет их домом, пани приложила известные усилия, чтобы обучить и Марыльку — хотя бы разговорному языку.
Некоторое время девушки прожили в огромном Рио-де-Жанейро, пока Гражина не купила кофейную плантацию и небольшую усадьбу в предместьях города. Тадеуш Марчинский, друг ее покойного отца, смог спасти и передать Гражине достаточную долю фамильного состояния Войцеховских, чтобы можно было не только свободно покупать бело вино на “Антилии”, но и завести свое собственное дело. Впоследствии бразильцы будут очень удивляться тому, как белокожая донна-чужестранка смогла освоиться в такой непростой кофейной сфере. А кофе с плантаций Гражины был хорош и позволил ей до конца жизни не задумываться о том, откуда брать средства на привычный ей образ жизни.
Но на все расспросы своих новых знакомых донна Гражина отшучивалась, что самую вкусную чашку кофе она так и не выпила.
Через восемь лет жизни в Бразилии Марылька встретила мужчину из местных, за которого, как-то неожиданно для самой себя забеременев, с позволения своей пани вышла замуж. Сама же Гражина так никогда и не надела обручального кольца — не потому, что в ее жизни не было мужчин, а потому, что не видела в этом смысла.
Родив двойню, мальчика и девочку, спустя еще четыре года Марылька заболела местной болезнью и так и не оправилась. Убитый горем отец ее детей, вероятно, решил, что не в силах справиться и с горем, и с обязательствами, и исчез в неопределенном направлении.
Сына и дочь Марыльки Гражина взяла к себе, обеспечив их воспитание и образование, а впоследствии завещав им и их семьям все свое имущество. Правда, усыновленным детям Гражина сохранила фамилию их бразильского отца, наотрез отказавшись назвать Войцеховскими. Дети Марыльки не имели никакого отношения к шляхетскому роду, который должен был прерваться на Гражине. Так и вышло.

Пани Гражина Войцеховская умерла от сердечного приступа в октябре 1996 года, посетив восстановленную родовую усадьбу, превращенную выкупившим ее предпринимателем в бутик-отель. Ей было 78 лет.

Закончив музицировать, Гражина опустила крышку фортепиано и на какое-то мгновение прикоснулась к ожерелью на шее, унимая дрожь пальцев. А еще через мгновение все уже было в порядке.