азикаль не говорила с ним уже достаточно давно — по крайней мере, в привычном понимании этих бесед, к которым уже начинал привыкать Верховный Жрец. За последние несколько месяцев она ни разу не снисходила до разговора с ним в каком бы то ни было облике; ни фарфоровая кукла, ни страшная беловолосая женщина, ни Маркус, ни даже бестелесный голос не являлись ему во снах. Вместо этого Крауфорда швыряло из одного мира в другой, подобно тому, когда он проснулся в теле мага по имени Амаран. Обстановка менялась мало — это по-прежнему был знакомый ему Тедас, но с другими названиями, другой историей, никак не отраженной в книгах, прочитанных им в библиотеке Круга или где-то еще. Все становилось только запутанней.
Однако чем дальше Крауфорд путешествовал по этим странным снам, больше напоминающим реальность, чем его собственная жизнь, тем больше сходств в каждом из таких отрывком он подмечал: как бы ни разнились обстоятельства, он всегда был жрецом, а его всегда сопровождали вор, охотник, маг, воин, варвар и бард. Их лица и имена также менялись, но их суть оставалась одинакова от сюжета к сюжету. После одного из таких путешествий его не выбросило сразу в реальность, а он оказался в пространстве, напоминающем белую квадратную комнату без мебели. Фигура сидела напротив него, сложив ноги в позе лотоса, и была не похожа ни на одну из предыдущих масок Разикаль. Это была женщина лет пятидесяти с проседью в волосах, простоватым, почти крестьянским лицом, и шрамами на руках, говорящими о частом использовании магии крови. Она молчала, словно вслушиваясь в звук, недоступный Жрецу, а может, просто ждала, когда он сам начнет говорить.
— Нас всё время семь, — потупив взгляд, задумчиво произнёс Авгур. За последнее время у него накопилось достаточно мыслей, которые хотелось высказать Дракону. — Я появляюсь из ниоткуда, но каждый раз знаю, что новый мир родной для меня. Однако дальше этой родственности и знакомости ничего нет. У меня нет памяти о прошлом, но я не начинаю путь с нуля. Семеро странников навевают мне мысли о вас, Древних Богах, но у меня не получается сопоставить все личности или образы с вашими обликами. Я чувствую, что каждый из семи содержит в себе архетип, концепцию, но я не вижу прямой связи с вашим родом. Слишком много "но". Твоя теория, Разикаль... ты говорила, что хочешь найти разгадать Тайну Начала. Является ли моё "рождение" в неизвестных, но родных мирах аллюзией на твоё возникновение здесь?
— Аллюзия? — приподняв голову, женщина строго взглянула на него, и Крауфорд почему-то почувствовал себя учеником в Круге, сдающим очередной экзамен. Это сходство было так велико, что он даже на мгновение будто вернулся в собственную юность. Разикаль улыбнулась, как улыбаются задающие наводящие вопросы экзаменаторы, старающиеся вытащить нерадивого ученика из ямы, в которую он сам себя загоняет неверными выводами. — Ты полагаешь, что все это — нереально?
— Я не могу знать, а предположения способны вывести к неправильному исходу. Возможно это другие земли Тедаса, возможно это иные пути его развития, возможно это лишь иллюзии или же настолько далёкое прошлое, что история стёрла абсолютно все его следы. Я не хочу теряться в догадках. Даже если всё это реально, то всё равно это должно иметь смысл, поэтому я пытаюсь соотнести увиденное с услышанным от тебя. Это не простые прогулки в обличии людей без прошлого, они должны скрывать в себе ответы.
