Perfect Stranger

  По логике подходит. Так получается у меня ваш персонаж будет значится как важный (+1), а у вас мой персонаж как нейтральный (+0)? Как-то не очень выгодно, учитывая штрафы, которые вы перечислили :)

Ну, я не против. Но тогда получается надо создавать отдельлную ветку Relations? И кто получает +1 - мой персонаж или ваш?)

I'm on the wrong side of heaven and the righteous side of hell. Имя: Джеймс Рональд Гловер Рост: 192 см Вес: 90 кг Возраст: 29 лет Цвет глаз: зеленый Типаж: Ветеран Род занятий: безработный Темный секрет: Guilty of Crime You feel constant remorse for a crime you have committed. Regardless if you committed the crime on your own initiative or because you were coerced by others, you feel you are solely to blame. The victim, their relatives, and/or the police are probably looking for you. Капрал Джеймс Гловер и сержант Дэвид Батлер совершили преступление во время войны в Ираке, застрелив нескольких невооруженных гражданских, в числе которых был десятилетний мальчик. Позже им удалось доказать, что они были вооружены и, возможно, собирались подорвать бомбу во временном лагере войск США. Конечно же, это была ложь - двое бойцов смогли подложить оружие уже после совершения убийства. Джеймс до сих пор не может простить себе этого, и вернувшись домой, все еще страдает от ПТСР, вызванных подавленными воспоминаниями, и кошмаров. Это стало причиной ухода его невесты, Синди, которая, к тому же, подала заявление по обвинению в побоях. От этого обвинения Джеймсу удалось отбрехаться, как и от убийства, но надолго ли... Достоинства: Voice of Pain (Soul) The first time you are seriously or critically wounded by an opponent’s attack, you can gain insight from your pain. Roll +Soul: ◊ (15+) You get two options. ◊ (10–14) Choose one option. ◊ (–9) Choose one option, but the pain will overwhelm you eventually and make you black out. Options: ◊ You realize how to get through your opponent’s defenses (take +1 to Engage in Combat with them). ◊ You find your opponent’s weak spot (deal +1 Harm whenever you Engage in Combat with them). ◊ You perceive your opponent’s pattern of attack (take +1 to Avoid Harm whenever they attack you). These effects are permanent against this opponent. Dead Shot (Violence) You are a seasoned marksman. Any Harm you deal with a firearm is considered +1 Harm. Hardened (-) You take +1 ongoing to Endure Injury. Недостатки: Repressed Memories You have repressed a particularly unpleasant event from your past, but the memory of it sometimes rises to the surface. It could be a crime or some horrible thing you have done, been subjected to, or witnessed. The GM decides the nature of your repressed memory, usually based on your Dark Secrets. In situations associated with your repressed memories, roll +0 to determine if the memories resurface: ◊ (15+) You continue to suppress the memories. ◊ (10–14) The memories partly resurface, taking the form of flashbacks and/or hallucinations. You must Keep it Together. ◊ (–9) You are overwhelmed by your repressed memories, completely losing yourself to them. The GM makes a hard Move and you reduce Stability (−2). Nightmares You suffer from recurring nightmares, probably connected to your Dark Secrets. During any scene when you sleep, roll +0: ◊ (15+) You sleep in peace. ◊ (10–14) The nightmares torment you. The GM may make a Move for your nightmares. For example, you are unable to sleep at all during the night (−1 ongoing until you sleep), something follows you back into reality, the nightmares provide you insight into the Truth, or you are forced to process some trauma (Keep it Together) when you wake up. ◊ (–9) The nightmares take over completely. You are trapped in the dream until you find a way to wake up, and everything that happens there also directly affects your sleeping body Атрибуты: Пассивные Willpower: +0 Fortitude: +2 Reflexes: +1 Активные Reason: -1 Soul: +2 Intuition: +0 Charisma: -2 Perception: +1 Coolness: +1 Violence: +3 Связи и отношения: Единственный друг и боевой товарищ, с которым Джеймс поддерживает хоть какие-то отношения в последние годы, это Дэвид Батлер. Во время войны он несколько раз спас жизнь Гловеру и, что более важно, знает о совершенном преступлении и помогал скрыть следы. Дэвид страдает пристрастием к метамфетамину, что, по его словам, помогает ему забыть обо "всем этом дерьме". Иногда они вместе пьют пиво и молчат, но Джеймс знает, что в любой ситуации Дэвид может придти на помощь. (+2) Овчарка по кличке Бесси. Самая частая слушательница, охранник и подруга по несчастью. Раньше принадлежала Синди, но та оставила собаку, поняв, что животное куда больше привязалось к Гловеру, чем к своей бывшей хозяйке. (+1) Ребекка Шульц, психотерапевт, помогавший Джеймсу преодолеть ПТСР без, впрочем, особого успеха. В последнее время мужчина почти не ходит к ней, однако еще один человек, проявивший пусть и профессиональный, но все же интерес к его проблемам и личной истории, запал в память. (+1) Бывший командир и наставник, старший сержант Тед Уильямс, порой помогает Гловеру найти работу - правда, каждый раз тот на этой работе не задерживается дольше нескольких месяцев из-за срывов и пары случаев пьянства и драк. Подбрасывает деньжат, когда пособия становится слишком мало, чтобы платить за жилье, но в последнее время Уильямс почти потерял надежду вытащить своего подопечного из бездны отчаяния и безнадеги. (+0) Недавние события "Вальтер" P99 - единственная модель, которая сейчас хорошо ложилась в руку - замер черной холодной тварью на прикроватной тумбочке, поблескивая в свете включенной лампочки. Ее давно уже надо было поменять, но никак не доходили руки, поэтому мерцание стало почти привычным. Джеймс, выглядевший старший своих лет из-за затяжного запоя, поморщился и сдавил виски, пытаясь понять, какой сегодня день. Или ночь?.. На улице вроде темно, но в Чикаго мало кто спит даже после полуночи. Откуда-то снаружи, из-за приоткрытого окна, доносились неясные голоса; они кричали, смеялись, но слов было не разобрать. Чуть издали можно было различить гул машин, в числе которых с мигалками пронесся полицейский "Додж". Этот звук разорвал тишину и заставил боль пронзить голову бывшего бойца еще сильнее. Он сжал зубы и потянулся к пистолету. Проверил обойму; все четырнадцать патронов были на месте. Палец сам потянулся к спусковому крючку, скорее, повинуясь инстинкту, чем какому-то определенному желанию. Отвернувшись, левой рукой мужчина медленно потянул к себе недопитую банку дешевого пива. На другое денег хватать перестало еще год назад. По столу пробежался наглый таракан, и Гловер проводил его взглядом, даже не пытаясь прибить; все равно эти живучие твари вернутся, сколько их не гоняй. Прямо как его кошмары, от которых не былол спасения ни сейчас, ни вчера, ни завтра. Твердое дуло ткнулось в висок, и Джеймс замер, закрыл глаза, думая о лицах. О тех самых лицах, которые его преследовали - застывших, восковых, мертвых. О бледном лице Дэвида, со шрамами, которые проступали на коже и на душе. И если первое еще можно было принять, то второе останется с ними навсегда. О лице мальчишки, замершем в вечном удивлении и обиде, пока из круглой дырки во лбу струится серый дым. О перекошенных лицах враговв и друзей, оставшихся позади. Он должен был уйти с ними, должен был. Или вернуться туда, где остался кусок его жизни, но эти придурки сказали, что у него расстройство психики, а значит, делать ему нечего в горячих точках. Придурки. Они были правы. Джеймс бессильно опустил руку с оружием. Вбитые пинками инстинкты не позволили просто дать пистолету упасть на пол, и заставили снять палец с курка; такие вещи впитываются в кровь и кости и остаются с тобой до самой смерти. Сунув "Вальтер" в кобуру, он сдернул кожаную куртку с гвоздя в стене и вышел, хлопнув дверью, в ночной Чикаго. Запирать за собой не было смысла. Все равно у него нечего красть, холодильник пуст, а все деньги в виде мятых двадцаток лежали в кармане. Купив пачку сигарет в ближайшем магазинчике на заправке, он прислонился спиной к стене в переулке и чиркнул зажигалой... в следующую секунду едва не уронив ее себе на ноги. На какой-то краткий момент Джеймсу показалось, что он увидел прямо перед собой, выплывающим из темноты и дыма, знакомого мальчишку. Но уже через долю мгновения все исчезло, оставив только гулкий стук сердца где-то в горле, распахнутые зеленые глаза и давящее чувство ужаса. Кошмары ожили и пришли за ним, теперь они будут преследовать его не только в состоянии сна, но и во время бодрствования. Нет, подумал он, мотнув головой и затянувшись ужасным, дерущим горло табаком. Все это просто иллюзии. Иллюзии... Саундтрек Опыт: 3 Dramatic Hooks: ◊ узнать правду о том, что произошло (подавленные воспоминания).

Но ведь недостатки влияют на броски? Или пролог будет чисто ролевой, без бросков и особого взаимодействия между персонажами?

А так можно было?)

Еще вопросы:   1) будет ли игра проходить только на форуме, или какие-то другие площадки (войс, ролз-рум и т.п.) будут использоваться?   2) насколько часто надо будет появляться в игре и когда по времени будут проводиться основные ивенты?   3) насколько дружественна игра для новичков в этой системе и подобных ей системах? насчет лора, я так понимаю, знания не требуются, но требуется ли опыт игры по механу Kult?

Darkenral, >Отлично, теперь и в США появились консервативные клоуны. Алло, они тут всегда были =) Сейчас просто до власти дорвались.

Совместно - это как?)  Примерный образ у меня в  голове есть, надо только его проработать и  впихнуть в реалии игры и механа.

Анкету по мере готовности выкладывать сюда или сначала в ЛС мастеру на проверку?

А это обязательно? х)   Еще такой вопрос: будет ли какая-то краткая справка по сеттингу и правилам, или игра точно по рулбуку, который надо прочитать от корки до корки? И механ будет взят в точности из рулбука или как-то подстроен под реалии ФРПГ?   Когда намечается начало, сколько примерно продлится игра и есть ли места?

Да о чем тут спорить, если разрабы признавали тот факт что азари - чисто фансервисная раса. И сделали ее такой только ради фансервиса)

