Спустя 2 недели после инцидента...
...Приоткрытая дверь была похожа на пасть голодного чудовища. Джеймс ненавидел госпитали, больницы и прочие подобные им заведения; слишком уж много внутри них было глухой, смирившейся боли и страдания. Даже когда его ранило осколками под Багдадом, он почти сразу вернулся в строй, не желая оставаться в полевом госпитале дольше необходимого. Капрал Гловер, сколько себя помнил, хорошо умел переносить боль. Можно сказать, она была другом и спутником даже тогда, когда вокруг не оставалось ни единой живой души.
Но в больницах все по-другому. Это плохая боль, тупая, ноющая, прямо как в первые пару недель после боя с ангелом смерти (так его окрестил про себя Джеймс; пусть банально, но он никогда не умел красиво подбирать слова). Она вызывала в мозгу ассоциации с червями, гноем и слабостью. Страхом. Вот и сейчас он сглотнул внезапно вставший в горле комок, чтобы заставить себя переступить порог этого мутанта из бетона, стали и стекла. В конце концов, он пообещал мисс Шульц зайти к ней сегодня после работы.
Поднявшись по лестнице и избегая лифтов, мужчина прошел по длинному коридору, в конце которого кто-то поставил на подоконник керамическую фазу с белыми гипсофилами. Даже цветы здесь походили на ватные шарики, напоминая о том, где ты находишься. Тошнотворно-сладковатый запах ударил в нос, почему-то напоминая распластанное на полу тело ангела со сломанными крыльями и простреленной головой. Белые перья покрылись темной, горячей кровью, уничтожив единственную красоту, которая вообще была в этой твари. Белые гипсофилы теперь казались ему обломками тонких косточек и обрывками перьев.
Отвернувшись, он поискал глазами нужную дверь. "Ребекка Шульц", вот она. Джеймс так долго не был здесь, что уже почти забыл дорогу. В копилку странностей добавилось и то, что в такое время на пути он не встретил ни одного доктора или посетителя, коридоры были совершенно пусты, и шаги армейских тяжелых ботинок отдавались в них невыразимо тоскливым эхом. Окружающий мир после той роковой встречи постепенно терял даже те краски, которые у него когда-то были, превращаясь в нарисованный на песке детский рисунок, бессмысленный и примитивный. Гловер не мог понять, откуда взялась странная сосущая пустота внутри, откуда ощущение, что он уже давно умер, и все происходящее теперь — лишь причудливый сон агонизирующего мозга. Вполне возможно, что он и вовсе не возвращался с войны. Вполне возможно, что он даже не вышел из госпиталя с осколками в груди и руках, а остался там навсегда, и теперь вынужден переживать этот ад снова и снова.
Мотнув головой, он постучал в дверь. Чуть громче и сильнее, чем рассчитывал.
В ответ на стук почти сразу раздался приглушённый голос Ребекки: "Войдите!". Больше времени на сомнения и размышления не было, последний шаг нужно было сделать, либо убежать прочь. Но вряд ли Джеймс был из тех, кто может отступить вот так легко.
Белая пластиковая дверь беззвучно отворилась и перед взглядом мужчины предстал практически опустошённый кабинет. За время разных посещений он привык к заставленным книжным полкам, небольшим статуэткам и альбомам с творчеством пациентов. Однако всё это куда-то пропало, оставляя практически голый стол и стены. Ребекка склонилась над коробкой, оставленной у стола и складывала туда какие-то документы.
Выровнявшись, она одарила Джеймса привычной улыбкой, которую успела отточить за годы практики до придела. Не слишком натянутая, чтобы не казаться фальшивой, не слишком искренняя, чтобы вызывать излишнюю эмпатию. Возможно, кому-то это и показалось бы излишне рассчётливым, но когда работаешь в сфере человеческих чувств и эмоций - каждое их проявление становится частью твоего инструментария.