— Ты полагаешь, я показываю тебе то, что является аллюзией на мою теорию. Но на деле моя теория — это выводы из того, что ты увидел, — ответила через несколько секунд молчания женщина, похожая на преподавательницу магических искусств. — То, что я говорила тебе, правда. Я не помню, как появилась в этом мире, кто создал меня и был ли создатель вообще; откуда мы пришли и для чего существуем в Тени. Однако Тень — это место, хранящее следы чужой памяти, место, для которого время, расстояние и прочие измерения твоей реальности не имеют значения. Все, что имеет значение — это концепция. Идея настолько сильная и настолько живучая, что она тянется через миры и века, почти не меняясь. То, что я не сказала тебе о своей теории происхождения богов, — медленно проговорила женщина, склонив голову набок и внимательно глядя на Жреца. — Это идея о том, что каждый из нас когда-то был смертным. Перерожденные души, раз за разом, проходили один и тот же путь. В разные времена и разные пласты реальности, пока не стали концепциями, проявившись в форме богов. Одна и та же история, повторяющаяся тысячи раз, становится еще одним законом мироустройства, чем-то большим, чем просто легенда или сказание. Она вплетается в ткань бытия, где нити пересекаются под немыслимыми углами. Тень подобного пересечения ты видел в месте, называемом Лабиринт. Многие считают, что это игры Тени. Иллюзии, мороки, наведенные тонкой Завесой. Но это все — правда. Повторенное слово становится правдой, если повторить его достаточное количество раз. Вера порождает сущности, реальные не меньше, чем ты или любой другой человек в Тедасе. Духи порождаются чувствами, испытанными достаточным количеством людей. Идея — вот что на самом деле гораздо более реально, чем материя.
— Пути, по которым я прохожу в Лабиринте, не похожи на мой. Я не чувствую идейного родства с теми личностями. Они приземлены и их мышление слишком смертно. Если твоя теория верна, то в чём тогда смысл моих похождений и твоих слов о том, что я должен "стать частью вас"? — прищурился Жрец.
— Начало всегда примитивно. Твое было таким же простым и приземленным. Вспомни свое прошлое, — ответила Разикаль. Она протянула некий предмет Крауфорду, достав его из-под складок длинных свободных одеяний, чуть наклонившись вперед. — Каждый путь отличается в деталях, но идет по одному направлению. Ты можешь выбрать пункт назначения сам, но только когда отринешь окончательность собственной жизни. Бабочка рождается на рассвете и умирает на закате. У человека в Тедасе есть сотня лет жизни, если ему повезет. Но окончание есть не только у отдельных существ. Империи рождаются и рассыпаются в прах, а миры появляются из зарожденной в пустоте Тени идеи и разрастаются в кружево возможностей и вариаций. Ты все еще цепляешься за свою жизнь, за жизнь тех, кто тебя окружает; за жизнь своей Империи, которую ты спасаешь. Чего ты хочешь добиться на самом деле? — спросила она наконец. Предмет, который оказался в руках у Крауфорда, был старым, покрытым зеленоватыми разводами медным кинжалом с драконьей головой и зазубренным лезвием. Он уже видел этот кинжал, однако сейчас на этом оружии появилась новая деталь. В середине лезвия проступили вырезанные руны, складывающиеся в надпись на древнем тевине.
"Владеющий мной — владеет миром".
— Я... — Крауфорд остановился, разглядывая кинжал. — Я всегда был патриотом своей страны. Человеком, готовым пожертвовать всем ради того, чтобы она продолжала жить. Для меня она была маяком просвящения посреди океана невежества, непризнанным гением, единственной надеждой Тедаса. Я защищал её словами, я лил за неё кровь. Я делаю это и сейчас. Сила никогда не была для меня целью. Я всё делал ради долга. Я чувствую свою ответственность за свою страну и свой мир, — сделав небольшую паузу между словами, Авгур поднял взгляд. — Но зная прошлое, я опасаюсь будущего. Я никогда раньше не искал смысл в вещах. Я делал то, что должен был делать, потому что смертный мир приходится менять поступками, а не мыслями. Но этот путь... Он даст лишь отсрочку. Я всегда понимал, что дело всей моей жизни будет сметено временем, а сам я в лучшем случае обращусь в кусок исторической справки, а затем и вовсе в ничто. Но враг, появившийся в обители Империи, заставляет меня думать, что даже эта отсрочка может оказаться слишком незначительной…
— Твой долг никогда не будет оплачен, — поджав губы, женщина взглянула на Крауфорда неожиданно холодным, почти злым взглядом. То ли это была очередная маска, неизвестная Жрецу, то ли Разикаль начинала терять терпение, однако ее голос был по-прежнему спокойным, словно она никуда и не спешила. — Любая Империя обречена, как любая материальная жизнь имеет свой конец и начало. Ты лишь продлеваешь агонию тех, кому суждено погибнуть. Единственное, что может пройти сквозь время неизменным, это идея и концепция. Если ты хочешь сохранить то, за что проливал кровь, то это единственный способ. Империя, которую ты спасаешь, это не люди, не здания из камней и дерева, не флаги и доспехи, и даже не история ее славы. Ты должен видеть суть вещей, только так ты сможешь их сохранить. Тевинтер рано или поздно рухнет. Где-то в другом месте, возможно, в другом мире вырастет новая Империя. Хочешь ли ты увидеть ее рассвет, или уйти в небытие вместе со своим старым порядком?