  С тех пор, как Ренны воссоединились на юге Ферелдена, прошло уже пять лет. Пять лет поисков сына Ридена, пять лет безрезультатных странствий. Искать пытались в Ферелдене и Андерфелсе, но всё было тщетно. Сколько деревень они успели повидать за это время? Сколько раз попадали в песчаные бури? Сколько бродили сквозь ливни, снегопады, жару? За все эти годы Айра не пожаловалась ни разу. С того самого момента, как раскрылся её обман, вина не собиралась отпускать её. Она преследовала её везде, в каждом походе. И мысли о том, что ведь был даже не её сын, что она хотела лишь нормальной жизни для себя и для Ридена, тут не помогали. Она стёрла ему память. Она лгала ему многие годы. Всего одна ночь. Одна ночь, больше десяти лет назад. Иногда Айра чувствовала безумную ярость, когда думала, что всё это упало на неё просто из-за одной совместной ночи Ридена и Аматы тогда, в Монтсиммаре. Тогда был зачат этот ребёнок, из-за которого потом были и гнев потрошителя, и стёртая память, и ложь, и попытка найти искупление. Если бы только можно было изменить что-то в прошлом... Чародейка каждый раз отбрасывала все эти мысли, понимая, что ничего исправить уже нельзя, и надо двигаться дальше, живя со всеми последствиями. Последствиями тяжёлыми и давящими. Надежда была лишь на то, что когда-нибудь они станут легче и можно будет наконец-то отдохнуть. Несмотря на всё, Айра искренне хотела помочь Ридену с сыном. Не было ни единой мысли о том, что его можно оставить. Не было ни единой мысли о том, чтобы снова провернуть какой-нибудь трюк с магией крови. Никогда. Ни за что. Однако несколько раз разговоры о своей жизни у Реннов всё-таки были. Айра хотела детей. Своих детей. Жизни не только в странствиях, не только для них двоих, но и для следующих Реннов. И каждый раз эти разговоры заходили в тупик. В конце концов эльфийка оставила попытки уговорить мужа... но это был лишь вопрос времени, пока новые мысли не заставили бы её снова поднять этот вопрос. В последний раз это было больше двух лет назад. Когда будет в следующий? Трудно сказать. Вернувшись из Андерфелса в Ферелден, Айра и Риден продолжали искать хоть какие-то зацепки, способные вывести их на Валью и Регулуса. Вот и теперь, в этот дождливый вечер в какой-то ферелденской глуши, в таверне, сидел неприметный никому человек. На его бледном лице проступала испарина, но вовсе не от жары; в пустом зале кроме него был крайне недовольный результатами разговора потрошитель, магичка крови и трактирщик, которому щедро заплатили за молчание о том, что произойдет тут сегодня. К счастью, трактирщик попался нечистый на руку и согласился на взятку. В ином случае его пришлось бы убить. Сколько трупов тянулось за Реннами за эти годы, трудно было сосчитать. Кровавый путь вел их от одной зацепке к другой, несколько раз они даже находили эльфиек, похожих на описание Вальи, но каждый раз то была ложная цель. Человек напротив вытащил платок и промокнул лоб, нервно сглотнув и, по всей видимости, прекрасно понимая, что он далеко не первый и не последний человек, которого спрашивают об этом. — Так ты говоришь, видел ее? Где? Когда? — снова спросил Риден, потихоньку теряя терпение. Еще и этот жужжащий гул постоянно донимал его, будто над ухом зависла назойливая оса. Он будто бы звал куда-то, сделать что-то, сражаться, но Риден отмахивался от этого странного чувства. За последние шесть лет неваррец научился контролировать собственный рассудок лучше, чем большинство других, разделяющих с ним проклятие, но никто не смог бы избавить Ренна от этого навсегда. — Ну, я… — взгляд бледного человека упал на руку допрашивающего. Губы мгновенно пересохли. — Я правда видел рыжеволосую эльфку, со шрамами, и вроде бы глаза у нее были желтые-желтые, как у кошки. Лет семь назад ехала по тракту в направлении Редклиффа. И еще с ней другая женщина была, не помню, как выглядела. Риден откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок. Он уже говорил с людьми, видевшими Валью мельком ранее, но это никак не помогало найти место, куда она отправилась, чтобы забиться в нору и спрятать его сына. Он рассеянно почесал тыльную сторону ладони, на которой проступали твердые темные чешуйки. После всего пережитого мутации начали медленно, но верно проявляться на физическом уровне; о жужжании и странных снах он рассказал Айре, упуская некоторые детали. Например, о том, что в этих снах он с явным удовольствием впивался зубами в ее еще живое сердце. Кто-то настойчиво, но без слов звал его присоединиться к чему-то большему; к прекрасному будущему, в котором есть лишь заслужившие силы, власти и славы, благословенный народ, избранники божества. Ренн игнорировал это, но не мог отрицать, что картина была… завораживающей. — Семь лет... — тихо сказала смотревшая в стол перед собой эльфийка. Она не выглядела ни раздраженной, ни злой, скорее слегка утомлённой, но именно в её случае это было довольно частым явлением. — Мы ведь уже были в Редклиффе. Без новых следов мы ничего там не найдём. Девушка, издав неслышный вздох, провела ладонью по лицу. — Кроме тебя ещё кто-то видел её? Кто-то, кто, может быть, вспомнил бы её компаньона? — Да тогда на дороге была парочка обозов, — сглотнув еще раз, все так же безуспешно, отозвался человек. — В основном торговцы, что из Денерима в Редклифф и обратно по тракту едут. Я-то просто к семье ехал, и краем глаза увидел. Тогда еще подумал: вот смелая эльфийка-то, после всего, что было с остроухими, умудряется в открытую по дорогам шастать. Много кто тогда хотел всех этих… — он красноречиво провел ребром ладони по горлу и откашлялся. — Ну и выглядела она необычно. Потому и запомнил. Ренн покосился на Айру, словно размышляя, следует ли подвергнуть этого идиота допросу с помощью магии крови, но не выглядело, что он лжет. Скорее всего, говорит правду, да только толку от этой правды, как от козла молока. Если бы потрошитель был Вальей, он бы попытался спрятаться где-нибудь в горах… или под землей, подальше от людских глаз. Искать такое место они могли бы до скончания века дракона, особенно, если эльфийка поумнела за последние годы и сделала все, чтобы ее не нашли. — Ладно, проваливай, — махнул он рукой, и человек быстро, не дожидаясь повторного приглашения, схватил свои пожитки и вышел из таверны. — Опять ничего, — буркнул Риден, стукнув кулаком по столу. Тот слегка затрещал, доски были старыми и прогнившими, а силы ему было не занимать. — Опять ничего, — повторила следом Айра. Эта фраза стала такой привычной за последние года. Даже в тех редких случаях, когда вдруг что-то появлялось, попытка распутать цепочку завершалась тем же "опять ничего". Ничего. Ни одного твёрдого следа. — Ближайшая деревня от нас в полудне пути на юг, направимся туда? Либо можем попробовать поискать тех, кто водил обозы по пути из Редклиффа в Денерим семь лет назад. Что бы чародейка не предлагала, ей самой всё это казалось заранее провальным делом. Они не найдут ничего ни в одной деревне, ни в другой, ни в третьей. Ни один торговец не даст им той самой зацепки, ни один странник не укажет правильный путь. Но Риден не собирался сдаваться, а значит она себе тоже этого позволить не могла. — Да. Поедем до деревни, — коротко бросил потрошитель и вышел, так и не допив заказанный эль. Трактирщик приветливо помахал вслед; размером взятки он был более, чем доволен, а небольшой допрос с пристрастием даже не оставил на его полу кровавых разводов, каковые тут иногда бывали. Закатного солнца было почти не видно; небо заволокли промозглые тучи, шел противный, моросящий дождь, грозивший перерасти в настоящий шторм. В отличие от Тевинтера, Ферелден был намного холоднее, особенно в это время года, и под доспехами приходилось носить толстые шерстяные подкладки. Поправив перевязь с мечами, Риден подошел к своему коню. Имен он лошадям не давал. Перестал после того, как сменил первую дюжину скакунов. Деревня Невелички, в которой они остановились на день, была крошечной придорожной точкой на пути к Денериму, выживавшей только за счет путешественников, и представляла собой несколько ферм и трактир. Откуда-то донеслось протяжное мычание коров, которых сгоняли обратно в стойла на ночь, и далекий-далекий, заливистый смех пастухов. Хорошее, мирное место, в котором время течет так медленно и незаметно, что кажется, длится один-единственный день, который никак не может закончиться. Потрошитель обернулся, прилаживая ремни седла. — Поехали. У Айры все чаще складывалось ощущение, что и сам Ренн уже не верит в то, что их предприятие увенчается успехом. Они ездили от города к городу, от деревни к деревне, и вскоре это стало похоже больше на привычку, от которой слишком трудно и больно отказаться. Они стали бродягами — после того, как были избранными героями Черного Короля, после того, как служили в Легионе, после того, как были частью отряда Могильщиков. Безымянные бродяги на бесконечных дорогах Тедаса, уже и сами не знающие, что они ищут. Но проблема была в том, что именно Айра уже давно знала, чего хотела. Но внутренняя вина перед Риденом и его упорство, смешанное с упёртостью, заставляли верную соратницу идти следом. Бывают такие вещи, в которых компромисс найти невозможно. За годы поисков чародейка поняла, что поиски сына были для Ренна именно такой вещью. Возможно что-то и способно было его переубедить, но у Айры уже иссякли все идеи и предположения. Не видя иного выхода, она просто старалась быть рядом, как человек, на которого всегда можно положиться. Разъединиться для Реннов означало, скорее всего, погибнуть обоим. Закутавшись на коне в плащ и накинув капюшон, девушка опустила голову и спустя некоторое время тихо задремала. За время странствий она научилась отдыхать даже так, верхом, не выпуская поводьев и не падая. В пути они почти не разговаривали, да и вообще разговаривали редко в последнее время. Риден вспоминал о том похождении в Тень, когда встретил дух отца — или это был демон? Он уже не помнил. Помнил только ощущение беспомощности перед лицом могущественной силы, ценой которой был собственный рассудок. Помнил, как это существо смеялось над его слабостью, над тем, как он падал под ударами, что сыпались на него один за другим, как чувствовал пульсирующие струи крови, вытекающей из ран. И помнил свою ярость, пришедшую в самый последний момент, когда он уже умирал. Или думал, что умирал. Три стрелы, с чавканьем вырванные из груди и падающие перед его лицом на песок арены. Три имени, ставшие началом его пути, и, похоже, им суждено было стать и его погибелью. Неваррец тихонько зашипел, покосился на спящую эльфийку и принялся чесать руку. Под его ногтями кожа постепенно слезала, падала обрывками, а под коркой запекшейся крови проступали новые чешуйки. Страха он не испытывал, а боль казалась тупой и какой-то чужой. Слизнув кровь, он надел поверх латную перчатку. Они остановились на ночлег где-то на полдороги к деревне; ехать в темноте, да еще и во время поднявшегося шторма, не хотелось никому. Кроме того, это было опасно. Риден развел костер под небольшим навесом, сооруженным из плотных еловых лап. На плечи эльфийки опустился тяжелый шерстяной плащ, и потрошитель сел рядом, уставившись в пламя. Они укрылись от дождя так, как могли, и все равно некоторые капли умудрялись просачиваться и падать на волосы, а холодный ветер заставлял сжиматься в клубок. Закутанная в шерсть Айра, не обращавшая внимания на мелкие протечки, чуть повернув голову краем глаза посмотрела на Ридена, невольно задумавшись. С момента их первой встречи прошло уже больше одиннадцати лет, и из них вместе они были уже почти десять: полтора года ушло на освобождение потрошителя от демона. И из этих девяти с лишним лет самыми беззаботными можно назвать лишь те месяцы, когда они преследовали Маркуса Селестия. Поистине иронично. Время, когда над ними висела смертельная опасность, когда постоянно приходилось встречаться с демонами, безумцами и чудовищами, когда весь путь вёл к решению судьбы мира, было самым свободным. Полгода после этого тоже были мирными, но там уже была служба в имперской армии, ежедневная рутина и всякое. А потом... Риден был моложе. Меньше шрамов, меньше суровости во взгляде, меньше груза на плечах. И Айра тоже была. Могла ли она представить себе в детстве, что уже будучи взрослой женщиной, она будет странствовать с любимым человеком-потрошителем в поисках его сына, рождённого другой? А в то время, когда училась у беглого альтуса в деревне где-то на юге Орлея? Даже не близко. Тогда она думала, что найдёт мужа-эльфа, найдёт с ним какое-нибудь тихое место и сможет наконец жить спокойно, всегда готовая защитить семью от любых злодеев, смеющих покушаться на покой семьи остроухих. Реальность оказалась совсем иной. Но можно ли сказать, что девушка жалела о своём выборе? Хотела бы вернуться в прошлое, чтобы найти своё будущее с кем-то... проще? Чтобы забыть обо всех этих тяготах и невзгодах, забыть о чужих детях и их спасении, забыть о вине, иногда просыпающейся внутри? Нет, нет, нет. Глядя на Ридена, чародейка осознавала, что ей не нужен был кто-то другой. Несмотря на всё, она бы не захотела оставить мужа ради одного лишь своего личного счастья. Она хотела его для них обоих. Придвинувшись ближе к Ридену, Айра положила голову ему на плечо. — Каждый раз, когда в Ферелдене начинаются холода, мне хочется стать змеёй, — слабо улыбнувшись, сказала она, переводя взгляд на костёр. — Знаешь, почему? — Чтобы впасть в спячку до весны? — пробормотал неваррец, пошевелив угли костра длинной палкой. К его чести, он редко разговаривал о прошлом и еще реже о том, почему вообще отправился в это странствие. Когда Ренны не допрашивали случайных свидетелей о местонахождении Вальи, они болтали о совершенно посторонних вещах. И Риден не пытался поднимать тему памяти, которая была стерта Айрой, что привело к ужасным последствиям не только для него, но и для того мальчишки-раба, что сопровождал эльфийку в ее исканиях и был рядом в те моменты, когда это действительно было важно. Его судьба тоже осталась неизвестной. — Нет... — ответила чародейка. — Чтобы можно было обернуться вокруг тебя и согреться. Но вариант со спячкой тоже хороший. Риден покосился на девушку и против воли улыбнулся. Едва заметно, совсем не так, как раньше. От того паренька, которого они с Могильщиками обнаружили в клетке и спасли от несправедливой расправы, осталось так мало. Виной тому был не только ритуал, превративший его в потрошителя, но и все, что случилось потом. — Ну, для этого тебе не обязательно быть змеей, — добродушно заметил он, обняв эльфийку за плечи и прижав к себе. Драконья кровь имела один неоспоримый плюс: от тела неваррца исходило тепло, даже в подобную промозглую ночь, и непохоже было, что он испытывает холод. Что-то теплое и липкое капнуло на щеку уже задремавшей было волшебницы, сползло вниз, оставляя противный след. Рука Ридена была расчесана в кровь, и чешуйки тускло поблескивали под лоскутами кожи, но похоже, он совсем не замечал этого, продолжая задумчиво смотреть на огонь. Где-то вдалеке, но ближе, чем хотелось бы, мелькнула молния и за ней следом пришел раскатистый рев грома. Девушка аккуратно утёрла каплю пальцем и взглянула на него. Кровь. С тех пор, как Ридена начали настигать отголоски какого-то зова (какого именно, Айра примерно догадывалась), драконья кровь в нём вновь начала проявляться на уровне плоти. Но разум потрошителя, тем не менее, был чист, тренировался он совсем не зря. И всё же все эти демоны и боги так и норовили добраться до разума очередного смертного. Как же иногда Айре хотелось послать их всех куда подальше. — Тебе бы кровь смыть, пачкаешься, — всё также приглушенно, едва перебивая шум дождя, сказала эльфийка. — Да? — он уставился на руку отстраненным взглядом, а затем вдруг вздрогнул и выпрямился. — Кто-то идет. Кто-то… я ее чувствую. Через несколько секунд слева действительно раздался шорох. Риден не стал тратить время на слова; потянувшись к ножнам, лежавшим в пределах досягаемости, он быстро выхватил мечи. В пути им часто попадались бандиты, бродяги и прочие, кто не отказался бы от поживы за счет других, но с ними они разбирались быстро и без особых проблем. Это же чувство, пронзившее его разум сейчас, было другим. Оно было… родственным. Чья-то душа, покалеченная проклятием, не сумевшая противостоять зову крови; он почти слышал этот молчаливый рык, этот вопль боли и голода, терзавший ее, толкавший наброситься на мешки с мясом и кровью, попадавшиеся на пути. Она боролась изо всех сил, но проиграла. Была ли тому виной слабость духа или желание защититься, обратившись к ярости внутри собственных вен, сейчас уже не играло никакой роли. Это было чудовище. Айра, вскочив вслед за Риденом, схватилась за посох и встала позади, глядя в ту сторону, откуда раздавался шум. Сейчас на ней даже не то что полного, а даже частичного доспеха, лишь кольчуга да тёплая одежда, и каждый раз в такой ситуации колдунья ощущала себя недостаточно защищённой. — Чувствуешь? — готовясь в любой момент призвать на помощь демона или пустить в ход боевую магию, спросила эльфийка. — Это потрошительница? Он не успел ответить; затрещали промокшие ветки, и к костру приблизилась фигура, чуть прихрамывая на одну ногу. Возможно, ранена? Риден не знал, и не собирался выяснять. Он приподнял оружие, словно пытаясь предупредитьт незваного гостя, что ему здесь не рады, однако когда фигура подошла еще ближе и оранжевые отсветы пламени осветили ее, Ренн замер от отвращения. Он видел, каким был отец перед своей смертью, помнил его лицо, его полубезумную ухмылку, его голодный взгляд. Но то, что стояло, пошатываясь, перед ним сейчас, было мало похоже даже на Хексариона. У нее практически не было лица. Две трети его занимала светло-коричневая чешуя, а из правого уголка рта, искореженного мутацией, капала пенная слюна. С той же стороны за ухом и над ним торчали два рога разной длины, а хромала эта несчастная не из-за ранения или застарелой травмы, а из-за того, что когти и изогнутое колено левой ноги не давали ей ходить, не припадая. — Б-брат… — невозможно было сказать, улыбается девушка или нет, но говорила она с трудом, будто набрав в рот воды. Ее единственный глаз уставился на Ридена. Второго глаза не было, вместо него лицо и чешую пересекал длинный и рваный шрам. — Брат… — повторяла она, протягивая руку к потрошителю. Он отшатнулся и поднял клинок. И тогда взгляд гостьи переместился на Айру. Поток слюны, текущей из уголка ее пасти, усилился, и в зрачке, расширенном на всю радужку, вспыхнули красноватые искры, будто бы повторяя рисунок лопнувших сосудов. Эльфийка, замерев и даже задержав дыхание, осмотрела чудовище перед собой, пока то пыталось заговорить с Риденом. При всём том безумии, что нашло на эту девушку вместе с драконьей кровью, она всё ещё держала при себе оружие — двуручный меч. И как бы Айра не хотела избежать боя, она прекрасно понимала, что с этим созданием разговорами уже ничего не решить. — Риден... — поймав на себе взгляд потрошительницы, тихо произнесла чародейка, выставившая острый наконечник посоха вперёд. Верх оружия слабо засиял синим светом, и с него готова была сорваться магическая стрела. Двое потрошителей молча буравили друг друга взглядами, будто бы им не нужно было слов, чтобы понять, о чем каждый из них думает. Женщина, которая сначала пыталась было улыбаться, теперь выглядела разъяренной и какой-то раздраженной; из ее горла доносилось булькающее рычание, но в конце концов она отступила, приподняв руки. В ее взгляде явственно читалось сомнение, но голод пересиливал. И через секунду, когда неваррец уже было подумал, что все обойдется, она ринулась вперед и в сторону, уходя от пущенной Айрой магической стрелы с невероятным для безумного и изуродованного существа проворством и ловкостью. Казалось, то, что эта девушка потеряла во внешности и способности рассуждать здраво, она десятикратно приобрела в силе, реакции и необузданной ярости и жестокости. Удар двуручным мечом, которым с нечеловеческой легкостью орудовала потрошительница, выбил посох из рук эльфийки, и он улетел куда-то во тьму, врезавшись в кусты дикой смородины. Тут же Айра отпрыгнула назад, уходя от следующего взмаха. И ещё раз. И ещё. В следующий, кое-как увернувшись от стремительного удара, девушка выпрямила руки вперёд и с них сорвался бурный поток огня, направленный прямо в торс чудовища. Если это не сожжёт врага, то хотя бы задержит... или напугает? Айра сомневалась, что драконокровного можно напугать огнём, но с настолько сильно изменённым потрошителем она не встречалась и много о них не читала. Может ли огонь спугнуть того, кто во многом стал подобен животному? Девушка взвизгнула, когда пламя лизнуло ее лицо, заставляя кожу плавиться, но драконья чешуя осталась на месте. Айра видела обожженную плоть, проглядывающую через ожоги белую кость челюсти. Теперь она была еще меньше похожа на человека. Любой другой на ее месте потерял бы сознание от боли, но древняя, темная магия толкала ее сражаться дальше, не отступать, пока последний удар сердца не прогонит по ее жилам проклятую кровь, и оно не остановится навсегда. Двуручный меч свистнул совсем рядом с лицом Ридена, и тот едва успел увернуться в последнюю секунду, лезвие чиркнуло его по щеке и лбу, оставляя длинный, глубокий порез, но к счастью, его задело только вскольз. Воспользовавшись моментом, существо, источая тошнотворный запах жженого мяса, с силой толкнуло Ренна в грудь. Не ожидая такой мощи от хрупкой девушкой, он пошатнулся, теряя драгоценные секунды, и потрошительница прыгнула к Айре, собирающейся прочесть новое заклинание. Она не успела. Длинные и острые зубы вонзились в ее предплечье, что-то ухватило ее за шею, сдавило до хруста и швырнуло в сторону чащи. Тень потрошительницы выросла над эльфийкой, издавая низкий, вибрирующий рык, почти торжественный в грозовой ночи. Спину и руки пронизывала боль, еловые иголки впивались в лицо, но Айра была еще в сознании, несмотря на звон и грохот в висках. Непрошеные воспоминания о том дне, когда Риден Ренн не справился с безумием и одержимостью, нахлынули сами собой, заставляя дрожь пройти по телу. И когда фигура занесла меч, чтобы одним ударом отрубить голову волшебнице, ее сбила с ног другая тень; знакомая тень, с горящими алым в полумраке глазами. Только потом Айра потеряла сознание, хрипло и со свистом пытаясь втягивать в легкие воздух через передавленное горло. Последним, что она слышала сквозь толстую туманную пелену, был визг и вой, не похожий на человеческий.     — Просыпайся. Ее настойчиво звали, но Айра с трудом могла разобрать слова. Что-то тряслось под ней. Телега? Кажется, ее везли на телеге. Каждая кочка и яма на дороге отдавалась сильной болью в голове, но она не шла ни в какое сравнение с тем, как больно было дышать. Сквозь закрытые веки пробивались солнечные лучи, заставляя жмуриться и отворачивать лицо. Пошевелив уцелевшей рукой, эльфийка с трудом нащупала свою шею — слабое касание тут же неприятно отозвалось. Хотелось задать столько вопросов, но сейчас все они затмевались тяжелым пробуждением после той короткой битвы.  Приоткрыв глаза, Айра попыталась разглядеть хоть что-нибудь. — Где... я? — хрипло спросила она и зажмурилась, пытаясь вдохнуть через боль. — В Ферелдене. Едем в Редклифф, — сказал знакомый голос, прозвучавший как-то устало и почти без интонаций. Судя по тому, что ярко светило солнце, ночь давно закончилась, прошло утро и наступил день. Конечно, если она не провалялась без сознания больше суток. — Та тварь мертва, не беспокойся. Когда ее глаза чуть привыкли к яркому свету, эльфийка, наконец, смогла различить, где находится. Она и вправду лежала на телеге, рядом сидел Риден, державший в чуть подрагивающих пальцах простую самокрутку. Он умудрился где-то смыть кровь, но свежий шрам через все лицо, оставшийся после ночного боя, явственно говорил о том, что это ей не приснилось. Это был не кошмар, а реальность: она увидела тварь, в которую мог превратиться любой потрошитель, если не будет осторожным. Ее собственное предплечье было туго перевязано чистыми бинтами. Горло сильно саднило, каждый вздох давался с трудом, но кажется, она пережила самое худшее. Дальше было дело за припарками и целебными заклинаниями. Ей несказанно повезло, что тварь отвлеклась на Ридена не довершила начатое. Повезло, что ее череп не треснул от удара о сосну; повезло, что лапа чудовища не сломала ей трахею. Повезет ли в следующий раз? Этот вопрос беззвучно повис в воздухе. А нужен ли тут ответ? Повезёт или нет — узнать получится лишь тогда, когда этот следующий раз наступит. Если он наступит. Эльфийка старалась не тонуть в мыслях, которые могли ни к чему не привести и просто зазря тратили нервы. Всё равно надо будет продолжать путь, продолжать поиски, так какой смысл во всём этом? Сейчас она жива, и это самое главное. Говорить было больно. Девушка, снова закрыв глаза, наощупь нашла ногу сидевшего рядом мужа и мягко вцепилась в неё, не произнеся ни слова. Просто чтобы чувствовать, что он рядом. Доехали до города они в полном молчании. Так же молча Риден доплатил вознице еще немного золота, и тот покачал головой, осуждающе бросив взгляд на пару, но ничего не сказал. Просто сунул монеты в карман и отправился восвояси. Еще несколько дней Ренны провели в таверне, пока Айра приходила в себя и подлечивала раны. Каждое утро она находила потрошителя на пирсе, он сидел на старом ящике, в котором когда-то хранили рыбу, а теперь он был пуст, и курил самокрутки одну за другой, распространяя вокруг запах едкого табачного дыма. Местные старались обходить его стороной; наслышаны были о репутации потрошителей в округе, особенно после подвигов Кровавого Легиона, и несмотря на то, что этот конкретный человек никому не причинял вреда, его все равно считали опасным и ждали, когда он наконец уедет. Это было странное чувство: знать, что тебе нигде не рады, а твоя родина превратилась в выжженные пустоши. Поэтому он просто смотрел на воду, размышляя о случившемся за последние годы, и о том, что произошло там, в лесу. Неваррец не знал ни имени той женщины, ни ее истории, но почему-то ему было жаль ее. Впрочем, жалость не помешала ему убить чудовище, в которое та превратилась, просто потому, что в этом мире были свои правила. И эти правила гласили, что выживает всегда сильнейший. Спустя некоторое время, когда Айра уже решила, что с травмой всё покончено, и кроме новых шрамов не осталось ничего опасного, она собралась сообщить об этом Ридену. В конце концов, пора было двигаться дальше, слишком долго задерживаться на одном месте Ренны не могли себе позволить как минимум из-за совсем не бесконечных денег. Найдя мужа, как всегда, на пирсе, эльфийка подошла к нему и села на край ящика. — Думаю, рана меня уже не будет беспокоить, как и горло, — бросая взгляд на потрошителя, сказала она а затем, сделав небольшую паузу, добавила. — С тобой всё... в порядке? Тот ответил не сразу, будто и не заметил приближения эльфийки. В своем отражении в мутной глади воды он четко различал заживший шрам, и теперь его лицо, когда-то столь похожее на мягкие черты Мэйрис, стало напоминать совсем другое. То, которое преследовало его во снах. Проведя пальцем по выпуклому шраму, он посмотрел на эльфийку. — Когда я был маленький, — сказал он негромко. Его голос почти можно было потерять в шуме плещущих волн озера. — Мне казалось, что шрамы — это нормально. У отца их было много, как полосок у тигра. А историй о битвах еще больше, и каждая фантастичнее предыдущей. Только вот я не хочу, чтобы ты платила за мои собственные ошибки. Той ночью ты могла умереть из-за меня. Моему отцу было все равно, он не знал другой цели в жизни, кроме поиска новых драк, новых шрамов, но я… не хочу быть таким, как он. Взгляд Айры стал чуть более обеспокоенным. — Почему... из-за тебя? Разве та безумная пришла к нам по твоей вине? Он не ответил. Щелчком пальцев выкинул докуренную самокрутку в воду. Если та тварь пришла из-за него, учуяла его кровь каким-то образом издалека, то это было еще полбеды. Но дело было не только в ней. Все их путешествие, погоня за растворяющимся на горизонте мороком, было одним сплошным риском без награды. Отец был бы только счастлив такой жизни, Ридену всегда казалось, что в подземном комплексе он чувствовал себя запертым в клетке, но сам Ренн был совсем другим человеком. И он знал, что в конце концов, если не остановится, окажется на месте той потрошительницы, когда цель уже перестает иметь хоть какое-то значение, остается только дорога и кровь, до самой смерти где-нибудь в глуши от рук случайного встречного. — Сколько мы уже ищем его? Шесть лет? — спросил он, глядя перед собой. Казалось, что только недавно он сидел в клетке в деревне Комариные Пруды, пойманный без вины, и думал, что его жизнь закончится слишком рано. Но сдаться означало окончательно потерять смысл в собственном существовании. Эти поиски были нужны не столько для того, чтобы отыскать сына, сколько самому Ридену, чтобы отыскать себя. Проблема состояла в том, что это изначально было невозможно. — Пять-шесть примерно, а что? — потупила взгляд Айра, неспешно доходя до того, что именно мог иметь в виду потрошитель. Что "могла умереть из-за меня" означало "умереть из-за того, что я вожу тебя за собой по поискам сына"? Но тогда к чему это? Спустя столько лет чародейка уже почти не сомневалась в том, что оставить это дело муж может решить только со своей смертью. — Ничего. Либо мы оба умрем на этом пути, либо остановимся, — ответил он и повернул голову, прямо взглянув на жену. — Мы остановимся. Хватит. Эльфийка, абсолютно серьёзно смотревшая в ответ на Ридена, пыталась осознать всё, что стояло за этими несколькими словами. Она невольно повторила про себя: "Мы остановимся. Хватит". Хватит. Хватит? Всё, вот так? Больше не будет этих поисков, не будет вечных скитаний, не будет пустых странствий? Внезапно на Айру нашла странная волна ощущений. Во моментально ставшем мягким взгляде потрошитель явно увидел слёзы. Не сдержавшись, она обняла его и уткнулась лицом в плечо, издавая лишь тихие всхлипы. Ей не хватало слов. Был и еще один вариант, о котором думал неваррец и который не озвучил. Он мог оставить Айру и отправиться дальше один. Тогда рисковал бы только он, а эльфийка была бы жива, и, возможно, в конце концов нашла себе такую жизнь, которую хотела по-настоящему. Но сказать это вслух он так и не смог себя заставить. Да и покопавшись в себе, Риден обнаружил, что после всех этих лет бесплодных поисков, он и сам не знал, чего хотел. Если бы даже он нашел сына, что произошло бы? Он мог убить Валью, он мог даже вернуться в Минратос и убить Амату, но прошлое не изменить. Некоторые шрамы остаются навсегда, несмотря на любую целительную магию, и никакое скульпторство плоти этого не в силах изменить. — Если хочешь, останемся здесь, — наконец сказал мужчина после долгой паузы, бросая камешек в воду. — В Редклиффе. — Где угодно, — поднимаясь и утирая слёзы, ответила Айра. Ощущение упавшего с души груза было поистине ошеломляющим. И хоть она понимала, что это всё может оказаться простым порывом (правда для нынешнего Ридена это было явно несвойственно), но облегчению противиться не могла. И сразу же стали появляться мысли о том, что теперь предстоит сделать и сколько наверстать. — Можем тут остаться. Но... нам деньги нужны. Земля, дом... Мы ведь справимся? — отчего-то с небольшой неуверенностью спросила она. — Ты забыла, кем я был раньше? — спросил Риден, поднявшись и посмотрев на эльфийку сверху вниз. — Деньги я заработаю. А что касается земли… — он задумался и через несколько секунд неожиданно предложил: — Помнишь ту деревню, как ее… Комариные Пруды? Она достаточно далеко от цивилизации. Мы могли бы вернуться туда. Надеюсь, больше там не заправляет маг крови, но если и так, это даже лучше. — Я... я помню, что ты рассказывал о ней. И про колдунью, и про спасение. Если ты думаешь, что та малефикар, будь она жива, сможет принять нас, то идём. Хоть прямо сейчас, нам только провианта надо будет больше взять с собой, — поднявшись следом и невольно начав постукивать пальцами по бедру от волнения, ответила Айра. — Или нам ещё что-то нужно будет? Мы через тот самый лес и перевал пойдём или в обход со стороны Орлея? Риден долгим взглядом посмотрел на Айру, будто хотел сказать что-то еще, но увидев ее нетерпение, улыбнулся и обнял эльфийку. — Через лес пойдем. Думаю, теперь там демонов поменьше стало, когда Разикаль исправила дыры в завесе, да и разбойников с браконьерами там погоняли, так что бояться нечего. Но ты права, надо собраться сначала. Надеюсь, Марика меня вспомнит, — добавил неваррец, гадая, встретит ли его пожилая магесса с ненавистью или поймет свою ошибку за то, что несправедливо обвинила его в убийстве Танеки. Так или иначе, другого места, столь же хорошо укрытого от цивилизации и вместе с тем достаточно продвинутого, чтобы иметь свои магазины, ремесленные лавки, таверну и собственного мага он не знал.     Комариные Пруды оказались идеальным местом, чтобы поселиться вдали от любопытных людских глаз, а особенно от вездесущих рук Империи и ее служб. Марика, хоть и заметно постарела, приняла потрошителя и эльфийку в деревню, как только они доказали, что не желают им зла. Женщина сильно изменилась, но рассказала им, что девочка, которую магесса приютила, уже выросла и отправилась на поиски собственных приключений; о несправедливом обвинении Ренна она сожалела и испытывала чувство вины, которое проявилось лишь через несколько лет после произошедшего. Так или иначе, им удалось выкупить пустующий дом чуть на отшибе, обставить его собственноручно сделанной на местной кузнице мебелью и поселиться в нем. Казалось, что время здесь остановилось, и что с тех пор, как в деревне побывали Могильщики, прошло не больше недели, но Риден понимал, что это просто иллюзия. Пока внешний мир менялся, порой радикально, с кровью и страданиями, деревня оставалась такой же, какой была и двадцать лет назад. Порой здесь было скучно и слишком тихо, да и работы мечом находилось мало, все больше требовались лишние руки в ремонте, строительстве и ремесле, но неваррец не жаловался, понимая, что другая жизнь, опасная жизнь осталась позади и он сам принял решение сойти с этой дороги, ведущей в никуда. У него хватило сил заставить себя свернуть с проторенного его собственным отцом пути к своей могиле. Для Айры такая жизнь не была чем-то новым. Почти все юные годы она проводила именно в такой обстановке, с семьёй ли или с приёмным отцом с севера, и перейти от странствующего образа жизни к оседлому удалось быстро. Эльфийка была достаточно опытным магом и помнила, чему обучал её мастер в травоведении, а потому своё дело в деревне она нашла в первые же дни. Она больше не чувствовала постоянного бремени бессмысленности на душе, и даже ощущение вины на стёртую память наконец-то спустя почти десять лет стало появляться реже. Нет, Айра никогда не забудет того, что тогда совершила, но она по крайней мере не терзалась этими мыслями так часто, как раньше. В ближайшее время ей хотелось наконец вновь поднять одну старую тему... но пока что она просто пыталась насладиться сменой образа жизни. Наверно примерно такой она себе и представляла раньше в маленьких мечтах. Риден же стал довольно замкнутым, мало похожим на того наемника, с которым они когда-то путешествовали в отряде Могильщиков. Скорее, он вернулся к тому молодому парню, который жил исключительно благодаря контролю своих эмоций, постоянным медитациям и избеганию любых слишком резких изменений в жизни, каким был до того, как попасть в Пруды. И хотя демоны теперь ему не угрожали, все равно это было лучше, чем опасаться стать такой же тварью, как та женщина из леса. Воин знал, что принял верное решение, отказавшись от поисков, но также и понимал, что не будь с ним Айры, он никогда бы не выбрал подобную жизнь. Наследие отца, зов крови и желание во что бы то ни стало отыскать свою семью никуда не делось, оно лишь было погребено под могильным камнем в его собственной душе. Груз прошлого никогда не оставит его, как память о произошедшем в особняке никогда не оставит и эльфийку, но для деревенских было достаточно и того, что парочка из неваррца и остроухой никому не причиняла проблем, работу делала качественно и в срок, и не вступала в конфликты с другими обитателями деревни. Через несколько лет, возможно, они даже примут их, как своих, но пока что в Комариных прудах Ренны были чем-то вроде чужаков. Их терпели благодаря Марике, но пока что не любили. И вот в один из холодных осенних вечеров Ренны снова были дома. Айра закончила работать над несколькими зельями, обещанными для местных, Риден вернулся со своей работы в деревне, и за ужином, когда снаружи начался дождь, эльфийка наконец решила поднять уже ставшую больной для себя тему. — Риден, — обратившись к мужу, она слегка замешкалась. — Помнишь, о чём мы говорили несколько раз, когда ещё были в походах? Я имею в виду... о важном. — О чем? — спросил потрошитель несколько рассеянно, будто разумом находился где-то в другом месте. Вполне возможно, он так и не отпустил мысли о ребенке Аматы, которого никогда не найдет. Хотелось надеяться, что он хотя бы жив, и сумасшедшая Валья не убила его в приступе ярости, как когда-то едва не убила самого Ренна топором. Та ночь на корабле стала решающей в их жизни, больше, чем кто-либо мог тогда представить. Пожалуй, именно тогда воин окончательно решил порвать с Аматой. И все равно та ночь в море приходила в воспоминаниях и снах снова и снова, будто он мог вернуться назад во времени и все изменить, если только все не было предопределено с самого начала. Он много думал об этом. О судьбе, о том, есть ли у них вообще какая-то свобода воли; Могильщики плясали под дудку Маркуса, черного короля, даже не зная об этом долгое время. Риден отказался приносить клятву Разикаль, но не получил за это ничего, кроме ощущения, что прожил свою жизнь совершенно неправильно. — О детях. О наших с тобой детях, Риден, — Айра наклонилась вперёд, пытаясь привлечь внимание потрошителя. — Мы столько лет были вместе вдвоём, мы через многое прошли, оба могли столько раз погибнуть, но сейчас ведь мы наконец никуда не бежим. Я... я хочу будущего для нашей семьи. Неваррец посмотрел на нее, но будто бы не выдержав этого взгляда, низко опустил голову, обхватив ее руками. Воспоминание о том разговоре с Аматой снова всплыло в памяти, как он пытался остановить этот раскручивающийсяс маховик, который — он знал уже тогда — приведет к катастрофическим последствиям для всех них. И началось все не с него, и даже не с его отца; началось все с того герцога из Рейна, его деда, потерявшего над собой контроль. Теперь, когда даже самой Неварры больше не существовало, спустя более полувека, последствия этих действий все еще висели над ними дамокловым мечом. Необратимость. Вот что не давало покоя Ридену. Необратимость и судьба, от которой никуда не убежишь. — Ты уверена? — спросил он у эльфийки. — Мир все еще принадлежит Разикаль, и ее власть будет расти. Я не знаю, каким будет тот мир, на который мы тогда, на Перекрестке, обрекли остальных. Я даже не знаю… — его голос как будто сломался где-то посередине, как тонкая сухая ветка. Он сглотнул и продолжил: — Я даже не знаю, что будет со мной. Та женщина в лесу, я как будто заглянул в собственное будущее. И мне стало страшно. — Да, Риден, я уверена, — её тон содержал себе куда больше решимости, чем у супруга. — Мы не должны бояться нового мира. И ты не должен бояться будущего. Страх никогда не был свойственен нам с тобой. Наши дети не будут слабыми и безвольными. У них есть сильный отец и сильная мать, прошедшие через столько, через сколько многие не пройдут никогда. Мы сможем вырастить их такими, чтобы мир в любом его обличии не сломал их. А будущее зверя тебе не принадлежит. Ты силён духом, Риден, а я всегда готова помочь, если вдруг начнётся что-то неправильное. Со мной за эти года ты научился держать в узде свою ярость и перестал вспыливать. Как бы на тебя не влияли эти сны и драконья кровь, ты не сойдёшь с ума. Ты справишься. Мы вместе справимся, слышишь? Он помотал головой, вздохнул и, протянув руку, положил ее на плечо Айры. Отчасти ее было жаль; эльфийке пришлось расстаться с сестрой, которая ее ненавидела, бросить все свои прежние мечты и посвятить себя бесплодным поискам сначала самого Ридена в домене демона Пустоты, а затем еще более безнадежным поискам Регулуса. Потраченное впустую время нельзя было вернуть. Им уже перевалило за тридцать, лучшие годы были упущены, но еще оставался шанс найти хотя бы покой, если не счастье. Это уже было больше, чем Ренн заслуживал. — Хорошо, — наконец ответил он. — Ты всегда была умнее меня. Наверное, ты и сейчас права. — Вот и хорошо, — с облегчением вздохнув, Айра поднялась из-за стола и, на секунду задумавшись, с прищуром взглянула на Ридена. — Тогда знаешь что? Сегодня и начнём. И никаких отлыниваний, ясно? — с нескрываемой ухмылкой добавила она. — Более чем, — потрошитель улыбнулся в ответ, поднявшись вслед за эльфийкой и позволяя ей утащить себя в спальню. Через несколько месяцев в Комариных Прудах появится путешествующий отряд наемников и искателей сокровищ, истребить которые в Тедасе не могло ничто, ни древнее божество, ни нашествие порождений тьмы; Риден еще не знал, что он уйдет с ними и вернется только еще через полгода, с деньгами, заработанными в походе, с несколькими интересными историями, и множеством новых шрамов. Он не знал, что перестанет обращать внимание на то, насколько становится похожим на отца, пусть и только внешне; не знал и о том, что захочет возвращаться к ней снова и снова, как бы ни тянула кровь его в новые приключения. Все это было лишь в будущем, избежать которое не мог ни один из них. В будущем, в котором им придется через много лет искать новое пристанище, вдали от всевидящего и всеслышащего ока, вдали от голоса, зовущего тихо, но настойчиво. Сейчас же Ридену хотелось лишь забыть обо всем этом хотя бы на время, в объятиях Айры, девушки, которая любила его, несмотря ни на что, и оставалась с ним рядом даже тогда, когда во тьме не было и намека на свет. Он обнял ее за плечи, притянув к себе, и поцеловал в шею. — Я люблю тебя, — сказал мужчина негромко. Он давно уже не говорил этого, наверное, с тех самых пор, как вернулся из владений демона Пустоты. Может быть, тогда он думал, что ненавидит ее. За все, что Айра сделала, за то, что извратила его разум, за то, что толкнула к демону. Тогда он думал, что хотел убить ее. Это было ложью. — Ты даже не представляешь, как сильно я хотела это услышать. Я тоже люблю тебя, — полушёпотом, в котором невозможно было не различить ноты счастья, ответила чародейка. Она понимала, почему эти три заветных слова ни разу не прозвучали за прошлые годы, и не винила мужа, но теперь он снова произнёс их, как тогда давно. Обвив шею потрошителя руками, Айра закрыла глаза и поцеловала его,  чувствуя себя по-настоящему любимой. Пусть в прошлом было много тяжелого и неприятного, но оно осталось позади. И эльфийка была уверена, что будущее у Реннов пусть будет и не идеальным, но явно лучше.   Саундтрек