— Ты хотел о чём-то поговорить? Я рада, что ты пришёл, — произнесла Ребекка, проводя рукой в сторону двух кресел посреди комнаты, которые она использовала для ведения беседы. — Присаживайся.
Однако что-то в обычно нейтрально-приветливом докторе было не так. Усталые тени залегли в её глазах, а взгляд серых глаз был...странным. Когда человек долго отрабатывает свой образ — несоответствия бросаются в глаза даже невнимательному наблюдателю.
— Я тут...в небольшом переезде, — она поправила локон тёмных волос за ухо и сама села в кресло, закидывая ногу на ногу. — Больше я не буду тут работать. К добру или худу.
Женщина чуть покачала головой, как будто сама пребывая в глубоких размышлениях, но потом всё же сконцентрировала взгляд на своём госте.
— Ты хотел о чём-то поговорить?
Переезд? Ну конечно же. Монстр-госпиталь в конце концов добирался до каждой из своих жертв, что медленно переваривались внутри его белоснежной стальной утробы. Рано или поздно и Ребекка должна была это почувствовать, и сделать выбор между тем, чтобы стать частью окружающей ее гниющей плоти больницы или сбежать, чтобы жить. Упав в кресло, Джеймс оперся локтями о колени и прижал сжатые ладони ко лбу. Почему-то невозможно было отделаться от ощущения, что он приходит сюда в последний раз. Воспоминания об ангеле, о троне, о том, что там произошло не стирались из памяти, сколько бы бутылок пива он не выпил. И эти воспоминания стали еще одной монетой в копилку к остальным.
— Вы когда-нибудь задавались вопросом, — медленно, после длительной паузы, нарушаемой лишь негромким шорохом передвинувшейся в своем кресле докторши, произнес Гловер и поднял на нее взгляд. — О том, что все, что вы видете, может быть... фальшивкой?
В его зеленых глазах плескалось нечто, что до этого момента было глубоко и надежно запрятано внутри. Работа доктора Шульц предполагала осторожное вытаскивание подобных спрятанных эмоций, препарирование их на составные части и нейтрализация их пагубного воздействия на рассудок и душу, но сейчас ей не нужно было даже стараться; потемневшие глаза с залегими под ними тенями, точно, как у нее самой, были похожи на дыры от пулевых ранений, их которых медленно вытекало все то, что Джеймс пытался забыть, от чего пытался сбежать. Страха уже не было, лишь принятие. Так сбитый на дороге в темное время суток олень смотрит на водителя, зная, что уже ничего не сможет изменить, и покорно дожидаясь финального удара.
На этот раз настала очередь Ребекки выдержать паузу, за которую она насколько судорожно переплела между собой пальцы и немигающим взглядом смотрела на Джеймса. Обычно у доброго доктора всегда был готовый ответ, отработанный годами переход от одной темы к другой, чтобы разбивать патологические круги мышления, которые приводили лишь к саморазрушительной рефлексии. Ей всегда было что сказать, но сейчас она просто молчала и смотрела.
В её голове проносились самые параноидальные и невероятные сценарии, один краше другого. Паранойя не была характерна для Ребекка, но она ощущала, как хватка тревожности всё больше и больше сжимается на её голове. Как чёрные обсидиановые когти орла проникали в плоть всё глубже и глубже, заставляя её пускать струйки крови.
Наконец, расцепив пальцы и прервав момент оцепенения, Ребекка плавно выдохнула.
— И что привело тебя к такому заключению, Джеймс? — она повела бровями, однако не улыбалась. Даже подозрения на насмешку не должно проскальзывать в общении с пациентами. Даже если их умозаключения патологичны. — Ты что-то видел, что заставило тебя сомневаться...в реальности? Или это результат твоих размышлений?
Простая беседа со стороны в голове врача была целым развёрнутым алгоритмом, где слова были просто функциями, а ответы — потоком беспристрастных данных. Однако часть разума Ребекки была в смятении. Это не было похоже на простое совпадение. То, что она успела пережить днями ранее не вязалось ни с единой рациональной матрицей реальности, но оно было. Она видела своими глазами. Безумие, чистой воды безумие... но что если оно перекрёстно подтверждается? Кто тогда слеп, а кто — прозрел?