— Я это понимаю, — ответил Крауфорд. — Но что должен сделать смертный, чтобы стать воплощением идеи, а не временным вершителем? Что я должен сделать, чтобы увидеть рассвет той самой Империи? В чём заключается видение сути вещей, о котором ты говоришь?
— Принять тот факт, что все увиденное тобой — не иллюзия и не сон. Это все реальность, и это все ты. Твои воспоминания. Твои ощущения. Твои имена, — сказала Разикаль, чуть улыбнувшись, будто понимая, насколько дико все это звучит для человека, привыкшего жить только одной жизнью, от рождения и до своей смерти. — Как Крауфорд Авгур является не только Крауфордом Авгуром, но и сыном своего отца, мужем своей супруги, отцом своих детей, альтусом, воином и магом. Ты не одна лишь форма и описание. Ты можешь быть чем-то большим, если только позволишь себе.
Жрец опустил взгляд, пытаясь целиком воспринять сказанное Драконом. Слова звучали просто, но то, что скрывалось за ними, было вне рамок обычного человеческого понимания. Нужен был иной план осознания. Для человека фраза "позволишь себе" не звучала хоть сколько-то трудной. Позволишь себе съесть пирожное, позволишь себе пройтись по городу, позволишь себе убить врага на войне, позволишь себе подать монету нищему. Достаточно простого разрешения от самого себя, и поступок свершится. С чем здесь идёт борьба? Возможно с совестью, с принципами, с устоями или чем-то ещё. Но в нынешней ситуации мало было дать себе отмашку. Нужно было как-то иначе воспринимать... всё. Да, это в самом деле звучит дико.
— Мне нужно время, чтобы обдумать это, — спустя некоторое время произнёс Жрец. — И мне надо сообщить тебе одну важную вещь, касающуюся непокорных обитателей Сада, Дракон Таинств.
— И что же это? — спросила богиня, чуть прищурившись. Она могла бы сказать, что знает о непокорных; но этот вопрос немым договором было решено оставить полностью на разрешение Верховного Жреца. Разикаль занималась проблемами куда более масштабными, чем мелкие бунтующие секты или те, кто тайно продолжал упрямо поклоняться Андрасте и Создателю. Поэтому подобная фраза от Крауфорда звучала сама по себе необычно. Он знал о своем долге и знал, что Разикаль не собиралась снисходить до решения глупых смертных проблем, полагая, что избранный ею наместник богини на земле вполне способен и сам справиться с ними.
— Среди верных тебе смертных Минратоса скрывается много последователей лже-бога Создателя. Они искусны в своей маскировке и тщательно избегают любых прямых сражений, поэтому они до сих пор живы. Я бы не стал тревожить тебя, если бы не их возможный план: они смеют направлять свои клинки не на других смертных, а непосредственно на тебя. Они считают, что смогут разозлить тебя в достаточной мере, чтобы твоей яростью породить хаос и кровопролитие, и этим бросить тень на тебя среди других смертных. Ты способна выжечь сорняки, жертвуя частью цветов ради того, чтобы зараза не портила сад и не смела обращаться против тебя, и тебя не обязано волновать мнение пищи, но я прошу, Дракон Таинств, оставить всё мне, даже если твой гнев будет велик. Пока непокорные прячутся, я не могу лично уничтожить их, но стоит им выйти из своих нор на поверхность, и их сметут. Мне приходится полагаться на других людей, и поэтому одних лишь моих действий здесь мало. И всё же что бы они не сотворили — я принесу им кару.