BornToSeek, неужели хоть один разумный возглас в пустыне воплей о призывной армии? =) Фач, да это так.

  Белое ничто, заполненное светом, ослепило бы его — будь Крауфорд в реальности. Но здесь, в Тени, это был просто цвет. Та самая плоскость вне времени и пространства, где они прощались в последний раз, встретила его холодом и пустотой. Спиной к нему стояла девушка, которую Жрец, хоть и смутно, но помнил. Повернувшись, она поправила смявшийся рукав длинного, но простого синего одеяния с педантичной аккуратностью. Давно немытые волосы облепили вытянутое лицо с выступающим носом с горбинкой, а под темными глазами залегли круги, говорившие о том, что эта представительница человеческого рода пренебрегает сном. На тонких запястьях можно было с легкостью пересчитать каждую вену, на некоторых из которых заметны следы лезвия. Цианна улыбнулась ему, но улыбка эта была напряженной, хоть и не сердитой. — Ты прошел испытание, — сказала она, по-птичьи чуть склонив голову, похожая на ворону. — Надо признать, я до последнего гадала, сможешь ли ты это сделать. Мои поздравления. Теперь она разговаривала иначе; не сердитым и склочным, не терпящим возражений тоном, как говорила в образе Маркуса, и не громогласными раскатами грома, когда была в форме дракона. Нет, теперь перед ним была именно Цианна, экстрентричная, в некотором смысле даже неприятная, но очень целеустремленная волшебница, поставившая себе целью изучить все тайны бытия, скрытые в магических потоках и нитях, связывающих мироздание в единое целое. — Благодарю, но... испытание? — озадачился Авгур. — Испытание как расплата за совершенные ошибки и недосмотр или испытание в качестве проверки? Жрец сам не был уверен до самого конца, что ему удастся выйти из атаки живым, и от этого возникало неприятное ощущение собственной слабости. Даже с драконом, демоном и супругой он абсолютно точно мог сдать перед натиском пусть и могущественного, но всего одного духа и пары его последователей. Ощущение собственной смертности никогда не покидало Крауфорда, но в тот момент оно было особенно сильным. — Даже боги не способны видеть будущее, — краешек губ Цианны дернулся, видимо, это должно было обозначать улыбку, хоть и выглядело, скорее, как нервный тик. — А может, оба предположения в той или иной мере верны. Сегодня ты спас Империю во второй раз, легат Крауфорд, Верховный Жрец Крауфорд, Тевинтерский дракон, и как еще тебя наверняка будут называть в твоей стране. Пожинай плоды своих усилий, наслаждайся славой и властью. Но помни, что, как и все смертное, они так же скоротечны, как и ваши жизни. Я буду ждать столько, сколько понадобится. Я должна лишь задать один вопрос: знаешь ли ты, как Карателю удалось избежать моего взора? — ее глаза чуть прищурились, будто пытаясь уловить любые признаки лжи, если таковые проявятся в голосе или на лице тевинтерца. — Благодаря неизученному эльфийскому кристаллу? — предположил Жрец, прищурившись в ответ. — Это единственное, что удалось найти из возможных артефактов у Карателя. Сам факт игр в прятки духа с богом казался чем-то невозможным. Чтобы обмануть чувства такого создания, нужно было что-то сверхъественное. Быть может что-то, созданное врагами богов? Может и нет? Глаза Цианны сощурились чуть сильнее, и на ее лице возникло выражение отвращения и некой опасности, исходящей от нее. Сложив тонкие руки на груди и снова поправив смявшийся рукав, она наконец сказала: — Эванурисы. Эти высокомерные выскочки из Арлатана, возомнившие, что стоит накопить достаточно силы, и можно вознестись на божественные высоты. Они всегда пытались идти наперекор нам, истинным божествам, но я полагала, что их технологии и магические артефакты утеряны или лишились силы в тот момент, когда их бродячий бог в волчьей шкуре был заточен. Выходит, что я ошибалась, и где-то существует еще один пробужденный эванурис. Они дают своим артефактам силу, — девушка потерла бровь и нахмурилась. — Игра в прятки с Древними Богами всегда была их любимым развлечением. К счастью, у меня есть ты. Я хочу, чтобы ты отыскал все остатки эванурисов, пробужденных или нет, и уничтожил их. То же касается и кристалла. Пришла пора покончить с эльфийским восстанием. — Будет исполнено, — без тени сомнения в голосе ответил Крауфорд. — У меня лишь один вопрос: позволено ли мне изучить возможности кристалла, прежде чем уничтожить его? Зная больше об инструментах Эванурисов, я буду больше знать о возможных врагах среди смертных. Сам артефакт находится в надежных руках, страха потерять его нет. — О, — улыбка черноволосой магессы стала шире, и на этот раз в ней мелькнуло даже нечто, что с трудом можно было бы назвать теплотой. — Мне всегда нравились люди, имеющие исследовательскую жилку. Любые возможности, даже вражеские, необходимо изучать и понимать, а посему я даю разрешение на исследование кристалла. И еще: как только ты найдешь кого-то из эванурисов, еще существующих в этом мире, немедленно сообщи мне. Твоих сил пока недостаточно, чтобы сражаться с ними один на один, но с моей помощью мы истребим их род до последнего эльфа. Магесса повернулась спиной к Крауфорду и взглянула куда-то в пустоту, будто видела там нечто, сокрытое от глаз простых смертных. Вздох прозвучал подобно шелесту ветра в высокой траве. Разикаль — Цианна? Сколько у нее было имен за последние несколько тысяч жизней? — прошептала: — Они были горды. Они были сильны. И в одном они были правы: божественность — лишь закономерный финал развития любой души. Жаль, что им недоставало мудрости понимать, что опыта жизни, пусть и долгой, в одном мире недостаточно, чтобы узреть истину и общность. Чтобы увидеть узор, в который сплетается история каждый раз, когда она принимает очередной поворот. Эванурисы хотели построить идеальный мир, идеальный порядок в Тедасе, и потерпели поражение. Это было предопределено. Не повторяй их ошибок, Крауфорд. — И сколько времени займёт изучение всех прошлых жизней? До сих пор я видел лишь фрагменты небольшого их количества. Такими темпами я не успею увидеть и сотой доли всего, что успела испытать моя душа во всех мирах, — смотря в спину чародейке, спросил имперец. Наверняка были и более быстрые способы познания (учитывая, что раньше Жрец не представлял, что прошлые жизни вообще могут существовать именно в такой форме и что их возможно исследовать), но только Разикаль пока не раскрывала всех карт. Раздался сухой смешок, словно под ногами хрустнула ветка валежника. Цианна повернула голову и со смесью любопытства и одобрения покосилась на своего последователя. — Ты задаешь правильные вопросы. Я долго ждала этого момента. Что ж, в нормальных обстоятельствах твое вознесение заняло бы сотни и даже тысячи лет, как это случилось со всеми известными ныне богами. Эванурисы и Вор, о котором я уже упоминала, полагали, что нашли короткий путь, но лишь обманывали себя. Они не обрели божественности — лишь силу, контролировать которую не в состоянии в отсутствие опыта и понимания этой силы. Сколько бы ни требовали эльфийские маги повиновения, сколько бы душ ни порабощали для того, чтобы тешить свое самолюбие, они не приблизились к возможности влиять на потоки мироздания. А одна лишь сила — это камень, брошенный рукою слепца, не видящего цели, не понимающего смысла своих действий помимо демонстрации возможностей. Однако я — повелительница Тайн, и тебе повезло, что именно со мною лежит твой путь, а не с одним из моих братьев. Я знаю способ ускорить твое обучение. Должна предупредить: если лишь несколько фрагментов воспоминаний были опасны для твоего рассудка, то следующий шаг будет опасен десятикратно. Он причинит твоей душе невероятное количество боли, возможно, даже отразится на твоем теле в материальном мире. Хорошо подумай, готов ли ты к этому, ведь, как ты и сказал, иначе твой путь займет слишком долго. — Я справился с теми фрагментами. Мой рассудок чист, и проблем с разделением текущей и прошлых жизней у меня нет. Но если слово «десятикратно» в данном случае означает именно «в десять раз», то... — Жрец на секунду замолчал, нахмурившись, — я не хочу бросаться в огонь без должной подготовки. Я хочу быть уверен, что перенесу это испытание, а не стану бесполезным безумцем, чей пройденный путь в один момент перестанет значить хоть что-то. Или по крайней мере более уверен, чем сейчас. Почему раскрытие предыдущих жизней должно причинить боль душе? Потому что она слишком мала и уязвима на фоне такого количества опыта и знаний? Почему это может сказаться на теле, разве это будет не испытанием для силы разума? И есть ли какие-то определённые способы подготовить душу к такому шагу, исключая типичные смертные методы вроде медитаций и ментальных тренировок? — Если уж мы честны друг с другом, — глаза Цианны вспыхнули дерзким огоньком, и она взяла Крауфорда за руку, обернувшись к нему всем телом, будто старого друга. Прикосновение ее птичьих пальцев было холодным и как будто бы липким, неприятным. — То до этого момента я никогда не проводила подобной тренировки. Считай себя частью эксперимента, со всем тщанием спланированного мною с тех самых пор, как душа Маркуса разлетелась на куски, как только объединилась с моей. С того дня я задалась вопросом, можно ли вознести простого смертного на вершину, не жертвуя при этом целостностью его души, и не тратя на это слишком много времени. Поиск подходящих людей занял у меня годы… пока я не нашла тебя. Ты вызвал во мне любопытство, маленький Жрец, и с тех пор я наблюдала за тобой, направляла, когда это было нужно, и давала свободу действий там, где она была необходима. Ты помнишь ли, что я говорила тебе несколько лет назад? — она помолчала, но уже знала, что Крауфорд помнил. — Вы, смертные, делаете лишь то, что вам позволено. Вы ограничены со всех сторон — у вас лишь пять чувств, ваш магический дар вызвал бы смех у Эванурисов, вы живете недолго даже с помощью магии крови, продлевая свою жизнь на жалкое столетие, если повезет, а ваши тела так хрупки, что прервать вашу жизнь может один крошечный порез или болезнетворная бактерия. Поэтому мой ответ: я не знаю, что именно произойдет с тобой. Могу лишь предполагать. В конце концов, я лишь указываю возможности, но не заставляю тебя совершать тот или иной выбор, потому что определяющим божество — истинное божество — качеством всегда является воля, не скованная ничьими приказами, будь то другие боги, законы природы или даже логики. Единственное, чему подчиняется истинный бог — это великий узор бытия, сплетенный из первичного хаоса и упорядоченный после бесконечных своих повторений, как следы колес бесчисленных телег и обозов на каменной дороге. Она замолчала, отпустив руку Крауфорда, к его облегчению, и сделала шаг назад. Внезапно ее взгляд стал холоднее, словно она оценивала мужчину, как оценивают подопытного кролика, гадая, подходит ли он для проведения исследования, не спрятался ли в нем критический дефект. «Это единственное, что вы, смертные, можете делать. Предполагать», — в голове Жреца невольно пронеслись слова Разикаль, обращённые к нему пару лет назад. Беседы с божеством запоминались особенно чётко, и Крауфорд вытягивал из них максимум. — У меня есть воля. И по своей воле я хочу этой возможностью воспользоваться, — ответил Авгур. — Но у меня нет уверенности в своём успехе, и в этом моя нынешняя слабость. Мне нужно время на то, чтобы избавиться от этого ощущения. Шагая в неизвестность, я не должен сомневаться в себе. Когда ставки поднимаются до такого уровня, во мне должно быть ни единой мысли о возможном провале и никакого места для борьбы в неполную силу. — Тогда я подожду, — фыркнула Цианна, проведя кончиком длинного заостренного ногтя по подбородку. Она выглядела несколько разочарованной. — Не разочаровывай меня. Ты тот, кто в моих глазах заслужил право знать правду и вознестись, не хотелось бы, чтобы это оказалось досадной ошибкой. Что-то в этом всем казалось неправильным, как картина, нарисованная ребенком. Вроде бы можно узнать очертания: дом, люди, собака, солнце и деревья, но все выглядит искаженным и искусственным. Каждый раз, говоря с Разикаль, Крауфорд замечал изменения не только во внешних признаках: обличии богини и окружении, но и в чем-то глубоком, запрятанном, но при этом гораздо более важном. В ее словах в разные периоды времени проскальзывали явные противоречия. Было ли это следствием необдуманной попытки солгать, сманипулировать им? Если так, то что это за божество, так просто выдающее ложь? А может быть, причины были куда более пугающими. Ведь менялась не только внешность. Раньше ему казалось, что Разикаль пытается играть того, чье лицо надевает, подобно маске, но теперь он осознавал, что то была не игра, не притворство. Не только манеры говорить и вести себя были другими, но и сама личность. Каждый раз Крауфорд разговаривал с другой «Разикаль». А была ли вообще Разикаль — Дракон Таинств, Повелительница Загадок и Лабиринтов, или это был лишь пустой титул, данный этой странной сущности древними тевинтерцами, чтобы упростить и понять ее образ, привести к знакомому знаменателю? Варвары верили, что молнии и дождь вызывают боги, а не природные причины. Что-то было в этом общее. И теперь на него смотрела не просто Разикаль в образе Цианны, это и была сама Цианна — давным-давно жившая в другом мире и в другое время эксцентричная волшебница, чьей единственной целью было постичь все тайны мира. Ее тело давно рассыпалось в прах, но ее душа — ее личность — каким-то образом сохранились, впитались в один конлгомерат личностей и жизней, сплетающийся в клубок. Единственным вопросом, на который он не мог найти ответ, было следующее: являлась ли такая особенность присущей только Разикаль, или же такова была цена для любого, вознесшегося до уровня бога?.. — Самой досадной из ошибок является провал, — оставив мысли об этом на потом, произнёс Авгур. — Поэтому я не разочарую тебя. Однако помимо этого был ещё один момент, связанный, правда, с другой стороной намерений Разикаль. Крауфорд понял, что сейчас он актуален как никогда. — Но я ведь лишь часть большого плана, верно? — вопрос прозвучал так, словно был риторическим. — Твоя теория о возникновении богов, поиски Тиберия для уничтожения, наращивание сил, слова о приближающейся Тьме, моё испытание — всё это элементы одной большой игры в Тедасе? — Верно. Ваши сказки о Золотом граде, о троне Создателя, — вздохнула девушка, убирая прядь волос за ухо и серьезно глядя на Крауфорда. На вид ей было не больше тридцати, как она выглядела, когда ее в последний раз видел Жрец. В составе той самой веселой группы, что охотилась на чудовищ за деньги. — Все это, конечно, красиво, но к реальности имеет мало отношения. Был и еще один… Древний Бог, хотя называть его так было бы оскорблением всем моим собратьям. Черный Город был выстроен нами для него. Тюрьма, в которой он должен был пробыть вечность, в заточении, живой, но отделенный от всех смертных планов. Ваши магистры совершили ужасную ошибку, приняв его шепот за голос Думата. Они дали возможность освободиться чему-то, что должно было стать концом этого мира. Его душа была заточена в Черном городе, а тело — спрятано глубоко под землей в Северных землях. Мы не рассчитали сил, а может, ошиблись в оценке его могущества. — Она сложила руки за спиной и принялась прохаживаться взад и вперед, будто преподавательница, читающая лекцию перед учениками в Круге. — Часть его силы просочилась в ваш мир через Магистров, пришедших из Черного Города; на его телесной тюрьме было семь печатей, которые мы создали, чтобы удержать его от полного восстановления, даже в случае, если с Городом что-то произойдет. В каждую из семи печатей мы вложили часть собственных душ. Теперь же лишь одна печать, моя, сдерживает его… и я знаю, что это ненадолго. Поэтому мне и нужно возродить других. Поэтому я выбрала тебя, чтобы ты стал первым. Поэтому мне нужен Тиберий, чтобы он стал вторым. И многие другие, чтобы они восстановили печати. Иного способа нет. Ты так желал спасти Империю, но какой смысл в существовании государств и наций, если от них остается лишь пепел и прах? Жрец помолчал, обдумывая слова Разикаль и новые знания, скрывающиеся за ними. — Если мир будет уничтожен восьмым богом, то вместе с ним погибнет и всё остальное, — медленно кивнул он. — Но Тедас такой же временный, как и Империя. Ему уготовано больше времени, но он ведь станет лишь одним из многих миров, каких я видел до этого. Если нет смысла в борьбе за одну временную вещь, то почему есть за другую? Чем смертный мир так сильно отличается от смертной цивилизации? И почему в тех других мирах не было этого врага? Я видел, что там не было богов. Значит он появился уже после них? Или... из-за них? — Почему ты думаешь, что не было? — прищурившись, холодно улыбнулась ему Цианна. В этом взгляде агатовых глаз мелькнула ненависть и что-то еще. Горечь по утраченному. — Тедас не первый мир, которому грозит уничтожение. Враг уничтожал их снова и снова, ведомый одним лишь стремлением: быть Врагом всего живого и, в первую очередь, Врагом нам. Как ты думаешь, почему Скверна так стремится заразить именно Древних Богов? Не эванурисов, не людей, не эльфов Арлатана, все еще прячущихся в своих ветхих храмах, а нас? Потому что он ненавидит нас. Потому что вся его сущность — это наша смерть, и смерть всего, что нам дорого. Тедас должен был стать для него последним пристанищем, тюрьмой, из которой он не выберется никогда. Это решение было надежным, но временным. Теперь мы должны найти новое, но для этого мне нужны остальные. Концепции не умирают в привычном тебе понимании этого слова. Но если в мире не останется ни единого живого существа, ни единой души, которая бы помнила о ней, она исчезнет. Враг восторжествует над пустотой. Ты помнишь тот мир, в котором проснулся жрецом по имени Амаран? Этого мира больше нет. Он стерт из мироздания, обращен в пустошь, в которой нет места словам, легендам, сказаниям. В этом мире нет богов, но и смертных, и духов — нет. Она помолчала, давая Крауфорду переварить услышанное, а затем добавила: — Как бы ни было мерзко и печально мне это признавать, но он наш брат. Родившийся вместе с нами, но ставший нам погибелью. И пока мы существуем, он будет существовать тоже. Единственный способ с ним справиться — это лишить его сил, заточить так, чтобы он никогда не выбрался, но не убить. — Так вся задача Тедаса — стать темницей для скверны и тьмы? — пристально глядя на колдунью, спросил Авгур. — А что будет потом, когда удастся заточить вашего собрата? — Тедас действительно может стать его тюрьмой навеки. Но не стоит думать, что это плохо, — усмехнулась богиня, пожав плечами, будто они обсуждали не уничтожение миров, а что-то весьма банальное, например, будет ли завтра гроза. — Это лишь означает, что ваш мир не встретит такой же печальный конец, как родина Амарана, и как множество других планов. А что потом? Это мы обсудим, когда ты станешь одним из нас. Если станешь. — Я понял. В таком случае мне надо обдумать всё это, начать подготовку к своему испытанию и уладить проблемы, возникшие из-за фанатиков, — спокойно сказал Жрец, словно это было не огромным пластом работы, а чем-то абсолютно привычным и нормальным, что на самом деле недалеко от правды. — Делай, что должно. Я на время оставлю тебя — мне нужно заняться другими делами, пока у меня нет подходящего тела, — отозвалась Цианна, не уточняя, сколько именно продлится это «на время». В ее понимании это могли быть недели, а может, и годы. Или даже десятилетия. — Мои драконы и потрошители будут на страже порядка в Империи. Мы не можем позволить себе более отвлекаться на подобные Карателю неприятные мелочи. Сделай все, что в твоих силах, чтобы Империя была едина, и разыскивай следы эванурисов. Когда ты будешь готов к следующему шагу, я приду к тебе сама. Поклонившись, Верховный Жрец закрыл глаза и сделал шаг назад, одновременно покидая домен божества. Проснулся он уже в своей кровати, с ещё большим количеством откровений в своей смертной голове. Чем больше он узнавал, тем сильнее понимал, как мало знает. Общение с Разикаль невообразимо расширяло его картину мира, и это было... не хорошо и не плохо. Скорее это было правильно. Смертные действительно знали слишком мало, были подобны пещерным жителям, не ведающим правды о своём мире и заботящимся в первую очередь обо всём смертном. Но Жрец всё ещё знал, что он делает то, что должен делать. Теперь, когда фанатики потерпели поражение, ничто не должно встать на пути исполнения божественных планов. Тьма должна быть остановлена, в том числе и ради Империи...     Город преобразился так, как никто не мог себе представить прежде. И гуляя по площади Драконов этим летним вечером, Присцилла Авгур вдруг поняла это с такой же ясностью, с какой можно было рассмотреть каждую монетку на дне отстроенного нового фонтана, сияющую и переливающуюся в закатных лучах. Даже статуя, разрушенная во время восстания, изменилась; теперь это был не просто дракон, но вполне конкретный зверь, на спине которого восседал гордый всадник — молчаливое, но монументальное напоминание о том, как закончилась последняя настоящая война в Империи, добравшаяся до ее сердца. Отсюда можно было разглядеть дым от фабрик и литейных, поднимавшийся над трущобным кварталом. Сейчас его уже никто так не называл, благо трущобы были полностью ликвидированы, а на их месте был возведен «рабочий квартал», где бедняки могли найти применение. Лишние рты, просящие милостыню на улицах, бандиты, воры и пристрастившиеся к наркотикам опустившиеся имперцы оказались не только никому не нужны, но и портили облик столицы, а потому были выселены за ее пределы. Кое-кто из них нашел свое место в окружающих город деревнях и на фермах, остальные же в конце концов вымерли сами. О них никто не скорбел. По счастью, лечебница Реджинальда еще действовала, поэтому место, где работягам можно было подправить здоровье, никогда не пустовало. Однако в рабочий квартал леди Авгур не захаживала. Слишком многое там изменилось, да и визит ее только нагнал бы страху на местных жителей, поэтому она наблюдала за происходящим там издалека да по отчетам, присылаемым легионерами, чье количество выросло в несколько раз после приснопамятных событий; число добровольцев наглядно говорило о том, насколько местные жители хотят повторения нашествия фанатиков. Многие потрошители также изъявили желание патрулировать улицы, однако когда стало понятно, что опасность миновала, они заскучали. Кровавый Легион за последние годы начал активно использовать драконов, прирученных ими по образу и подобию Крауфорда, и прославился тем, что всегда молниеносно — и всегда же разрушительно — реагировал на любые сигналы опасности по всей Империи. Ивентус заполучил прозвище «Бесстрашного» в честь того, как он сражался на подходе к дворцу и после, не испытывая ни разу ни тени сомнения в том, что он делает угодное богине дело. Сама же Присцилла считала, что они наслаждались смертью чуть больше необходимого, но это было то зло, которое приходилось терпеть ради благополучия всей Империи. Благополучие Империи… об этом ли она мечтала в те дни, когда видела перед своими глазами выстроенный в облаках замок? Иллюзия золотого века оказалась на поверку не так уж и безупречна, но и ее собственное мировоззрение успело измениться. В добро и мир она, конечно же, все еще верила; но при этом отчетливо понимала, что добру для победы нужны не просто кулаки, а драконьи когти, чтобы вырывать горло злу и хаосу без пощады и сомнения. И в этом она целиком доверяла Верховному Жрецу. — Мама? — из размышлений ее вырвала Деметра, которая как раз с нетерпением ждала, пока Тенебрий накатается на пони. Последнего за уздцы вела Розочка, верная семейству Авгур, хоть и порядком постаревшая после всех выпавших на ее долю испытаний. Трехлетний Вергилий крепко держался за ее руку, свободную от поводьев, и судя по его недовольно перекошенному лицу, хотел прокатиться тоже, но ему было пока рано. — А сколько еще он будет кататься? Я тоже хочу, — с обидой в голосе произнесла девочка с убранными в хвост черными волосами, обратив на Присциллу взгляд темно-зеленых, бутылочного цвета глаз, казалось, занимавших половину ее лица. — Скоро. Давай я тебе пока одну историю расскажу, — улыбнулась магесса, присаживаясь на край фонтана. Пожалуй, новым он казался ей еще прекраснее, чем был старый. Некоторые изменения определенно пошли городу на пользу. Например, возле квартала был выращен парк, не без помощи садовой магии Оленны Рамос, что выказала желание облагородить столицу собственными силами. — О чем? — с легкой скукой спросила Деметра, но не стала спорить и уселась рядом, болтая ногами в высоких сапожках для верховой езды. — А о чем ты хотела бы? — О том, как на моего