Он мотнул головой, в движении этом проскользнуло раздражение. У Джеймса были проблемы с самоконтролем, это докторша знала точно; из-за этого распались его последние нормальные отношения, а новые так и не начались. Она не знала конкретно, что тогда произошло между ним и Синди, но похоже, что-то серьезное. Ему повезло, что копы не стали допытываться и замяли дело из уважения к его прошлому, но такое везение не могло длиться вечно. Впрочем, до этого момента Гловер никогда не задавал подобные вопросы, никогда не сомневался в том, что реальность реальна. Даже напротив, она была болезненно реальна, слишком материальна для него. Так что сегодняшнее поведение пациента было, мягко говоря, неожиданным.
— Не в том смысле, что все это нам снится или что-то подобное. Я имею в виду, вам никогда не казалось, что мир похож на... — он поколебался, мучительно пытаясь объяснить. Джеймс никогда не был силен в искусстве оратора, и это очень часто заставляло его злиться. — На картину? Что есть верхний слой, фальшивый, как работа реставратора, а под ним — настоящее полотно? — он помолчал, и на губах бывшего капрала мелькнула неловкая усмешка. — Звучит хреново, я знаю. Как будто я схожу с ума. Я тоже так думал, но эта хрень не исчезла.
Он поднялся из кресла, словно не в силах больше притворяться, что спокоен, и подошел к окну, отсутствующим взглядом окинув территорию под верхними этажами госпиталя; там, внизу, пустая парковка, всего несколько машин, и ни одного человека. Тишина и пустота въедались под кожу, как тонкий шприц с ядом. На утренний Чикаго опустился туман, который должен был уже давно рассеяться, а город должен был завибрировать и зажужжать подобно улью, но почему-то этого не произошло. Или просто Джеймс этого уже не замечал.
— Я кое-что видел, док, — наконец сказал он, переступив с ноги на ногу. Показалось, или он немного припал на правую сторону? Раньше этого не было. — Пару недель назад, недалеко от своего дома. Хотел позвонить вам тогда, но вы не подняли трубку. А потом... потом было уже не до звонков.
Ребекка внимательно слушала слова Джеймса, приложив палец к губам в привычном жесте задумчивости. Это вполне могло быть следствием начинающейся мягкой дереализации, однако она явно была более вдумчивой и философской, чем это обычно происходит. Пациенты с депрессией или излишним употреблением алкоголя или наркотических веществ говорили о том, как "чувствуют" мир иначе, они буквально переживали свой разрыв с объективной действительностью, переносясь в ряды наблюдателей. Однако то,что описывал мужчина было больше похоже на подкатывающий экзистенциальный кризис, переоценку устоявшихся вещей и взглядов на жизнь.
Ничего удивительного для того, кто немалую часть своей жизни отдал авторитарной системе.
Однако последняя фраза заставила Ребекку не торопиться с выводами. В её голове короткими кровавыми вспышками пронеслись события той ночи. Гигантская тварь с десятками лезвий, проступающих сквозь кожу, завывающий зверь, сорвавший с себя кожу старика. Всё это было нереальным и размытым, разум, кажется, самостоятельно отталкивал даже любые предположения о том, что это могло произойти с ней, что это могло быть реальностью. Но какая-то часть внутри неё продолжала цепляться за это, не давала окончательно забыть.
И Джеймс стал живым напоминанием.
— Что именно ты видел, Джеймс? — мягко спросила женщина, медленно откидываясь на мягкую спинку кресла и пристально смотря на профиль бывшего солдата. — Это что-то выходило за рамки обычной зрительной иллюзии? Что-то откровенно настоящее?
Она ходила по тонкому льду между расспросом и внушением. Но ей нужно было знать.