Женщина молчала, словно вслушиваясь в эти слова; не только в их смысл, но и во все скрытые в нем слои — интонацию и то, что Крауфорд не сказал. Попытка манипулировать богом могла закончиться плачевно, но способна ли на самом деле Разикаль уничтожить весь мир? Этого он не знал. Этого не знал никто.
— Интересно, — наконец сказала богиня, внимательно глядя в лицо Крауфорда. — По-прежнему желаешь спасти то, что обречено на исчезновение, продлить существование Империи. Но хорошо, я дам тебе этот шанс. Быть может, чтобы ты сам убедился в том, что ничто не вечно, и твои усилия бессмысленны. Что значат какие-то лишние сто лет для существ, привыкших к тысячелетиям? Но ты придешь к этому. Если у меня есть что-то в избытке, то это время. Спасай свою Империю. Мои драконы помогут тебе. А когда все закончится, приходи ко мне — и мы поговорим снова.
— Я приду, Дракон, — кивнул Жрец. Каждый разговор уводил их всё дальше, но Крауфорд осознавал, что благодаря этому он начинает понимать больше. Боги мыслили иначе, и чтобы самому стать ближе к ним, нужно было меняться. Авгур ещё не знал, какое будущее его ждёт, то прекрасно осознавал, что даже он пойдёт по пути смертности и человечности, то общение с Разикаль изменит его. Ведь её слова имели смысл…
— Твои видения на время закончатся. У тебя есть много пищи для размышления, но ты все еще смертный. Не забывай об этом. Твоя жизнь может оборваться в любой момент, поэтому используй каждый ее миг с умом, не тратя на бесполезные занятия. Мы скоро встретимся снова, а пока… я прощаюсь с тобой, Крауфорд, — сказала Разикаль, и белая комната начала распадаться на составные части. Она уже не старалась воспроизвести знакомую обстановку, хоть отдаленно напоминавшую что-то, что заставило бы Жреца ощущать себя в своем мире. Белые квадраты, похожие одновременно на мрамор и на куски облаков, стремительно уносились в бесконечную пустоту, пока его самого не закружил этот водоворот, и не утянул обратно в Тедас.
Темный коридор, освещенный только синеватым магическим пламенем, придававшим ему еще более холодный и мистический вид, отдавался гулким эхом на каждый шаг Присциллы по начищенному мрамору. Она прошла мимо высокой фигуры в латах, поначалу приняв ее за охранника-преторианца, но затем поняла, что это всего лишь декоративный набор доспехов, и сама беззвучно рассмеялась над своей невнимательностью. Однако причиной этому было еще и волнение; девушка никогда раньше не позволяла себе подобной дерзости. И оттого ее сердце стучало быстро, словно у вора, забравшегося в поместье для того, чтобы обнести шкатулку с ценностями, и крадущегося мимо спящей прислуги.
Высокое стрельчатое окно, мимо которого прошла магесса, было приоткрыто, и свет с уличных фонарей резко очертил в темноте коридора ее фигуру. Сквозь щель между рамой и оконной створкой пробрался прохладный ветерок — ранняя весна в Минратосе в этот раз выдалась не слишком жаркой, в особенности глубокой ночью. Остановившись ненадолго, девушка взглянула на витраж, украшавший верхний изгиб окна и изображавший какие-то сцены из многочисленных легенд и историй великой Империи.