братика упал кирпич, — скривившись, тут же отозвалась она, но через секунду улыбнулась. Присцилла не стала ругать девчонку; она прекрасно знала о том, насколько Деметра любит брата. До нее доходило множество слухов, в том числе и как она тайком помогает Тенебрию справляться с заданиями по истории и литературе, думая, что нанятый в учителя престарелый и ушедший давным-давно на пенсию преподаватель Академии ничего не замечает. Или о том, как однажды Тенебрий чуть не подрался с сыном Севиллы Рамос, но Деметра одним испепеляющим взглядом и поистине королевской речью умудрилась заставить того извиниться. Или о том, как она сначала столкнула брата в пруд в парке, а потом сама же сварила Тенебрию горячий чай. Магесса никогда бы не нашла в себе силы рассказать ей, что Тенебрий обречен с рождения. Да и ее исседование эльфийского кристалла дало женщине новую надежду, о которой она все собиралась поговорить с Крауфордом, но никак не могла найти подходящего момента. А может, боялась, что он просто зарубит идею сплеча. — А все же? — спросила Присцилла снова, заставив себя отложить мысли об этом на время вечера. С завтрашнего утра ей снова придется сесть за работу: Инквизиция нуждалась в направлении и организации, артефакты и информация, доставляемые за плату археологами из Торговой гильдии — в анализе, и в последние годы леди Авгур чувствовала себя не менее занятой, чем Верховный Жрец, но при этом умудрялась все равно находить время, чтобы провести его с детьми. После рождения Деметры магесса попросила год-другой на то, чтобы организовать свою работу и просто отдохнуть, а затем родился Вергилий, которого Деметра любила почти так же сильно, как старшего брата, но с которым играть пока ей было скучновато. — О драконах, — глаза дочери зажглись. Она обожала истории о великолепных и благородных драконах, которые спасали прекрасных магичек из заточения в ужасных Кругах-тюрьмах, охраняемых рыцарями Церкви, в далекие-далекие времена. И пусть подобные рассказы были выдуманы, ей все равно нравилось. — У меня когда-нибудь будет свой дракон? — Возможно, — лукаво усмехнулась Присцилла. — Неужели Каламит тебя совсем не пугает? Меня вот он пугал когда-то. — Не-а. Он добрый и умный. Ты просто трусишка, — фыркнула девочка, и они обе рассмеялись. — Ты права, — отсмеявшись, толкнула ее легонько в плечо леди Авгур. — Я той еще трусишкой была. Тенебрий как раз спустился с пони, ущипнул Вергилия за пухлую щеку — отчего малыш едва не расплакался, но Розочка тут же отвлекла его, вынув из кармана завернутый в бумагу медовый пирожок — и быстрыми прыжками направился к остальным. На покрывшемся румянцем лице сияла широкая и, что характерно для Тенебрия, хитрая ухмылка, словно мальчишка задумал какую-то пакость. Он хоть и не был первым в обучении наукам (это место прочно занимала Деметра) и терялся, когда сталкивался с прямой агрессией в свою сторону, на деле имел настоящий талант к устраиванию всяческих шалостей. — Не смей! — взвигнула сквозь смех Деметра, но поздно. Тенебрий ловко запрыгнул прямо в фонтан, окатив брызгами сестру и мать, и рассмеялся своим лучшим злодейским смехом. В ответ сестра запустила в него сапогом, а Присцилла наблюдала за ними, отойдя на пару шагов. Она не смогла выполнить того, что обещала самой себе и Крауфорду в том числе, и возможно, это еще аукнется в будущем. Она не смогла заставить себя отстраниться, и понимала, что любит их всех — включая Тенебрия. Как можно было его не любить? Он был живым, настоящим. Не просто телом, костюмом для Разикаль. И ей придется поговорить с Крауфордом на эту тему, как бы Присцилла ни откладывала этот разговор. Магия в нем могла проявиться в любой момент, и тогда будет уже поздно. Крауфорд не преуменьшал, говоря, что работы предстоит много. Спустя все эти годы у него её не стало немного меньше, но лишь из-за того, что все основные проблемы, за которые решено было взяться после вероломной атаки фанатиков, были решены. Империя изменилась, стала строже и суровей, но она обрела тот порядок, которого ей не доставало раньше. И даже видимых врагов больше не было — сожженный Пар Воллен стал последним пристанищем могущественного государства кунари, а фанатики скрывались и прятались по глушам и топям, преследуемые чёрными охотниками с эмблемой-черепом. Тьма никуда не делась, и не денется, Авгур прекрасно это знал и своё обещание Разикаль держал: он готовился к испытанию и искал в смертном мире остатки Эванурисов и их артефакты. Девчонка, Искра, рождённая от двух Избранных, как оказалось умудрилась исчезнуть, словно провалилась сквозь землю: родители, удочерившие её в минратосском приюте, были быстро отслежены, а вот их ребёнок пропал. Поиски не давали результатов, но Крауфорд по крайней мере знал, что именно стоит искать. Рано или поздно в Искре может начать проявляться инородная сила, и тогда избегать всякого обнаружения ей будет явно трудней. Враги Разикаль должны быть уничтожены, и не только ради Империи, но и ради всего Тедаса. Несмотря на службу, Жрец не забывал о семье. После ухода раба и предательства телохранителя Присцилла осталась практически без друзей, и Крауфорд уделял ей немалую часть своего свободного времени. И делал он это явно не через силу — компания жены ему нравилась. Были и полёты на драконе, и новые выезды на охоту, и встречи на балу-маскараде... было много чего. О детях своих отец тоже помнил, и пусть столько же времени, как и другие, он быть с ними не мог, слышать и видеть его они могли регулярно. Когда-то на ужинах за большим столом сидели лишь двое, но сейчас их было уже четверо, и через несколько лет, немного повзрослев, к ним сможет присоединиться второй сын. Четверо... Чем больше взрослел Тенебрий, тем ближе становился момент, когда его заберёт Разикаль. Жертвенный агнец для божества, собственный ребенок. Было бы глупостью говорить, что будь у Крауфорда шанс нормально избежать этого, то он бы им не воспользовался, но шансов таких не было видно до сих пор. Пойти на обман Дракона Таинств... это был скользкий, неприятный и рискованный путь. В этот вечер, поужинав и дождавшись, пока неугомонная троица под чутким наблюдением Розочки наконец уснет, Присцилла собралась навестить супруга, как делала уже много раз — и ее давно уже не останавливали охранники, лишь почтительно кивая. Проходя мимо зеркала, она заметила, как изменилось ее лицо; стало каким-то более вытянутым, заостренным, а взгляд стал спокойным и уверенным в себе. Пожалуй, она действительно стала больше походить на мать, хотя признавать это было ненавистно. Расплетя причудливую прическу и дав волосам свободно рассыпаться по плечам, Присцилла вдруг поняла, что стала тем, кого ненавидел ее давний пропавший друг Тано — представительницей высшей касты альтусов, глядящих на мир сверху вниз. Однако она не испытывала угрызений совести по этому поводу. Несколько лет девушка боролась, пытаясь плыть против течения, пока не осознала, что правильным решением было использовать это течение в своих целях. И сегодня должен был состояться разговор, которого она ждала и боялась одновременно. Когда скрипнула дверь, Крауфорд еще не спал. Видимо, он понял по выражению лица магессы за ужином, что у нее есть какие-то важные новости — будь то очередное раскрытое дело Инквизиции по поиску и выявлению слабых звеньев в структурах Империи или что-то, касающееся более мистических материй. Так или иначе разговаривать об этом в присутствии детей она не стала, а значит, вопрос был серьезным. Проскользнув в комнату, Авгур закрыла за собой дверь, щелкнув замком. Этот звук разнесся в тишине так, словно прогремела молния. Жрец, сидевший за столом, при появлении супруги поднялся и подошёл к ней ближе. — В чём дело? — спросил он без напора и спешки. Обсуждения важных вопросов с Присциллой за эти годы перестали быть чем-то необычным, но тем не менее каждому из них уделялось тщательное внимание. Присев на краешек кровати, Присцилла пригладила волосы и улыбнулась, будто пытаясь притвориться, что ничего серьезного не произошло. — Может быть, я просто соскучилась? — вздохнув, магесса несколько сникла. — Я выяснила кое-что о том кристалле, что могло бы показаться вам интересным. — У тебя на лице было написано, что это не просто скука, — усмехнулся Жрец, но в следующий миг он вновь стал абсолютно серьёзен. — Я внимательно слушаю, мне интересно всё, что касается этого кристалла. — Что ж… хорошо, — решив более не откладывать, Присцилла выложила все, как на духу. — После того, как мы допросили пленных фанатиков, выяснилось, что они ничего не знают о том, как кристалл работает. Только один слышал краем уха, как женщина-орлесианка в маске говорила о месте, где Каратель и его подручные обнаружили этот артефакт, я отправила туда археологов из Амбассадории — пришлось заплатить им немало, прошу заметить — но гномы не нашли там ничего, кроме пыльных руин. Похоже, это когда-то мог быть храм одного из эльфийских богов-эванурисов, но какого именно, им узнать не удалось. Один археолог предположил, что это мог быть храм Андруил, но прямых доказательств этому не было. В общем, как именно кристалл работает, я до сих пор не знаю: но зато знаю, как заставить его работать. Этот кристалл — клетка, тюрьма для энергии живых душ, — чуть тише, но не отводя взгляда, сказала девушка. — Каким-то пока неизвестным мне образом артефакт преобразует эту энергию в щит, который прикрывает носителя от обнаружения в Тени. Поэтому Разикаль не смогла разглядеть Карателя, пока он не явился сам. Время действия кристалла, похоже, тоже ограничено; когда я подобрала его, он был полностью разряжен. По моему убеждению, он продействовал в течение примерно пяти-семи лет, как раз до прихода духа во дворец. — Женщина помолчала, словно размышляя, как сказать то, что должно было быть самым интересным, и вместе с тем, жутким. — Часть рун на кристалле я расшифровала. Не без помощи Амбассадории, Шпиля и некоторых других контактов, экспертов по эльфийской магии. Чтобы полностью зарядить кристалл, необходимо провести ритуал с жертвоприношением. Похоже, древние эльфийские магистры, называющие себя эванурисами, не слишком пеклись о судьбе своих рабов. Для этого необходимо ни много, ни мало, сто жизней. — Значит, это именно он был ответственен за то, что Разикаль не обнаружила Карателя, — почти повторив одну из фраз супруги, Крауфорд мысленно подтвердил старые догадки и все мысли о возможностях, проистекающих из этого. — Во время игр в прятки с Древними Богами сотня рабов — это ничто. Уверен, что эванурисы ради такого эффекта готовы были бы пожертвовать и тысячью жизней. Авгур, потерев подбородок, прошёлся по комнате и вернулся на место. — Но ведь это не всё, что ты хотела сказать мне, верно? — возвращая взгляд на Присциллу, спросил он. Было предчувствие, что некоторые мысли у них могли совпадать... но лучше бы это было ошибкой. — Нет, — покачала головой леди Авгур, зная, что это было лишь начало. Она просто сообщила факты. Правда, ей было любопытно, убивал ли Каратель лично сотню человек или убедил их в том, что принести себя в жертву будет благом для их маленькой «революции», но сути это не меняло. Дух заставил кристалл работать, и это было важным. — Я потратила годы своей жизни, чтобы отыскать хотя бы один способ сохранить жизнь Тенебрию, и нашла. В этом кристалле. Ни один другой не сработал бы, или был бы слишком рискованным, но если эванурисы могли прятаться с помощью такого артефакта, будучи сновидцами, но наш сын смог бы тоже. Если бы мы пошли на это. Боюсь, что другого способа не существует. — Ты осознаешь, что означает использование этого кристалла для спасения Тенебрия? — спросил Жрец, пристально глядя на девушку. На губах девушки промелькнула горькая усмешка. О, она знала. Она думала об этом уже несколько месяцев с тех самых пор, как поняла истинное предназначение кристалла. И если ранее для спасения жизни сына ей нужно было принести в жертву другого ребенка-сновидца, то теперь речь шла о целой сотне. Пусть даже эта сотня могла бы состоять из преступников и рабов, пусть из самых отъявленных мерзавцев, заслуживающих плахи, все равно эта сотня будет лежать камнем на ее плечах. — Со всей полнотой, Верховный Жрец. Мы обрекаем десятки людей на виселицу, других отправляем в пожизненное рабство. Я готова использовать часть этих жизней на то, чтобы изменить судьбу одного человека, вместо того, чтобы потратить их зря, или обречь на труд в каких-нибудь каменоломнях до конца их печальных дней. «Этому я научилась у вас», — мысленно добавила девушка, но не сказала вслух. Не нужно было. — Нет, я имел в виду не это. В этом случае дело совсем не в сотне жизней, — сказал Авгур, не завершая мысль. Ответ должен был прийти от самой Присциллы. — Обмануть Разикаль? — она пожала плечами. — Да, я осознаю. Я готова пойти на этот риск. Вопрос в том, готовы ли вы, потому что я также прекрасно осознаю, что не смогу привести этот план в исполнение без вашего разрешения. Поэтому я и сказала вам всю правду, вместо того, чтобы действовать за вашей спиной. Я ведь обещала больше не предавать, — прошептала она, вспомнив тот разговор несколько лет назад, когда Авгур пришла в эту комнату и предложила идею с Инквизицией. Она не намерена была нарушать это обещание, хотя это и не помешало Крауфорду все равно провести допрос с помощью магии крови. От одного воспоминания об этом допросе у нее внутри все холодело. Это чувство, когда чужие невидимые пальцы шарят в ее голове, вытаскивая все запрятнное, все секретное и личное; и она ничего не могла сделать, чтобы воспротивиться. Но то было в прошлом. Она заставила себя это пережить, как и многое, многое другое в собственной жизни. — Есть вещи, о которых трудно лгать. Есть вещи, которые трудно утаить, — тяжело вздохнул Жрец. — Разикаль знает, что я должен был изучить кристалл. Она знает, что я должен его уничтожить. Она знает, что скоро в Тенебрии проснётся магический дар. Пропажа именно его из самого безопасного города во всём Тедасе — само по себе совпадение из разряда невозможных. Предположим, что Тенебрий по какой-либо причине впервые покинул город и его украли у охраны из-под носа: Разикаль будет в гневе из-за моей оплошности, а артефакт действует лишь пять семь-лет. Каждые пять-семь лет Тенебрия необходимо будет вырывать из укрытия, о котором должны знать лишь самые верные нам люди, и приводить в место совершения жертвоприношения сотни людей. На это уйдёт не сто и не двести человек, за свою жизнь Тенебрий заберёт не меньше тысячи. Он будет оторван от общества, потому что я обязан буду искать его, и он не сможет стать даже не то что Авгуром, а просто нормальным жителем Империи. И главное — лгать придётся не тебе, лгать придётся мне. Лгать десятилетиями богу, умеющему читать каждую мою эмоцию и ощущать все мои чувства. Весь риск этого лежит в первую очередь на мне, а вместе с этим и на всей текущей Империи. Если такой шаг вскроется — всему тому, что мы потом и кровью выстаиваем все эти годы, придёт конец. И вряд ли Разикаль ограничится отправлением моей души в лимб, где меня будет ждать лишь вечная агония, она может уничтожить весь дом предателя. Тебя, Деметру, Вергилия и наших будущих детей. Я буду откровенен — цена всего этого кажется мне непомерно высокой. — Есть и другой вариант, — выслушав и не особенно удивившись отказу, сказала Присцилла. Она немного нервничала; это было видно по тому, как она мнет в руках подол своей шелковой ночной сорочки, как чуть прищуривается, когда смотрит прямо в глаза собеседнику. Впрочем, это не останавливало ее от попытки переубедить Крауфорда. — Мы могли бы инсценировать его смерть. Исправить воспоминания всех, кто был бы к этому причастен, в том числе и ваши, и даже мои. Вы знаете Разикаль лучше, чем кто-либо иной. Сможет ли она определить, что ваша память изменена? Если нет, то мы отправим Тенебрия туда, где он будет в безопасности. И пусть он лишится привилегий и даже имени дома Авгур, он будет жив. Быть может, когда-нибудь, когда он уже не будет нужен Госпоже Тайн, он сможет вернуться назад, но даже если и нет, такая жизнь все равно лучше судьбы, уготованной ему. — Кто в таком случае будет обновлять энергию в кристалле? — задал резонный вопрос Жрец. — Я хотела бы отправить с ним Розочку. Для всех остальных она будет уволенной за какую-нибудь провинность, ничем не примечательной женщиной, — ответила магесса с готовностью. Было видно, что она составляла этот план какое-то время, и не просто так вывалила информацию о кристалле на Крауфорда. — Информацию о том, что необходимо сделать, я ей сообщу; когда придет время обновлять заряд кристалла, она приедет в Орлей к моему старшему брату с письмом от меня, которое я ей дам перед отъездом. Мой брат Аэгис не обременен особой моралью, но ради семьи готов на многое. Кроме того, нам потребуется дать Розочке достаточное количество средств: я полагала, что это будут бриллианты. За хорошие деньги он отыщет и необходимое количество жертв, и мага, который бы провел ритуал, не задавая лишних вопросов. Рано или поздно Разикаль надоест ждать, и она найдет себе другое тело. — И судьба всей Империи повиснет на наследнике Дарваннисов и безродной служанке, — отведя взгляд, хмуро сказал Крауфорд. — Эту сотню человек придётся находить каждые пять-семь лет, а твой брат к тому же обязан будет прибегнуть к чёрному рынку или расходным головорезам, достаточно безмозглым, чтобы пойти на контракт по ловле такого количества людей и затем оказаться убитыми или с промытой головой. При всём при этом Тенебрий не сможет вернуться к Авгурам никогда, и никогда он не сможет произносить своё настоящее имя, чтобы не обрушить весь план. Сам факт такой лжи не должен вскрыться ни при каких условиях. И это не учитывая того, что меня исключительно настораживает сама возможность того, что кто-то доберётся до моей памяти. Я знаю много. Больше, чем представляют себе люди. И никому я не раскрывал тайн, дарованных мне Разикаль. Я не могу быть уверен, что тот, кто дотянется до глубин моего разума, не совершит чего-то непоправимого или не попытается узнать что-то, чего я не хочу давать никому. Ни тебе, ни нашим детям, ни моим друзьям, ни моей сестре. Никому. По крайней мере пока не придёт время... О самой верности божеству Авгур даже не заикался: Присцилла своими словами о готовности обмануть Разикаль вместе с Крауфордом изначально обозначила свою позицию. В данном случае она готова пренебречь и этим. — Я могу сделать это сама. И не лезть в те глубины, где вы храните ваши секреты, — в голосе Присциллы прозвучало нечто вроде горького сарказма. Ей самой пришлось пройти через это, что означало полное доверие к Крауфорду, проводящему допрос. Но доверял ли он самой леди Авгур, даже после всего, что произошло и что она сделала, девушка не знала. Возможно, он никогда не будет доверять ей. — Я сотру лишь ту часть, которая относится к Тенебрию и к тому, о чем был этот наш разговор. Что же касается меня, у Аматы есть дух-компаньон, которого она прятала до этих пор и которого не отдаст Разикаль. Дух сотрет память мне и внедрит необходимые воспоминания о смерти Тенебрия. Это требует доверия ко мне и к многим другим людям, которые будут принимать участие в этой авантюре, и поверьте, я хорошо осознаю все риски. У меня нет гарантии, что Тенебрия не убьют во время его изгнания, или что не произойдет что-то еще, но у него хотя бы будет шанс. Если ничего не делать, он обречен. И что вы скажете Деметре, которая души не чает в брате? Сможете ли вы жить с тем, что погубили своего сына, который столь беззаветно любит вас? — она не лгала, Тенебрий действительно обожал отца, похоже, больше всех остальных, и с нетерпением ждал того дня, когда сможет сам научиться магии. Особенно его привлекала демонология, он буквально жил мечтами о том, как сможет сам вызывать демонов, подобных Караксу, и вселять трепет во всех остальных смертных. И хотя времени на общение с Жрецом у него было не так много, он всегда был счастлив провести с Крауфордом лишний час или два. — Я знал об этой жертве с первого же дня, как он появился на свет, — Жрец нахмурил брови, продолжая смотреть не на Присциллу, а в пол комнаты перед собой. — И если ты думаешь, что мне всё равно, что станет с Тенебрием, то это не так. Я не хотел, чтобы он жил как жертва, и он живёт как нормальный ребёнок. Я провожу с ним времени не меньше, чем с Деметрой или Вергилием, потому что я хочу, чтобы он не ощущал себя обделённым и нелюбимым. В моих силах сделать так, чтобы эти годы, отведённые ему, были не мукой и не пыткой, а именно жизнью. Я люблю своего сына, Присцилла, но я всегда знал, что он не сможет жить, как все остальные. Деметре можно пожелать лишь одного — чтобы она сама никогда и ни при каких условиях не столкнулась с таким выбором. Она может возненавидеть отца за жертву Тенебрия, но рано или поздно она должна будет понять, что иногда людям приходится делать то, чего они не хотят или даже ненавидят, потому что у них есть обязательства и долг, обещания и клятвы. Я не слепой фанатик своего бога, но этот шаг поставит под угрозу не только меня, тебя или всю нашу семью: от одной ошибки зависит то, по какому пути пойдёт вся Империя, весь Тедас. И всё это будет зависеть от людей, в которых у меня лично абсолютной уверенности нет. А меньшей здесь не хватит никогда. — Победа любой ценой, да? — прошептала Присцилла, опустив глаза и задумчиво глядя на свои бледные руки. Вздохнув, она покачала головой. Помолчав с минуту, хотя эта минута показалась вечностью, она прикусила губу. Леди Авгур уже не была той девчонкой, которая впала бы в отчаяние, как в прошлый раз, когда они говорили об этом; и боль в ее сердце уже не была такой острой. Это была скорее боль от гниющей раны, тупая, пульсирующая. Убивающая медленно, но верно. Она вслушалась в знакомое тиканье часов с кукушкой, доносящееся откуда-то из коридора, и подумала, что вот так и умирает надежда. Тихо, под этот мерный, обезличенный звук, отсчитывающий секунды, складывающиеся в часы, дни, месяцы и годы. Под едва различимое эхо громогласных апплодисментов великому правителю Империи, вернувшему ее в золотой век, пока под его ногами хрустят кости бесчисленных жертв; пока где-то возводят новые колодки и виселицы для осмелившихся, для дерзнувших пойти наперекор. Надежда вытекает из вскрытых вен темной, густой кровью, лишая сил. Подняв взгляд, девушка посмотрела на Жреца как-то устало, без ненависти. — Я понимаю. Она сделала правильный выбор, когда выбрала именно вас Верховным Жрецом. Крауфорд, прикрыв глаза, издал горький вздох. Несмотря на всё, он видел, как Присцилла всё равно привязалась к сыну, и понимал, что она должна была чувствовать. И эти слова... они не были ложью. Жрец подошёл к кровати и опустился на край рядом с девушкой. — Ты права. И мне жаль, что это делает меня не лучшим отцом и главой семьи. Хуже всего, что вы невольно оказываетесь втянуты во всё, на что подписывался я лично. Я делал свой выбор сам, но вы, как мои близкие, не заслуживаете переносить всю тяжесть этого выбора на себе. Но я стараюсь делать всё, что моя участь затрагивала вас как можно меньше. Тенебрий особый случай, и здесь всё ещё нет способа вернуть тебе потерянную часть души. Прости. Она вспомнила, как несколько лет назад прочла в одном трактате, написанном древним тевинтерским магом, полагавшим, что он понял суть вещей, такую фразу: «Никого не любить — это величайший дар, которым может владеть человек. Ибо тот, кто никого не любит, лишен самой страшной боли, и поэтому непобедим». Быть может, этот старик и вправду постиг истину. Разикаль выбрала своего Жреца, основываясь не на верности, не на магической силе, не на харизме и способности вести за собой — она выбрала того, кто был способен отринуть собственную человечность ради призрака победы, ради идеи. Возможно, рано или поздно богиня потребовала бы больше; но ей нужен был кто-то, кто не просто выполнял бы ее приказы, словно послушный голем. И, пожалуй, это пугало Присциллу больше всего. — А нужно ли вам мое прощение? — спросила она, закрыв глаза. Проклятое тиканье оглушало ее. Был ли Создатель или это была всего лишь сказка для наивных простачков, Авгур знала, что отвечать за все содеянное каждому придется самому. — Простишь ли ты меня или нет, ты должна понять, что в любом случае я испытываю вину перед всеми вами. Я виноват. Вся та цепочка событий, запущенная больше двух десятилетий назад, привела к тому, что за мои поступки расплачивается моя семья: ты, Тенебрий, Деметра, быть может и Вергилий и будущие дети. Прощение в данном случае не освободит меня от ответственности; лишь покажет, будешь ли ты абсолютно против меня или нет. Я смогу понять, если ты не примешь моих доводов, и не стану тебя винить. Девушка качнула