Зеленые, темно-бутылочного цвета глаза прищурились. Джеймс был хоть и не слишком образован и искусен во владении словами, в проницательности и природной смекалке ему отказать было нельзя. И пристальный взгляд Ребекки не прошел мимо его внимания. Он, словно почувствовав это, сложил руки на груди и повернулся лицом к докторше. На фоне яркого окна его фигура была будто бы очерчена углем, похожа на вырезанную из черной бумаги форму. Будто кто-то наклеил его поверх привычного, бесцветного кабинета, который скоро опустеет окончательно.
— Я знаю, вы думаете, что я сошел с ума. Я тоже так подумал бы, но, док... я знаю, что такое галлюцинации. Мертвые люди. Я их видел. Эта тварь была... — он замолчал, снова подбирая слова. — Была более реальна, чем все остальное. Чем даже я сам. И галлюцинации не оставляют рваных ран. Галлюцинации не могут убить.
Он словно бы хотел сказать что-то еще, какое-то дополнительное доказательство, приведение которого окончательно убедит девушку в том, что Джеймс не врет, но в последний момент он отвел глаза. Джеймс что-то скрывал, а врать он умел очень плохо, но не стал бы делать этого без веской причины. Доктору Шульц он почему-то доверял.
Возможно, потому, что давно подметил, насколько у нее симпатичное лицо. Да и все остальное тоже не отставало. И то, как она забавно пыталась держаться профессионально, чтобы ненароком не обидеть или не дать причин считать себя чем-то большим. Хотя бы другом. Она держала дистанцию, и Джеймс не пытался ее пересечь, хотя, видит Бог, иногда очень хотелось. Порой до боли. Вот и сейчас в голову полезли странные и в некотором роде даже пугающие мысли, включающие в себя волосы, намотанные на кулак.
Доктор не стала говорить о том, что "знать" что такое галлюцинации — дело слишком сложное даже для специалистов, однако не стала лишний раз уточнять. Очень легко спутать луну и звёзды с их отражением в воде. Она не помнила, где подцепила эту фразу, однако она донельзя точно показывала отличие между истинными и ложными галлюцинациями.
Но сразу отвечать Ребекка не торопилась, обдумывая имеющуюся информацию и сопоставляя со своими знаниями и опытом. Что она, что Джеймс пережили истинную галлюцинацию или, по крайней мере, нечто похожее на это. Ребекка точно не принимала никаких веществ, а Джеймс был достаточно большим мальчиком, чтобы не бежать к ней после того, как от наркотиков или алкоголя ему привидятся пришельцы. И либо они внезапно заразились энцефалитом посреди города, либо синхронно стали погружаться в пучины кататонической шизофрении с красочным онейроидом, наслаивающимся на объективную реальность. Однако эта конкретная реальность была ни хрена не объективной. Доктор Хейн так вообще вёл себя будто ничего не произошло, а саму Ребекку он в глаза не видел той ночью. Как и Майкла, которого никто даже не пытался найти.
Вздохнув, женщина спросила Джеймса:
— Я могу доверять тебе? — она вопросительно вздёрнула брови, привлекая его взгляд к себе. — Дело в том, что я сама...столкнулась с чем-то похожим как раз в ту ночь и почти тот же самый момент. И я не верю в совпадения.
Она сжала пальцы, переплетённый на колене, ощущая сковывающую её неловкость. Это было равноценно тому, чтобы признаться в собственном безумном мракобесии. Когда галлюцинации принимались за реальность, а не плод воспалённого мозга, которому показано лечение. Но в этот момент откровения Ребекка не могла позволить шансу ускользнуть из её рук.