Подумать только, когда-то в этом самом дворце жили Архонты и правители той самой, Древней Империи, когда еще все боги были живы, а вот теперь она, представительница угасающего дома, ходит по этим самым комнатам и смотрит в те же окна, что и они. От осознания древности и старой, покрытой налетом времени мощи у нее пошли мурашки по коже, и Присцилла обхватила плечи руками, будто стараясь согреться. Длинная шелковая ночная рубашка, в которой она пыталась заснуть, была плохой одеждой для прогулок по дворцу. Бросив взгляд на пустой сад и стену внутреннего бастиона, тевинтерка увидела перемещающиеся огни; то была патрулирующая окрестности стража и, наверное, слуги. Ночью им было куда удобнее заниматься доставкой и прочими делами, не требующими прислуживать господам, и при этом не путаясь у них под ногами. Вздохнув и попытавшись облизнуть пересохшие губы, Присцилла направилась дальше, к поворотам и разветвлениям, ведущим вглубь жилой части дворца.
Когда она достигла нужной двери, двое преторианцев по обеим сторонам взглянули на нее молчаливо, однако ничего пока говорить не стали. Девушка сосчитала в уме до трех — нервозность никуда не делись, а мысли о том, что над нею только посмеются или и вовсе отругают за дерзость стали лишь детальнее и живее — и остановилась у дверей. Она была здесь и раньше, но всегда лишь по приглашению, которого не смела ослушаться, и когда приходила в эту комнату, ощущала лишь страх и отвращение, а еще жалость к себе и даже некоторую злость на собственную судьбу.
Те времена, казалось, были много лет назад, и все же магесса не м огла полностью избавиться от ощущения, что делает нечто глубоко запретное.
Преторианцы одновременно переглянулись. Никогда раньше супруга Жреца не приходила ночью к дверям его покоев. Крауфорд разрешал им впускать её, если он сам внутри, но сейчас-то он спал. Двумя словами, нетипичная ситуация.
— Госпожа? — вежливым тоном обратился к девушке один из гвардейцев. — Вы... к Верховному Жрецу намереваетесь попасть?
Вопрос был абсолютно риторическим, но ночного появления Присциллы тут явно не ожидали.
«Должна ли я оформить запрос на официальную аудиенцию?» — пролетело в разуме леди Авгур, однако она попыталась успокоить разбушевавшееся воображение. Это была лишь попытка замаскировать нервозность и смущение, не более того, но почему она должна смущаться? И хотя воспитание матушки назойливо шептало внутри ее разума, что она поступает неприлично и невоспитанно, а нужно дожидаться момента, когда ее пригласят, Присцилла попыталась игнорировать этот голосок. В конце концов, почти во всем, что касалось отношений, она ошибалась: как книги не имели к реальности почти никакого отношения, так и рассказы матушки были скорее похожи на описания пыточных комнат, нежели на то, как на самом деле должны вести себя благовоспитанные супруги знатных альтусов. Девушка хотела выстроить собственное понимание того, какой должна быть ее жизнь, не опираясь на то, что говорили или писали чужие люди. Подняв голову и гордо взглянув на преторианцев, хотя внутри у нее все дрожало, как осиновый лист, она ответила с достоинством:
— Именно так. Не думаю, что я перепутала комнаты.
Ее шелковая струящаяся ночная рубашка вряд ли прятала под собой хоть что-нибудь, похожее на оружие, а рукавов, в которых можно было бы спрятать лезвие, сейчас не было. Однако если бы ей предложили обыск, Присцилла наверняка умерла бы от смущения и стыда.
Взгляды стражей снова встретились, и на несколько секунд в темном коридоре повисла абсолютная тишина. Кашлянув, тот же преторианец вновь обратился к леди Авгур:
— Думаю, вы можете войти, — только и выдал он, жестом указывая на дверь. Неловкая ситуация.
Присцилла кивнула им и, осторожно открыв дверь и стараясь не скрипеть, юркнула внутрь комнаты. Какое счастье, что в темноте никто не увидел, как ее щеки стали пунцовыми. Нужно было постучать, подумала она, и тогда Крауфорд сам впустил бы ее внутрь, и не пришлось бы вести эту странную и довольно-таки неловкую беседу с охранниками. Сотворив крошечное заклинание, она заставила маленький шарик света вспыхнуть и затанцевать на ладони, сворачиваясь и дрожа, будто этот сгусток энергии отражал ее собственное волнение, и попыталась осмотреться получше. В прошлый раз или два она была слишком подавлена, чтобы уделять внимание тому, как выглядела эта комната, и тогда ей просто хотелось закрыть глаза и представлять себя где-то дома, в привычной обстановке, пусть и вызывающей не слишком приятные воспоминания. Любопытство же сейчас было сильнее страха.