головой. В полумраке трудно было сказать, улыбнулась она или это была болезненная гримаса. Она положила ладонь на руку Крауфорду, но это прикосновение было ледяным. Таким же, как у Разикаль там, в Тени; холодным и безжизненным. — Я думаю, вы прекрасно понимаете, что виноваты не вы. Но той, кто несет на себе ответственность, мое прощение никогда не будет нужно. Как и кого-либо другого, кто страдал или погиб по ее желанию. А если вам все же нужно искупление, то прощения просить следует не у меня, а у Тенебрия. Ведь расплатиться по вашим долгам придется ему. Присцилле очень хотелось бы ненавидеть Жреца. Он отнял у нее последнюю каплю надежды, которой магесса жила последние шесть лет — надежды на то, что найдется способ, пусть на его поиски потребуются все силы и все время. Она верила в спасение, которого никогда бы не наступило, как сгоревшие в Неварре и Вал-Шевине люди верили в пришествие Карателя. Только им это уже никак не помогло. И уже было неважно, существовало ли проклятие затмения на самом деле или было лишь очередной легендой, очередной ложью; для смертных было достаточно собственных демонов, собственного равнодушия и собственной жестокости, чтобы разорвать на части свое сердце. — Я знаю. Когда придёт время, я попрошу его. Но он всё равно ребёнок и не сможет принять причин и моих мотивов. Трудно представить то разочарование, которое он должен будет испытать перед наступлением неизбежного. Я думал над этим больше, чем ты можешь себе представить, и всё равно это один из тех моментов, которые я предпочёл бы не переживать никогда. Но он приближается. И жить с последствиями придётся всем нам. Ещё одна расплата. Присцилла не ответила. Она лишь надеялась, что Крауфорду никогда не придется пожалеть о сделанном выборе, никогда не придется признавать своих ошибок. И еще ей было до боли жаль его, потому что в этот момент она с ясностью всей, на которую был способен человек, поняла, что он не способен любить никого в этом мире. Его единственной любовью была Империя, и ради нее он пожертвовал бы всеми ими, включая самого себя. Как же она хотела бы иметь такую же способность, просто взять и оборвать в себе невидимые струны, заглушить их звук, задавить этот стон. Она молча ушла в эту ночь, не проронив более ни слова. Не пришла на ужин и на следующий день, и на следующий, и через неделю, оставляя Деметру и Тенебрия единственными, кто сидел за столом вместе с Жрецом. Особенно волновался по этому поводу второй, однако Розочка просто сообщила ему, что мать заболела и сейчас ее нельзя беспокоить. Она не желала видеть никого, кроме своей верной служанки, да и та приходила лишь, чтобы попытаться уговорить девушку поесть хотя бы один раз в день. Леди Авгур больше не пыталась искать решения и спасения в книгах или экспериментах, и не посылала никаких экспедиций, она просто… будто бы исчезла, оставив за ужином вместо себя непривычно пустой стул. Кристалл она передала Крауфорду через служанку — он был больше не нужен, этот осколок древнего ушедшего мира, напоминание о том дне, когда они вопреки всему выжили посреди восстания. Напоминание о том облегченном и счастливом смехе, который раздался в тронном зале. Победа. Они вырвали ее зубами и когтями у врага, только чтобы этот миг прошел и растворился, оставив одни только воспоминания. Так не должно было продолжаться вечно. Прошло две недели с тех пор, как Присцилла перестала появляться хоть где-то. Две недели. Крауфорд понимал, что ничего хорошего из этого для неё не выйдет, а возможность пережить горе не должна была вести к бессмысленному загубливанию самой себя. Это всё было очень тяжело для Присциллы, и последний разговор сильно ударил по ней, но оставаться в стороне Авгур права не имел. Он обещал ей... После очередного ужина Жрец, оставив все личные дела на потом, отправился прямо к покоям супруги. Стоя перед дверью, ведущей к ней, он терпеливо выждал несколько секунд, обдумывая всё, что надо было сказать или сделать, а затем постучал в дверь. Ему никто не ответил. Как оказалось, дверь была не заперта на магический замок, просто прикрыта. То ли Присцилла забыла ее закрыть, то ли специально не стала, поскольку еду ей приносила служанка, но так или иначе, появления Крауфорда и стука в дверь она явно не услышала. На кровати, похоже, давно не спали, окно было распахнуто, и свежий ветер заносил в спальню пыль и осенние листья. В камине, потухшем этим утром, лежала обуглившаяся тетрадь в бархатной обложке. Ковер был свернут и отодвинут в угол, а на каменном полу было что-то выведено темно-красным. Старая чаша на длинной ножке, инкрустированная золотом и серебром, а также несколькими опалами, валялась в стороне с похожими пятнами. Сама же Присцилла сидела на полу, поджав под себя ноги, спиной к Жрецу. Она была совершенно неподвижна, но отсюда можно было различить едва слышный шепот. — Кровью своей и моих предков… Зазикель, Порождение первозданного Хаоса… дай мне услышать твой шепот… кровью своей и моих предков… Насторожившись и моментально похмурев, Авгур аккуратно вошёл внутрь и, не нарушая всего того, что делала Присцилла, медленно приблизился к ней, параллельно оглядывая покои. Мыслей у Жреца в эти моменты было чрезмерно много, причём самых разных: начиная от предположений о том, что его супруга сошла с ума или же решила пойти на какие-то безумные меры в попытке спасти сына, до того, какого демона обо всём этом не говорила служанка. Определённо из-за верности, но даже будучи невежественной в магическом плане, она не могла так поступать. Бросив очередной взгляд на тёмно-красные рисунки, Крауфорд задал негромкий, но очень отчётливый в тихой атмосфере покоев вопрос: — Присцилла, ты меня слышишь? Вздрогнув, девушка застыла, будто изваяние. За последние две недели она почти не ела, и тонкая ткань платья облегала ее ребра так, что их можно было пересчитать. Подняв голову, она хмуро взглянула на Крауфорда, будто только что заметив его присутствие. Обычно весьма аккуратно уложенные волосы теперь были похожи на воронье гнездо, и в этот момент леди Авгур была похожа скорее не на жертву из сна, увиденного в Тени, а на ведьму, которых храмовники разыскивали много лет назад и сжигали по обвинению в малефикарстве. — Что вы здесь делаете? — спросила Присцилла после долгой паузы. Она явно не ожидала, что кто-то вот так прервет ее работу. Впрочем, и сам Крауфорд понимал, что его супруга вовсе не сошла с ума. Он чувствовал, как дрожала Завеса в этом месте, когда-то бывшим сосредоточием одиночества, тоски и тишины. Неудивительно, что девушка предпочитала приходить к нему, а не оставаться здесь. Но теперь все эти эмоции, разбавленные застарелым отчаянием и горем, превратились в разъедающий яд. Он не узнавал символа, начертанного на полу, но на каком-то подсознательном уровне ощущал, что этот рисунок имеет определенную силу. А в сочетании с кровью наследницы Жрецов Древнего Бога, он мог стать настоящим оружием. — Я пришёл, чтобы помочь, — спокойно произнёс он, а затем, присев на колени рядом, заглянул ей в глаза. — Ты осознаёшь, что находишься в беде? Твои чувства и это место пожирают тебя изнутри. Прошло уже две недели с тех пор, как я и дети видели тебя в последний раз, и всё это время ты взывала к Зазикель? Девушка помотала головой. Неубранные в прическу волосы упали на ее лицо, наполовину закрыв его, и показалось, что она пытается таким образом отгородиться от всего внешнего, раздражающего и мешающего, чтобы сосредоточиться на чем-то внутри самой себя. Подобрав колени, она окончательным штрихом завершила картину существа, ушедшего в абсолютную, глухую защиту. — Это она взывает ко мне, — наконец шепотом ответила Присцилла, как будто ей не хотелось нарушать тишину громким голосом. — Я слышала этот шепот и раньше, изредка, начиная с того дня, с Каламитом. А теперь слышу все время. Она пытается мне что-то сказать, и я должна понять, что именно. Возможно, она знает, как спасти Тенебрия. Я просто должна услышать, но не могу разобрать слова. — Блуждающий взгляд остановился на начертанном на каменном полу кровью символе. Крауфорд только сейчас заметил, что залечить порезы на запястьях как следует леди Авгур забыла; покрытые коркой разрезы покрывали ее тонкие руки, будто отметины каждого прошедшего дня, оставившие след. Будто каждое событие, приведшее ее к сегодняшнему состоянию, теперь можно было увидеть воочию. Мир всегда был добр к Зазикель, всегда принимал хаос как часть мироустройства. Сущность Зазикель растворится, когда Она заберёт его силу. Слова Разикаль всплывали в памяти Жреца. Он не был абсолютно уверен, есть ли прямая связь между взрослением Тенебрия, носящего в себе осколок сущности Дракона Хаоса, и влиянием шепота на Присциллу, но сам факт того, что отголоски погибшего в Море божества вольно или невольно добирались до её разума, было невозможно отрицать. Крауфорд решительно взял девушку за руку и наклонился к ней ближе. — Ты погубишь себя. Остановись, — громче, чем прежде, сказал он. — Ты истощена и телом, и духом, всё это убьёт тебя. Этот шёпот стал хуже одержимости, и он стал сильнее всего влиять на тебя именно в тот момент, когда внутренние разрушающие чувства стали доминировать. Выдохни. Посмотри на меня, Присцилла. — Я должна. Она может спасти Тенебрия, и я должна это сделать. Никто больше не поможет мне, — девушка задрожала, словно ее пробил невероятный холод, и на ее лице скользнуло выражение боли. То ли от того, что Крауфорд держал ее за изрезанную руку, то ли от осознания загнанности в угол, из которого нет выхода. Завеса пошла рябью, как поверхность мутного, подернутого ряской пруда, в который бросили камешек. Еще один крошечный кусочек чьей-то души. — Она и есть Тенебрий, Присцилла, — пытаясь достучаться до девушки, произнёс Жрец. — Ты — её жертва. Твоя душа стала той крупицей, что дала ей новую жизнь, новую плоть. Никакой бог не станет заботиться о жизни простого смертного. Единственное, почему она может пытаться спасти Тенебрия — это желание спасти себя. Ей не нужен наш сын, ей нужно остаться живой в этом мире. Это ловушка. Она использует тебя, она убьёт тебя. Я хочу помочь тебе. Остановись, прошу. Эти слова почему-то заставили Присциллу вздернуть подбородок и взглянуть прямо в глаза Крауфорду. Наверное, потому, что она думала точно также, когда размышляла о происходящем между Жрецом и его богиней. Только сам он этого не замечал, и никогда не согласился бы с подобным. — Я не хочу, чтобы мы были игрушками богов, — едва слышно прошелестел ее голос, превратившийся в едва слышный, бессильный шепот. — Я, вы, Тенебрий, Империя… сколько еще наша судьба будет зависеть от прихотей злого божества? Тиканье часов все еще звенело в ушах девушки, отсчитывая секунды, минуты и часы. Время истекало, падая песчинками на дно бесконечно глубокого пруда, в котором царила тьма и пустота. Присцилле было все равно, если маг узнает правду о ее настоящих мотивах присоединиться к Сопротивлению. Теперь уже поворачивать назад было поздно. Ее время стремительно истекало. — Знаешь ли ты, что зависит от этих богов? Что являет собой та самая Тьма с Севера? Почему наш мир был проклят с самого начала? Почему начались Моры, кто запер божеств в подземных темницах, что такое Чёрный Город? Это злое божество — единственное, что отделяет наш мир от конца света. Погибнет она — и погибнем все мы, вся Империя, весь Тедас. Всё, что мы знаем, станет серой и безжизненной пустошью, забытой и навечно брошенной, а затем губительная отрава пойдёт дальше, как она шла до этого. Она будет сеять смерть в других мирах, другим Империям, другим семьям, желающим перестать быть пешками в чём-то, чего они никогда не поймут. Все мы, смертные, хотим прожить свою жизнь, не испытывая горя, отчаяния, боли, страданий, хотим жить в счастливом мире рядом с любимыми людьми и занимаясь любимым делом. Но мы всегда, всегда будем лишь частью чего-то большего, как бы нам того не хотелось. Если мы не будем зависеть от прихотей Разикаль, то мы станем частичками замка из песка на пути безжалостной волны. И исчезнем, как исчезали бесчисленные миры до нас. — И вы думаете, что спасете мир? — из приоткрытых губ Присциллы донесся горький смешок. — Что жертва Тенебрия или людей из Неварры не напрасна? Сколько же должно умереть, чтобы цена стала непомерно велика? Тысячи? Миллионы? Неужели вы не видите… — она как будто почти подавилась словами, прежде, чем высказать их: — Неужели вы не видите, во что она вас превращает? — Люди творят зло куда большее по мотивам несоразмерно меньшим. Сколько людей погибло за последнюю тысячу лет из-за человеческой алчности, гордыни, тщеславия, жестокости? А в последние две? Сколько людей было загублено в Древней Империи из-за потакания желаниям правящих? Сколько их пало во время нашествия аламарри? Скольки пришлось погибнуть во время войн и Моров? Ты задумывалась над этим? Неварра была символом драконоубийства, и её сожжение стало знамением, началом возвращения бога-дракона. Авгур тяжело вздохнул и продолжил. — Мы можем жить при Разикаль. Мы можем сделать так, чтобы не пришлось жертвовать миллионами. Я дал двум Избранным шанс привести их страны в Империю без крови, без жертв, без выжженных полей и покрытых сажей руин крепостей. Я делаю всё, чтобы драконы не обернулись против нас. И Она говорила мне, что мой долг не будет оплачен. Мои благие намерения не нужны этому миру. Он не хочет спасения. Но я не ищу одобрения. Я не пытаюсь угодить всем. Я делаю то, что считаю правильным, наперекор тем, кто стремится к гибели. Во что же она меня превращает? В бессердечное чудовище? В бесчеловечного монстра? Объясни мне, Присцилла, — сказал Жрец, выглядевший настолько серьёзным, насколько супруга его раньше не видела никогда. Девушка не могла отвести взгляда. Она догадывалась, где-то в глубине души чувствовала, что происходит нечто противоестественное, нечто ужасное настолько, что ее разум не мог постичь всей глубины подобного; но теперь в отражении собственного лица в темно-зеленых глазах Крауфорда она увидела горящую Неварру. Драконов, парящих над руинами в клубах едкого, удушливого черного дыма, и одно только слово, один приказ, ставший началом конца. Когда в руках человека находится власть над миром, одна, две, десять жизней перестают иметь значение. Когда он может мановением руки уничтожить целый город, оставить глубокую безжиненную воронку на месте прекраснейшего собора, все перестает иметь значение, и цель начинает оправдывать средства. Когда человек парит в вышине среди облаков, он больше не видит грязи под своими ногами, он больше не обязан ходить среди обугленных трупов тех, кто не имел за собой никакой вины. И тогда принесение в жертву тысяч ради того, чтобы уничтожить символ, уже не кажется чудовищным. Ничто уже не кажется чудовищным. — В себе подобного, — наконец ответила Авгур. Ледяной страх сковал ее конечности невидимыми цепями, а быть может, то была просто слабость после недель бессонницы и голода. Глубокий и тихий вздох раздался из уст Крауфорда. Рука, державшая девушку за предплечье, опустилась к ладони и сжала её. Рука пусть и жесткая, но не холодная, тёплая. — Послушай, — вновь сбавив тон, мягче произнёс он. — Ты знаешь, что я никогда не стремился добиваться своих целей путём жутких жертв. Всё, что я делаю, я пытаюсь делать как можно более бескровно. Я не вижу будущего, я подчиняюсь приказам Разикаль, это так, но я могу влиять на происходящее в мире. Я могу пытаться делать так, чтобы больше не было ни выжженых стран, ни разрушенных городов. И я пытаюсь изо всех своих сил. Ты спросила о цене, и вот мой ответ тебе: Тедас уже заплатил очень большую цену на пути к тому, что мы имеем сейчас. Я не возьмусь рассуждать о том, как бы пошли события, если бы Разикаль не уничтожила Неварру, и я не могу изменить того, что уже произошло. Но и я, и ты, и все, кто стоит по одну сторону с нами, может стремиться к тому, чтобы такого не произошло больше никогда. Я не всемогущ, но в моих силах помочь как самому Тедасу, так и тем, кто будет жить в нём. — Тогда помогите мне, — отозвалась опустившая голову Присцилла, похожая на ведьму из тех времен, когда люди ходили в шкурах, прятались в пещерах и приносили в жертву собственных сестер и дочерей, надеясь, что первозданный Хаос на этот раз будет милостив к ним. Надеясь, что в ночной тишине не загорятся мистическим зеленым огнем чьи-то голодные глаза; что на следующее утро они не найдут растерзанных тел и обглоданные кости собратьев. Она и была наследницей тех ведьм, что взывали к странным закрученным облакам, поглотившим кровавую луну, и слушали их ответ. Стоило лишь стереть всю мишуру, все современное, и это было очевидно. — Как мне жить, зная, что я могла спасти его — и не спасла? Что я позволила этому всему произойти? Я думала, боги дадут мне ответ. Но они молчат, а этот шепот просто сводит с ума. — Ты сделала всё, что могла. Здесь... нет твоей вины. Я встречал тех, кто переживал похожее на войне. Я сам проходил через это. Всегда есть мысли, что ты мог сделать больше, что ты мог пытаться лучше. Вина будет преследовать долго, но война и товарищи не дадут тебе утонуть в ней. Тебе должно быть даже тяжелей, потому что ты понимаешь, что никакой войны нет, и всё это происходит именно с тобой, а не со всеми, что всё это несправедливо и нечестно. Но с этим можно жить, если ты поймёшь, что некоторые события изменить ты не в силах, сколь сильно не старайся. Я хочу помочь тебе справиться с этим. Позволь мне, прошу. Удивление. Пожалуй, Крауфорд удивил ее по-настоящему в этот момент, и это отразилось в почти смертельно потускневших глазах, придав им призрачное подобие жизни. Присцилла умоляла его переменить свое мнение относительно Тенебрия когда-то, но ничего этим не добилась. Удивительным было то, что теперь мольба исходила не от нее. Человек, который держал в руках, будто хрустальный шар, целую Империю, мог позволить себе никогда никого не просить. И позволить Авгур погрузиться в безумие и найти в нем свою смерть. В конце концов, у него еще оставались Деметра и Вергилий, так что род Авгуров бы не прервался в любом случае, а значит, Присцилла была более не нужна. И все же сейчас он говорил искренне. Если бы только можно было спасти всех обреченных в этом мире, он стал бы намного лучше. Магесса помолчала, с какой-то отстраненостью разглядывая полузажившие порезы на обеих руках, будто только сейчас заметила их. Кого на самом деле она чуть не призвала в этой комнате? Демона? Сонм демонов, или что-то иное? Завеса, которая дрожала подобно раненому животному,  потихоньку приходила в состояние покоя; и хотя она была по-прежнему тонкой и слабой, на время можно было не бояться, что кто-то или что-то сможет проникнуть через нее в мир смертных. Присцилла закрыла глаза и опустила голову, уткнувшись в плечо Жреца лбом и тихо выдохнув. Крауфорд мягко обнял девушку и провёл рукой по спутанным грязным волосам. За последние две недели Присцилла прошла через многое, и ей нужен был кто-то, кто помог бы выбраться из бездны отчаяния. Жрец обещал ей быть рядом ещё тогда, годы назад, когда после полугода молчания между ним и супругой произошёл первый разговор. С тех пор ничего не изменилось. Он не хотел оставлять её на волю судьбы, не хотел избавляться, как от расходного материала. Как бы сильно Авгур ни смотрел в сторону Империи, Присцилла всё же была ему дорога. — Эти покои несут в себе слишком много тёмных эмоций, я найду тебе другие, — чувствуя разлад в Завесе, тихо сказал он. Девушка кивнула, проведя ладонью по лицу, словно бы пытаясь стереть с него остатки липкого, похожего на тонкую паутину морока. Естественно, просто смена комнаты вряд ли поможет победить всепожирающее чувство вины и неизбежности, но в чем-то Крауфорд был прав. В этой комнате было слишком много следов прошедшего. Она почти видела краем глаза неподвижную тень Тано, стоявшую в углу, рядом со свернутым ковром; высокую фигуру Цербера у двери, вечно охраняющего жизнь своей госпожи. Теперь их не было, как в скором времени не станет и Тенебрия. Будет ли и его тень преследовать Присциллу до конца ее дней, напоминая о случившемся? Казалось, что тот бал, за несколько месяцев до восстания, был в какой-то другой, лучшей жизни. Тогда они все еще верили в то, что будущее несет только хорошее. Но оставаться наивным всю жизнь не мог позволить себе никто, а особенно — альтус. Переезд свершился на тот же день. Неожиданно для всей прислуги Жрец приказал перенести её вещи в свои покои и запретил любые вопросы, касающиеся образовавшегося в комнате Присциллы хаоса и всего, что происходило с ней в принципе. В просторных покоях Крауфорда пришлось слегка изменить планировку мебели, чтобы и искусственно отделить часть комнаты под приватные нужды, но места всё равно хватало. Сам факт того, что Авгуры теперь начали жить вместе, серьёзно всполошил прислугу, но слухи Дворца всегда оставались во Дворце. Крауфорд не мог найти лучших покоев для супруги, чтобы быть рядом с ней, и, если быть честным, в текущей ситуации нормы жизни альтусов беспокоили его меньше всего. Он намеренно урезал время, отводимое на развитие магических навыков, чтобы больше быть с Присциллой, старался чаще проводить что-нибудь, чем можно было отвлечь её от тяжелых мыслей и размышлений, и что могло дать больше положительных эмоций. Он действительно хотел помочь ей, и делал всё для этого возможное. Так проходили месяцы, сложившиеся в еще один прошедший год. А через год, совершенно неожиданно, Тенебрий изменился. Под предлогом отправки его на обучение к какому-то мудрецу, знавшему о талантах Сновидцев (хоть и сам он таковым не являлся), Тенебрий исчез почти сразу же, однако не заметить изменений в его личности не мог никто из знавших мальчика хотя бы поверхностно. Деметра восприняла это, как личное оскорбление, и винила во всем Крауфорда — хоть она и не понимала до конца, что именно произошло с ее братом, неожиданная трансформация и его исчезновение наталкивало ее на мысли, что родители знали об этом и намеренно отправили Тенебрия куда-то в глушь. Больше Деметра не слышала о нем ничего конкретного, а на ее письма брат никогда не отвечал. Вскоре она бросила эти попытки и сосредоточилась на изучении демонологии, исполнив мечту, которая когда-то принадлежала не ей. Глубоко внутри Деметра намеревалась сбежать и отправиться на поиски брата, когда ей исполнится восемнадцать лет и она официально станет взрослой. Она еще не знала, что вскоре ее брат вернется в Минратос… но будет вызывать у нее уже не любовь и привязанность, а безграничный ужас, а взгляд пылающих янтарных глаз будет прожигать ее душу насквозь. Что же касается Присциллы, то она после этого рокового дня перестала слышать шепот. Впрочем, возвращенный осколок ее души не мог излечить раны в ее сердце, и никакая магия не могла исправить прошлое. Единственным, что ей оставалось делать, это продолжать бороться за безопасную Империю и ее порядок, бороться за видение Крауфорда о том, новом мире, в котором уже не нужно будет жертвовать невинными. Большую часть своего времени она посящала либо работе Инквизиции, либо собственной семье, видя, что Деметра затаила обиду. Пожалуй, никаких проблем не было только с Вергилием, который обожал Присциллу и, видя тоску о Тенебрии, который уехал обучаться искусству Сновидца — по крайней мере, так он думал — делал все, чтобы заставить женщину улыбаться хотя бы иногда. К тому же, у Вергилия появилась младшая сестра Ровена, и эта парочка стала почти так же дружна, как когда-то Деметра и Тенебрий. Присцилла Авгур продолжала жить так, как ей было уготовано с того самого дня, как она переступила порог дворца. Только две живые души в нем знали, что случилось с Тенебрием Авгуром на самом деле; для всех остальных же он был человеком, наделенным великим даром Сновидца, крайне редкой и мощной разновидностью магии, и именно это стало причиной его отъезда и внезапных изменений его личности. О том, что он был избран Разикаль, народу Тевинтера еще только предстояло узнать. И наверное, это было единственное, что заставляло леди Авгур печалиться. Больше она не думала о побеге, или о предательстве, или о Сопротивлении, потому что это означало бы отказаться от всего, что было у нее теперь. Она никогда не говорила этого никому и даже не писала об этом в своем дневнике, но Присцилла беззаветно любила свою семью, и человека, который вызывал у нее только страх и ненависть поначалу, любила, наверное, больше всех. С того самого дня, как она, тогда еще практически девчонка двадцати лет, танцевала в пустом бальном зале под гром разъяренной бури за стрельчатыми окнами, тянущимися от пола до потолка. Впрочем, быть может, ей и не нужно было этого говорить. Все-таки иногда, как в ту грозовую ночь, слова только мешают.  