— Нечто нереальное, похожее на бред...но от этого не менее вещественное, — перед её внутренним взглядом промелькнула потрескавшаяся штукатурка, в которую влетела тварь и которую доктор обнаружила на следующий день после ночных событий. — Я знаю, что я видела, — с нажимом произнесла женщина, как будто больше убеждая саму себя. — Я видела, как мой пациент пытался сбежать из больницы ночью и как он напал на моего коллегу, протыкая ему сонную артерию заточенным карандашом. И я знаю, что он должен был умереть. Но он не умер. Он стал...чем-то другим. И сейчас он ходит в этих стенах и делает вид, будто ничего не произошло, а мой пациент где-то в городе и всем плевать.
С каждым словом она всё больше воскрешала в своей памяти события той ночи и всё больше иррациональный страх сковывал её нутро.
— Скажи, что случилось с тобой. Было ли это нечто похожее?
Ребекка тоже что-то скрывала. Это было ясно хотя бы по тому, как она пыталась убедить саму себя том, что видела только это. Но Джеймс не стал давить, по крайней мере, сейчас. То, что был в этом городе еще один человек (при этом взрослый, а не ребенок, которому могло померещиться все, что угодно), который мог ему поверить, пробудил внутри искру надежды. Надежды на то, что он не окончит свои дни за решеткой в госпитале для душевнобольных преступников. Он мало чем отличался от тюрьмы, за исключением того, что по утрам и вечерам пациента могли привязать к кровати и обколоть седативами. Не такую жизнь хотел вести Гловер.
Однако рассказать о том, что случилось на самом деле, он по-прежнему не мог. Был крошечный шанс, что Ребекка доложит о нем полиции, и они найдут тело парня в худи с разнесенной на куски башкой. И попробуй им потом докажи, что это вовсе не парень, а чудовище, желавшее его убить и погубившее мать маленькой девочки. Это, скорее всего, они тоже повесят на бывшего военного. Он уже даже мог представить себе заголовки газет: "Ветеран Ирака с ПТСР убил двух человек и похитил ребенка". Журналисты будут раздувать в медиа скандал о том, что необходимо оказать дополнительную помощь вернувшимся с войны, и Джеймс был бы даже не против этого, если бы при этом ему самому не угрожал бы срок.
— Я увидел тварь в одном заброшенном здании, — наконец произнес мужчина, низко опустив голову и глядя в пол. — Она напала на меня. Ранила, дважды. Я выстрелил несколько раз и промахнулся, а тварь... сбежала. Один человек, имени которого я называть не могу, видел все это со стороны и подтвердил мои слова о том, что случилось. И было еще кое-что. У вас есть лист бумаги и карандаш?
Джеймс подумал было показать докторше шрамы; за последние пару недель они кое-как затянулись, девчонка помогла ему обработать и зашить следы от копья ангела-твари. Как оказалось, шить она умела неплохо. Но решил не делать этого, если Ребекка сама не проявит интерес.
Ребекка мелко кивала на слова Джеймса, подбадривая его раскрытие. Однако чем дальше это всё заходило, тем больше ей казалось, что она становится на опасный путь, с которого может не быть возврата. Который может разделить жизнь на "до" и "после." Наверное именно так ощущают себя люди, постепенно соскальзывающие в объятья безумия. Однако слабая надежда брезжила в её уме. Надежда на то, что она сможет выдернуть себя обратно, если всё зайдёт слишком далеко.
Она не помнила хрестоматийных историй, где гордыня оборачивалась гибелью. Почти весь западный мир не помнил этих историй.
— Конечно, сейчас, — она встала со своего кресла и опустилась перед коробкой, извлекая оттуда альбом и, порывшись ещё немного, остро наточенный карандаш.
Ребекка протянула его Джеймсу и вернулась обратно, с интересом наблюдая за его действиями.
Молча вырвав лист из альбома и положив его перед собой на столе, Джеймс несколько секунд смотрел в пустую белизну, будто собираясь с мыслями, представляя перед внутренним взором то, что хотел отразить на бумаге. Он никогда не был хорошим художником, но впечатавшийся в мозг образ остался там тлеющим клеймом. Взгляд сам собой соскользнул на запястье правой руки, и это не укрылось от внимательного взгляда Ребекки.