В темноте ночи, быть может, нельзя было рассмотреть всё в мельчайших деталях, но при лунном свете, пробивающемся внутрь через окно, облик комнаты Присцилла распознала без особых проблем. У середины широкой стены стояла большая кровать, украшенная резьбой и окруженная балдахином с драконьими рисунками. Прямо напротив неё у другого конца комнаты стоял рабочий стол Жреца, приведённый в абсолютный порядок — черновики, пара книг и чистые листы бумаги были аккуратно сложены в стороне, чернильница закрыта а перо вымыто. У одного угла возле камина располагалась пара кресел, и там же на двух стенах висело по картине: рисунок было видно не слишком хорошо, но на одной девушке удалось рассмотреть сцену битвы Разикаль и Избранных против Фен'Харела в ином мире. На стене по обе стороны от кровати висели длинные знамёна дома Авгуров, а немного в стороне был ещё один стол, только уже с зеркалом. Под ложем и выходя на центр комнаты лежал ковёр с узором из преимущественно белого и чёрного цветов. Жрец же, что логично, сейчас мирно спал.
Обстановка не была особенно шикарной и, если бы не дорогие картины и ковры, ее можно было бы принять за покои легата, а не правителя Империи. Осторожно ступив на мягкий ковер, украшенный узором из острых монохромных углов и линий, магесса почувствовала, как в ее горле пересохло. Похоже, разговора за дверью и того, как она открылась, Крауфорд не услышал… или услышал, но предпочитал пока не выдавать того, что знает о присутствии? Шаг вперед, и она почувствовала, как ее нога по щиколотку проваливается в мех ковра, полностью заглушая любой звук, кроме ее собственного дыхания. Второй шаг, третий, и она замерла, будто забыв, зачем вообще пришла, легонько сцепив ладони перед собой, словно в Храме, собираясь молиться. Чуть наклонившись и двигаясь так медленно, будто боялась резким движением нарушить тишину, в которой слышалось лишь тиканье напольных часов из коридора, леди Авгур забралась в кровать. Она чувствовала себя ребенком, который тайком по ночам выбирается из своей комнаты, чтобы украсть печенье с кухни.
Жрец вздрогнул, ощутив чужое присутствие. Резко повернув голову, он узнал во вторженце супругу и насколько стремительно он успел напрячься всем телом, настолько же быстро он расслабился, издав вздох жуткого облегчения. За один миг сон как рукой сняло. Протерев глаза, Крауфорд посмотрел на Присциллу.
— На секунду ты не на шутку напугала меня, — усмешка сорвалась с его губ. — Не спится?
Она тоже, кажется, немного испугалась; вздрогнула, съежилась и замерла, будто пойманный на воровстве сметаны домашний кот, не знающий, то ли притвориться статуей, то ли дать стрекача как можно быстрее. Потом, как проступающие на взрезанном запястье капли темной крови, на лице девушки появилась неуверенная, но теплая улыбка. В темноте, освещаемое лишь магическим огоньком, ее лицо напомнило Крауфорду сон, в котором он разговаривал с фарфоровой куклой. Там, во сне, ее лицо было покрыто потрескавшейся, старой и облупившейся краской, а из-под спутанных искусственных волос на лоб сбегала глубокая трещина. Однако Присцилла была живой, и, кажется, даже слишком: на щеках, что у куклы были покрыты мертвенной бледностью, можно было различить легкий румянец.
— Можно и так сказать. Мне все еще снятся эти странные сны, и мне не хотелось быть одной.
Сейчас она разговаривала как-то иначе. Леди Авгур, обычно столь воспитанная и почти всегда официально-вежливая, в этот момент не стала извиняться за вторжение и произносить полагающиеся в такой ситуации фразы, отнекиваться и отпираться.