    осле памятного происшествия Империя преобразилась. В первые же годы, вместе с отстройкой всех полуразрушенных и обгоревших зданий в столице, началась обширная перестройка трущобного квартала, которая затянулась на несколько лет, но вскоре принесла свои плоды, и трущобы превратились в рабочий квартал. Многие ремесленники, алхимики, исследователи различных наук и просто дельцы с нюхом на хорошую возможность начали стекаться в Минратос, чтобы открыть свою мастерскую или фабрику, а нищие, наркоманы и пьяницы были выдворены восвояси, искать свою судьбу где-нибудь в глуши, у фермеров, деревенских мастеров или вовсе в канаве. Их судьба не волновала более никого. Статуя на Площади Драконов была также реставрирована и переделана в новый образ, напоминающий жителям о том, что случилось; дракон теперь был в агрессивной, победной позе, с человеческой фигурой на спине, поднявшей руки и будто бы призывающей сплотиться против общего врага. Статуя пользуется успехом у туристов и детей, обожающих садиться на седло позади всадника и представлять, что когда-нибудь они тоже смогут управлять собственным драконом. Семейства Итериев и Аврелиев, хоть и потеряли своих глав в ходе восстания, быстро оправились. Дом Аврелиев окончательно потерял всякое уважение и начал считаться чуть ли не сборищем обманщиков и шарлатанов, однако, к удивлению остальных альтусов, за Аврелиев неожиданно вступился дом Виатор. Через несколько лет сотрудничества дома укрепили свои связи, когда одна из внучек госпожи Виперии вышла замуж за представителя дома Аврелиев. Будучи лаэтанкой, госпожа Виатор получила то, что ей было нужно: кровь альтусов в своей родовой линии. Она не собиралась сдаваться в своей борьбе за власть, хоть возраст уже и брал свое. Виперия умерла через семь лет после окончания восстания, как и хотела; после чудесного бала и фейерверков, в окружении многочисленных своих детей, племянников и внуков. Дом Рамос стал одним из самых влиятельных в городе после того, как рассказы о подвигах Оленны разнеслись по другим домам. За ней никто никогда не знал тяги к приключениям и битвам, поэтому такое поведение вызвало у многих удивление. Своим домом она правила железной рукой, но всегда билась до последнего за интересы своей семьи, как сегеронская пантера. Севилла наконец успокоилась и перестала искать проблемы на свою голову, вышла замуж за подходящую партию из альтусов и остепенилась, окончательно заставив себя забыть о том, как едва не попала в ряды этих самых радикалов, которых убивала ее тетушка. Векстер остался в городе и расширил свой бизнес, рассказывая истории о том, как лично сражался в первых рядах с героями, спасшими Минратос, и даже помогал в Храме прикрывать отход беженцев.  Школа «Кровь Разикаль» под мудрым и решительным руководством молодого потрошителя Ивентуса продолжала набор добровольцев, желающих посвятить свою жизнь служению Драконьей Богине, и отбоя от желающих у него не было. Кровавый Легион стал самым известной единицей имперской силы, и все больше и больше драконов позволяли им летать на своих спинах во время быстрых атак или разведки. Ивентус иногда писал своему знакомому в Антиву, однако у самого него не было и не могло быть семьи — он полностью принадлежал Разикаль и готов был отдать свою жизнь за нее и ее детей в любой момент. Сэди и ее приют также по сей день стоят в Минратосе на новом месте, после восстания им пришлось несладко, однако они уже знали, что делать, и встали на ноги сравнительно быстро. Что интересно, следы Суланы, удочеренной девочки-полукровки, затерялись; ее приемные родители ничего не знали о том, куда пропала девчонка. Ушла в лес и не вернулась, говорили они, и допрос показал, что они не врали. Найти ее так и не удалось, и вскоре Сулану официально записали погибшей «в результате несчастного случая». Магнус Ариас и его «Тевинтерские драконы» продолжали работать наемниками, но никогда не брали никаких заказов, способных опорочить честь и достоинство своего имени, своей родины или своего правителя, поэтому их начали считать практически частью армии столицы, пусть и работающей только за деньги. Те же, кто намеревался использовать их услуги для достижения своих грязных целей, вредящих Империи, быстро исчезали; поговаривали, что о них уж очень скоро узнавали в Тайной Службе. Однако это были только слухи, и не более того. К слову, Тайная Служба и Инквизиция, организованная Присциллой Авгур и несколькими людьми, имен которых не знал никто лишний, получили отличные результаты за первые годы работы под новым руководством и по новым правилам, и вскоре развернули свою сеть практически на всю Империю, включая провинции. Кровавый Легион, Тайная Служба, каратели и Инквизиция стали теми словами, которыми можно было бы пугать крестьян в тавернах, поскольку если появлялись они, это означало, что кого-то ожидают крупные проблемы. Зато они были эффективны и именно благодаря работе этих структур в рядах служителей Империи становилось все меньше предателей, среди простого народа почти исчезли радикалы и открытые еретики, а на место неблагонадежных людей на руководящих должностях были поставлены те, в ком Верховный Жрец мог быть уверен. Первый год после нападения Карателя ознаменовался не самыми приятными событиями. Когда весть об атаке на Минратос пронеслась по всей Империи, в провинциях начались особо рьяные и дерзкие атаки фанатиков, до сих пор прятавшихся среди лесов, гор, болот и пустошей. Среди них можно выделить два особо отличившихся: во-первых, в Монтсиммаре произошло открытое покушение на жизнь легата местного провинциального легиона, и во-вторых, в провинции Андерфелс от рук ранее неизвестной группы еретиков, назвавших себя Дланью Андрасте, погиб бывший андерский король со всей своей семьёй. Гибель последнего двух фанатики объяснили трусостью перед Империей Зла и предательством своего народа. Но так или иначе, след радикалов остался во всех провинциях, где-то сильный, где-то слабей. Вскоре после этого в Империи андрастианство было объявлено враждебной религией, а поклонение Андрасте и Создателю стало серьёзно отслеживаться и наказываться. Даже несмотря на то, что Тевинтер дал провинциям время на то, чтобы окончательно уйти от старой веры, жертв гонений поначалу оказалось немало. После первой волны гонений и карания андрастиан остальные поняли, что последователи Разикаль угрожали не на ровном месте. Но они не знали, что это было лишь началом усиления контроля во всём Тедасе... Растущая и усиливающаяся Тайная Служба, сменившая лидера, стала стремительно наращивать своё влияние не только в Тевинтере, но и в провинциях, и с немалым рвением она взялась за поиск тех, кого Империя могла считать своим врагом. Каратели с определённого момента перестали быть абсолютно независимой силой и были объединены с Тайной Службой, став её военизированным крылом и приступив к исполнению всех силовых моментов, а также продолжив заниматься поиском опасных элементов общества вне населённых мест. Подчинялись обе структуры в первую очередь именно Верховному Жрецу. Это отразилось и на их работе: свобод у них было больше, а волокиты меньше, что позволяло действовать, не будучи обременённым бесчисленными отписками и просьбами о разрешении. Чуть больше чем через год после событий в Минратосе имперские дипломаты возобновили активные переговоры с антиванской стороной. Всех деталей не раскрывали никому, а итог не оказался неожиданным для тех, кто был в курсе происходящих в мире событий: вскоре Антива стала частью Империи. О том, как именно её заставили ступить на этот путь, шло множество слухов, начиная от подкупа всего совета Торговых Принцев и заканчивая банальным давлением и угрозами силой, но правды узнать так никому и не удалось. Последняя андрастианская страна Тедаса была официально обращена в поклонение Разикаль, а всем жителям было дано полгода на то, чтобы отречься от своей веры. Проповеди миссионеров и деятельность Карателей готовили почву к этому уже давно, и антиванцы окончательно поняли, что время пусть даже и иллюзорной, но всё же свободы прошло. Сразу за ней имперские корабли прибыли в Лломерин, обнаружив там пустой порт. Не было ни пиратов, ни торговцев, никого, лишь обезлюдевшая земля. Проблема с пиратами внезапно для многих решилась сама собой. Остался последний оплот видимого сопротивления. Верно, это были кунари. Долгое время собиравшиеся в Ривейне армии и годами готовившиеся воины Кровавого Легиона отправились на Пар Воллен, чтобы предать огню всё связанное с Куном. Несмотря на то, что выстоять против усиленной магией и драконами армии Империи у кунари не было шансов, они сражались до самого конца, не сдаваясь и пытаясь убить так много имперцев, как только возможно. После падения прибрежных фортов и полного уничтожения Кунандара кунари бежали вглубь Пар Воллена, и тогда силами драконов были преданы огню огромные джунгли острова. Пожары охватили леса, а силы Тевинтера следовали за уходящим дальше огнём, довершая начатое и избавляясь от всех, кого можно было посчитать сторонником Куна. Суммарно военная кампания на Пар Воллене длилась больше полугода, и за это время зелёный остров успел превратиться в выжженный и залитый кровью кусок земли. Быть может когда-нибудь природа и восстановит всё уничтоженное, но Кун от такого удара уже не оправится никогда. Для контроля над островом Империей были возведены несколько фортов на берегах, и с тех пор стальная длань Тевинтера сжала в себе весь Тедас. Лишь те, кто мог уйти в высокие горы, глухие леса или неизведанные земли рассчитывали, что до них не дотянется порядок, приносимый огнём и мечом. Что же касается остальных провинций, то в них перемены прошли не так трагично, как в некоторых других. Орлей через одиннадцать лет обзавелся новым наместником — им стал никто иной, как Аэгис Дарваннис, дослужившийся до поста легата Пятого Легиона и проведший в этой стране более десятка лет, а потому знавший ее так, как не знал бы ни один другой кандидат. Он правил бывшей землей великого Драккона железной рукой, но такая тактика принесла плоды, и число радикалов, сопротивленцев и разбойников стало одним из самых низких во всем Империуме. Ферелден и Андерфелс также в первые годы после восстания обзавелись новыми наместниками, а в Ривейне вспыхнули мятежи после уничтожения Пар-Воллена: почти половина населения, все еще хранящая верность Кун, не выдержала подобной бойни среди гражданских и попыталась свергнуть ненавистную власть тевинтерцев. Полуостров почти на два года погрузился в затянувшуюся партизанскую войну, и ценой многочисленных жертв среди ривейни ее удалось с трудом завершить. Вольная Марка — которую переименовали в провинцию Минантер — пострадавшая от нашествия демонов, оказалась наиболее полезной и мирной; независимые города-государства по очереди высказывали желание выплатить долг и помогали Легионам в Пар-Воллене и Ривейне, заслужив уважение среди имперских войск и политиков. Порождения Тьмы, которых видели много лет назад в Виммарских горах, исчезли, однако среди Серых Стражей ходили слухи, что они прокопали тоннели глубоко под основание гор и теперь под землей собираются для новой атаки. Впрочем, за двадцать лет они ее так и не начали. Некоторые из Серых Стражей отправились искать их логово, да так и не вернулись, а примерно через десять лет после восстания Орден Серых Стражей был официально распущен. Порождения Тьмы не терроризировали округу и даже в Андерфелсе уже не появлялись, а Древних Богов, которых они могли бы заразить и начать новый Мор, уже не осталось — а потому им пришлось потерять те крохи власти и влияния, что еще были у Серых, и податься кто в наемники, кто в вольные искатели приключений. Вейсхаупт был передан Кровавому Легиону в качестве базы в провинции Андерфелс, а его архитектура, созданная с учетом использования и проживания грифонов, была весьма удобна для ездовых драконов, сопровождающих армию потрошителей. В Неварре ничего не изменилось, разве что все больше и больше людей из окрестностей деревень переезжали на более безопасное место, и вскоре страна почти обезлюдела; на просторные поля завозился скот, выращиваемый специально назначенными людьми для прокорма драконов в Камберленде. Что примечательно, темп размножения крылатых тварей несколько снизился, почти до уровня начала Века Дракона. Естественная популяция драконов была восстановлена, и именно из Камберленда привозились в Минратос и другие города Империи бочки с драконьей кровью, которую звери позволяли брать понемногу только тевинтерским магам и потрошителям. Ферелден, как и Неварра, остался почти таким же, как и прежде — страной фермеров, оружейников и ремесленников, плотно сотрудничающих с гномами Орзаммара, а порт в Денериме стал третьим по размеру и популярности после Минратоса и Риалто. Говорят, многих бывших Стражей можно было увидеть в Амарантайне, городе, который они отбивали у порождений тьмы, но это всего лишь слухи. Антива, ставшая полноправной частью Империи через два года после восстания, будто бы ожидала этого. Никаких мятежей и открытых бунтов в ней не было, присоединение прошло гладко и без единой проблемы; похоже, Торговые Принцы и Вороны ожидали, что это произойдет, и готовились к подобному развитию событий, особенно после происшествий в столице с радикалами. Антиванцы не пытались противиться аннексии, однако те, кто знал чуть больше официальной информации, понимали: это была игра. Самая длинная и сложная партия, которую когда-либо разыгрывала эта маленькая, но очень успешная страна, и оставалось только ждать ее следующего хода. Где-то в антиванской глуши уже зрели семена, упавшие на благодатную почву патриотизма и желания независимости еще в тот день, когда была снята осада Минратоса. Центр Сопротивления, потерпевшего неудачу в Тевинтере, теперь был именно здесь. И, в отличие от тевинтерской ячейки, он не намерен был сдаваться, а потому о его существовании знали совсем немногие. Было и еще одно место, не упомянуть которое невозможно: Лабиринт на острове Лломерин. После заселения острова (теперь он стал чем-то вроде курорта для тех имперцев, кто мог себе позволить купить на нем участок, а таковых было совсем немного) многие искатели знаний и магической силы пытались определить хотя бы его примерные размеры; однако удалось лишь понять, что внутри он намного больше, чем снаружи. С высоты драконьего полета это были лишь старые руины стен, занимавшие не больше пяти лиг в диаметре, однако попав внутрь, люди обнаруживали, что пройти его насквозь просто невозможно. То ли странная магическая аура, присутствовавшая там, заставляла путешественников ходить кругами, то ли это была магия иллюзии, то ли причиной было нечто иное, но после нескольких громких исчезновений и смертей Лабиринт окончательно закрыли от посещения без особого разрешения, полученного от Первого Чародея Серебряного Шпиля. Последней каплей стал вывернутый наизнанку труп одного из альтусов дома Итерий, найденный насаженным на каменный шип у границ лабиринта. Паломникам полагалось молиться Разикаль у белокаменной арки, ведущей внутрь этой постройки, но не заходить за ее пределы; миссионеры объяснили это тем, что некоторые тайны Богини простым смертным постигать нельзя. Двадцать лет прошло с тех пор, как закончилось восстание Веры в Минратосе. Двадцать лет, в течение которых Империя захватила все страны и территории, пригодные для проживания и имеющие хоть какую-то ценность, и все чаще взоры тех, кому и этого было мало, оборачивались на север, но любые попытки внести идею о разведке пресекались. Никаких вестей о пиратском флоте, уплывшем туда, также не поступало, и их вскоре посчитали погибшими. Двадцать лет правления Крауфорда Авгура, избранного Жреца Разикаль, прошло где мирно, а где и под знаменем пламени и крови, но жизнь продолжалась. Так или иначе, люди приспосабливались к новым порядкам. И все же в сердцах тех, кто еще помнил свободную жизнь, теплилась надежда на то, что однажды все изменится. Однажды миром снова станут править люди, а не драконы и их темные боги...       Музыка в титрах       В ролях:   Purrfect Dream BornToSeek Shunt Void Фолси Thinvesil Торк Драйго Supreme Overlord Malekith Junay Лорд Байрон