Несколько минут мужчина медленно проводил на листе четкие линии, которые складывались в бессмысленные на первый взгляд, хаотичные узоры, закручивающиеся спиралью и собирающиеся в круг. Кто-то другой мог бы сказать, что в этом рисунке было отражение творящегося в голове пациента хаоса, его потерянности в самом себе, и какая-то часть капрала ожидала, что докторша скажет именно это. Что она не узнает рисунок символа, который вспыхнул на его руке в ту ночь, когда он сломал крылья ангелу и превратил его дикую, какую-то необузданную красоту в кучу крови и тряпья на полу. Так же молча Джеймс перевернул лист с готовым рисунком и подвинул его ближе к девушке, неотрывно глядя на ее лицо. Что он надеялся там увидеть? Проблеск узнавания? Страх? Надежду, как у него самого? Или каменное выражение лица представителя медицинских наук, повидавшего на своем веку не один десяток слабоумных?..
Он надеялся увидеть за маской профессионала человека, который был так же сильно травмирован, как и сам Джеймс. Он надеялся увидеть отражения собственной души. Может быть, в этом черно-белом новом мире он все-таки был не одинок.
Однако найти отражение своего собственного непостоянного Я, по ошибке принимаемого за душу, было большой редкостью в изменчивом и полном загадок мире. Может быть усталость и непонимание начинали пускать глубокие корни в разуме доктора Шульц, однако она её разум был на удивление стойким к любым воздействиям. Природная заторможенность, особенности становления, профессии — всё это накладывалось многочисленными слоями барьеров и устойчивостей к самым разнообразным стрессам. Особенно тем, что выходили за рамки нормального и привычного. Которые правили бал в царстве бессознательного, со всей их иррациональной мощью и отрицанием любых норм, догм и законов.
Но Ребекка не оставалась полностью безучастной. В её серых глазах промелькнула искра узнавание, когда она проскользила взглядом по аляповатому хаотичному рисунку. Чем дальше заходила эта история — тем большим количеством странных совпадений она обладала и какие бы теории ни строила Ребекка, одно было ясным — они как-то связаны. Она, Джеймс, Майкл. Звенья одной цепи, тянущейся в темноту неизведанного и пугающе сверхъестественного. Однако что-то во всём этом было, какая-то загадка, которую доктор хотела разгадать.
— Мне это знакомо, — медленно проговорила она, после затянувшейся паузы и перевела взгляд на Джеймса. — Возможно, всё это как-то связано. Но я не хочу строить замки на песке.
Она чуть взмахнула ладонью и отстранилась, в задумчивости прохаживаясь по опустевшему кабинету и теребя пальцами лацкан белого халата.
— Мы поступим так, — мягко произнесла она, останавливаясь и вновь оборачиваясь к своему гостю. — Не будем делать поспешных действий и решений. Мы будем ждать и наблюдать за ситуацией. Изменится ли что-то в нашем состоянии, изменится ли что-то в окружении. И я хочу продолжить искать Майкла, потому что он тоже во всём этом замешан. У меня есть знакомые в полиции, которые предлагают на часть моего времени устроиться профайлером. Я могу замолвить словечко и за тебя, с твоим прошлым не должно быть особого труда устроиться в департамент.
В своих планах доктор показывалась с совершенно неожиданной стороны. От постоянно задающего вопросы и нейтрального специалиста было странным видеть такую... решительность.
— Не думаю, что это хорошая идея, док.
Джеймс покачал головой на предложение доктора Шульц. Идти в полицию, чтобы его проверяли? Не слишком заманчиво, особенно учитывая последние обстоятельства. Он мог найти временную подработку где-нибудь в другом месте, где на него не будут смотреть слишком уж пристально. В любом случае, она была права, оставалось лишь ждать нового Явления. Так мужчина про себя окрестил подобные случаи, и хотя хотелось надеяться, что ангел был первым и последним, кто явился по его душу из ада (или откуда там еще выползают такие твари), он понимал, глубоко внутри, что это самообман. Невидимая метка на запястье все еще была там, Гловер ощущал это неким шестым чувством. Она была там, пульсируя, как свежий порез. Боль никуда не уйдет. Трудно было сказать, вызывало ли это первобытный ужас или ту самую сатанинскую радость, что накрыла его волной после убийства существа.