— Честно говоря, я бы подумал, что ты для этого разбудишь раба, а не пойдёшь ко мне, — признался Крауфорд. Он заметил перемену в речи девушки, но уж его подобное точно не заставило бы злиться. На официозе и формальностях в обычной жизни он никогда не настаивал. — Ты никогда раньше не приходила ко мне. Что-то изменилось?
Вопрос, который она и сама себе задавала. Зная о чувствах раба к ней, Присцилла также понимала и то, что никогда не сможет на них ответить, а потому в последнее время они общались все меньше и меньше. Вместе с тем, как девушка обронила в разговоре после поездки к матери, ее отношение к собственной судьбе начало постепенно меняться. Дворец уже не казался ей тюрьмой, из стен которого невозможно было выбраться. Бессознательно проведя пальцами по тонкому шраму на шее, словно вспоминая о тех ужасных событиях на медоварне, магесса сказала, глядя куда-то в темноту, где на стенах висели флаги с изображением герба дома Авгур:
— Все изменилось, — этот ответ, казалось, был абсолютно исчерпывающим. Слишком долго и запутанно было бы объяснение о том, что теперь она доверяла Крауфорду куда больше, чем кому-либо еще. И то ощущение счастья, прежде вовсе незнакомого ей, посетило девушку именно в ту ночь, когда они вдвоем танцевали в пустой бальной зале под звуки скрипки и аккордеона, и под грохот разверзшегося в шторме неба за окнами, занимающими половину стены. Тогда она поняла, что ошибалась во всем.
И ответ действительно был исчерпывающим. На время в комнате воцарилось молчание, пока Крауфорд обдумывал эти два слова. Спустя более чем два года брака всё изменилось за считанные месяцы. Всё изменилось, точно. Появление Присциллы здесь, в эту ночь, было больше чем просто жестом доверия. Скорее это был новый шаг для Авгуров.
— Это много для меня значит, — голос Жреца наконец прервал тишину. Жаль, что к этому не удалось прийти раньше. Но лучше поздно, чем никогда. Нащупав руку девушки, Авгур взял её в свою. — Если хочешь, можешь остаться здесь до утра.
Матушкин голос, противным писклявым полушепотом звучавший в голове, незамедлительно заявил, что это было не просто неприлично, а вопиюще вульгарно, однако голос этот становился все тише и тише, пока его не стал заглушать далекий звон часов в коридоре, возвещавших наступление нового часа. Этот звук напомнил ей звон разбившейся чернильницы. Акт бунтарства и неповиновения, который восприняли как глупость и который в итоге все равно ничего не изменил. Присцилла, сжав в ответ пальцы бывшего легата в своих, подумала, что они необыкновенно теплые, а поход по коридорам и лестницам заставил ее дрожать от холода. Было еще кое-что, о чем она хотела поговорить вдали от лишних ушей и не опасаясь, что отвлекает супруга от работы, но это могло подождать.
— Тогда я останусь, — тихо сказала магесса, перекинув бедро через Крауфорда, и спустя несколько секунд она уже смотрела сверху вниз на едва различимые в полутьме черты, пытаясь понять, что же в них ее так отталкивало, что казалось холодным, даже жестоким, и не могла этого объяснить. Наклонившись, Присцилла осторожно поцеловала его, отбрасывая мысли о том, что ее приход мог перебить все его планы.
Поцелуя Жрец не слишком ожидал. Тогда, после ночных танцев, на это можно было рассчитывать, но сейчас поступок Присциллы показался ему довольно... странным? В том смысле, что должно было скрываться за этим. Благодарность за понимание? Или что-то... другое? Авгур искренне сомневался, что супруга захотела бы пойти на близость с ним вне типичных "обязательных" ночей.
— Что это на тебя нашло? — пытаясь разглядеть что-нибудь во взгляде девушки, спросил Крауфорд.