Если бой не зерграшится - значит, он физически непроходимый. Разве вы не знали? ;)

В общем, мы скоро допишем и выложим общий эпилог с описанием событий после концовки. После этого можно в любом порядке выкладывать личные эпилоги, но убедитесь, что они не конфликтуют с общим и не выходят за рамки 20 лет после конца игры.

Чем больше я читаю комментарии, тем больше хочется уйти в радикальный феминизм и стать лесбиянкой.

Жилой квартал   - Думаю защитникам города будут рады.  - А если ты утром сваришь пару чашек кофе, то считай что оплатил стол и кров.  - Тут мало кто может сварить приличный кофе.  Он улыбнулся и ждал его решение, рискнет ли тот посетить семейное гнездышко  семьи Корино.  Дом был большим и уютным и что самое главное целым.   - Ну... разве что на один день, - наконец согласился Альбано. - Ладно, пошли, пока я не передумал, - и с этими словами он вместе с Реджинальдом направился к дому Корино, гадая, как отреагирует на такое соседство его сестра. В конце концов, многие сегодня остались без крова, и хотя сам антиванец хранил заначку в недоступном для чужих глаз - и огня - месте, основная часть его вложений сгорела.

Жилой квартал   - Останешься у меня предложил он, когда они подошли к дому Ассарии. Реджу хотелось пару дней просто отдохнуть, но надо было заглянуть к Рее, навестить Милану и сделать кучу вещей, прежде чем  он может уехать из этого города.   - Если только твои родственники не будут против. Я, конечно, понимаю, что они в курсе происходящего, но не хотелось бы выглядеть нахлебником. В крайнем случае подыщу номер в таверне, - извиняющимся тоном ответил Альбано. Он, как истинный антиванский делец, всегда просчитывал риски и не любил оставаться в долгу у кого-то. Даже если этим кем-то был его любовник.

Жилой квартал   - Конечно я не смогу даже заикнуться о милосердии к фанатикам, хотя у меня есть догадка, что некоторые подались очарованию духа. Он описал Альбано свои впечатления о духе, как духовный целитель он мог рассказать больше, чем любой другой маг.. - Он был словно Карающий Меч самого Создателя закончил он.- Конечно я не смогу даже заикнуться о милосердии к фанатикам, хотя у меня есть догадка, что некоторые подались очарованию духа. Он описал Альбано свои впечатления о духе, как духовный целитель он мог рассказать больше, чем любой другой маг.. - Он был словно Карающий Меч самого Создателя закончил он.   - Я не маг, потому доверюсь твоим словам. А что же до того, чего просить у Крауфорда... - задумчиво почесал Альбано подбородок, а затем вздохнул тяжко и улыбнулся: - Если честно, я бы ничего просить не стал. Показал бы, что у меня есть собственное достоинство, и что помогал спасти город я не ради награды. Да и деньги не нужны - сам заработаю, без имперских подачек. Но решать, конечно же, тебе. Ведь это ты герой, не я. Они неспешно шли по все еще дымящимся улицам, с которых свозили трупы в телегах на обозначенное за городом место захоронения. Опознавали и сообщали семьям лишь тех, кто погиб, сражаясь с радикалами - но не самих радикалов. Они должны были окончить свое существование забытыми и неоплаканными, как и подобает еретикам, вычеркнутыми из семейного древа.

Сад   Присцилла была чуть пристыжена тем, что могла бы помочь отбивать город после уничтожения Карателя, могла бы использовать магию крови, чтобы помогать раненым, но решила, что собственная безопасность важнее. В тот момент она спросила себя, как бы ей приказал поступить Крауфорд, и поняла, что лишнее геройство от беременной женщины было никому не нужно. Она помогла справиться с главной угрозой, а производить зачистку и уборку хватало людей и без нее. Она подумала о том, не рассказать ли Амате об артефакте в виде кристалла, покрытого эльфийскими неразборчивыми и, на первый взгляд, не имеющими никакого смысла письменами, но решила, что это могло подождать. Ко всему прочему, нельзя было точно сказать, насколько далеко мог выйти этот секрет, и сколько радикалов еще остались в городе и рядом с ним. Кивнув леди Максиан, Присцилла вышла вместе со всеми в сад. Ей по-прежнему казалось, что прогуливаться и пировать - неправильно в такой день, но возможно, это было как раз то, что нужно, чтобы успокоить разум и с холодной головой взяться за работу, вместо того, чтобы тратить время на печаль и досаду. Альбано Валенте перебросился с Аматой несколькими фразами вежливости, ничем не выдавая ни своего желания поскорее уехать из Тевинтера, из Империи, ни тоски по потерянному.