— Ладно, я пойду, — поднявшись с кресла и осознав, что молчит уже минуту или две, Джеймс вздрогнул, стряхивая с себя наваждение. Подойдя к двери, он положил руку на ручку и приоткрыл ее, а затем обернулся, будто хотел еще что-то добавить.
"Может, сходим куда-нибудь в клуб на этой неделе? Я заеду за тобой ровно в восемь на своей несуществующей тачке. Можем прокатиться с ветерком по самым известным переулкам вроде Неудачник-Стрит или Придурок-Авеню. Покажу тебе дырку в боку, тебе точно понравится".
— Спасибо, что выслушали, — наконец произнес он и улыбнулся почти незаметно. Джеймс редко улыбался на приемах, но и раньше приемы у психотерапевта были совсем другими. — Если вдруг что-то случится, ну... звоните. В любое время.
https://www.youtube.com/watch?v=nQHMmg85fpA
Наши дни
Что скажешь, Джеймс?
Он молча взял кружку с пивом и сделал несколько огромных глотков. Было приятно видеть, что Дэвид выкарабкивается, пусть и ненадолго. Хотелось спросить у него, не видел ли он случайно потусторонних тварей, но слова застряли в глотке пивной пеной. Перед глазами почему-то непрошеным воспоминанием всплыла совершенно идиотская сцена.
"Отсос десять долларов! Эй, солдатик!"
"Охренела?"
"Пять... пять долларов!"
На что только не пойдешь, чтобы не сойти с ума в проклятых пустынях. Гловер против воли усмехнулся: у Дэвида всегда был настоящий нюх на дешевых проституток и тех, кто даже денег не берет, вот и теперь он как бы между прочим хвастался своей находкой. Скорее всего, его подружки из наркоманских притонов, не слишком-то заманчивая партия. А еще сообщение от доктора Шульц на телефоне, и Бесси с Крис дома. Когда Джеймс успел стать наседкой? Но он пока не придумал, что делать с девчонкой и куда ее сплавить, поэтому приходилось держать ее дома. Да и польза от нее была: она готовила, убиралась, кормила и выгуливала собаку, штопала ему дырки от той драки с ангелом. Такого даже Синди не делала в свои лучшие дни.
Единственное, что он не разрешал Крис трогать, был его чемодан из корпуса морской пехоты и оружие. К этим вещам ей было запрещено даже приближаться.
— Нет, сегодня не выйдет, — наконец допив пиво и рыгнув, отозвался Дэвиду товарищ. — Но спасибо, что предложил. У меня сегодня вечером... — он поколебался, думая, говорить ли правду про то, почему ему вообще написала Ребекка, или соврать, решил, что последнее все же безопаснее. — Короче, встречаюсь я кое с кем. С девушкой.
Прежде, чем Дэвид успел задать очевидный вопрос, Джеймс поспешно добавил:
— Ты ее не знаешь. Может, потом познакомлю вас, если дело выгорит.
Оставшиеся полчаса они просидели у бара, болтая о делах, совершенно никак, никаким образом, не касавшихся случившегося под Багдадом. Этой темы они никогда не поднимали, по крайней мере, вслух. Но Джеймсу и не надо было открывать рот и произносить слова; достаточно было посмотреть товарищу в глаза. Они не говорили об этом. Об этом полагалось только молчать. Расплатившись и попрощавшись, он направился домой. Время еще было. Гловер хотел закинуть в пасть немного еды и предупредить Крис о том, что ему надо будет уйти на неопределенное время. Проигнорировать просьбу Ребекки он просто не мог, особенно после разговора в той больнице.