Сердце девушки пропустило удар, а от разочарования и стыда она замерла. Голосок матушки в голове снова обрел силу, как бы говоря: смотри, даже Крауфорд считает, что ты ведешь себя неприлично. Однако Присцилла постаралась поборот эту непроизвольную реакцию, ведь во взгляде Жреца не было осуждения и презрения, лишь искреннее удивление. Вздохнув, она попыталась улыбнуться, хотя улыбка вышла несколько слабой, и сказала:
— Я ведь сказала, что не могла заснуть, и эти кошмары… А потом я вспомнила, как хорошо чувствовала себя в ту грозовую ночь. И… Я поняла, что мне нравится проводить с вами время, — она немного смутилась и отвела взгляд, понимая, что ее сбивчивые объяснения звучат довольно расплывчато и, скорее всего, глупо, но к такой ситуации воспитание ее не готовило. Даже, скорее, наоборот, предостерегало, но все ее существо ощущало, что поступать нужно совсем иначе. — А вам? — спросила девушка едва слышным шепотом, вдруг понимая, что, возможно, Жрец всего лишь подыгрывал ей.
Авгур же не выглядел смущённым, но в нём определённо было некоторое переосмысление произошедших событий. Слова Присциллы расходились с его собственными предположениями и выводами. Разговоров на тему той ночи между супругами не было ещё ни разу.
— Знаешь, — Крауфорд отвёл взгляд чуть в сторону, серьёзно задумываясь, — мне тоже. Но я считал, что та ночь лишь избавила бы тебя от неприятного, но не дала повод для больших перемен. Значит, я заблуждался?
Присцилла прикусила губу, подавив улыбку, которая сама собой появилась на ее лице. Волнение немного отступило, и она, пожав плечом, ответила:
— Как и я. О вас, о самой себе, о том, что меня ждет в будущем. Пожалуй, в то утро на охоте мне впервые подумалось, что вы совсем не такой, как я вас представляла. Теперь я это знаю. Может быть, я тоже не совсем такая, какой вы меня видели? — она наконец позволила себе улыбнуться, наклонившись и поцеловав Крауфорда в лоб.
— Не исключаю такой возможности, — Жрец улыбнулся в ответ, мягко проводя рукой по волосам девушки. — У Авгуров сегодня ночь откровений получается, интересно.
Крауфорд обнял супругу и мягко прижал к себе.
— Так значит ты хочешь провести эту ночь не в одном лишь сне?
— Вы как всегда правы и проницательны, — прошептала магесса, прикрыв глаза. По ее телу прошла дрожь, но на этот раз вызванная далеко не холодом. Как тогда, в бальной зале, но ей было неведомо, заметил ли это Жрец. Волна длинных вьющихся волос цвета воронова крыла сейчас была не убрана в замысловатую прическу и свободно спадала с ее плеч, и этот легкий беспорядок почему-то придавал ей несколько дерзкий вид, несвойственный обычно спокойной и вежливой Присцилле.
На этот раз она не собиралась уходить до утра.
Это была первая ночь, когда Авгуры были вместе абсолютно вне типичных обязательных рамок. Потребовалось больше двух лет, чтобы всё пришло к такому событию. Крауфорд, обнимая положившую ему на плечо голову Присциллу, думал над тем, как всё было в самом начале их брака, когда ничто не говорило о столь серьёзных изменениях в отношениях. А ещё о том, что обязательно придётся пресекать распускание лишних слухов среди прислуги. Подобная болтовня среди обычных людей ни к чему хорошему, скорее всего, не приведёт.
— Хорошая ночь, — тихо сказал Жрец.
Присцилла кивнула, улыбнувшись в плечо Крауфорда. Похоже, он и вправду не ожидал, что может нравиться ей; да она и сама не ожидала, но отрицать правду было глупо. И опасно.
— Я хотела поговорить с вами кое о чем, что не давало мне покоя с тех пор, как Цербер показал свое истинное лицо. — Девушка приподнялась на локте, не особенно заботясь о том, что легкое покрывало сьехало с ее плечей, обнажив ее по пояс в лунном свете, пробивпющемся из окна, а волосы растрепались и запутались. — Если вы, конечно, хотите говорить об этом сегодня. Я могла бы отложить эту тему на другой день, — усмехнулась магесса, проводя кончиком пальца по своей ключице, будто убеждаясь, что ей уже давно не холодно.
— Можем поговорить сейчас. Днём я буду занят, а к вечеру может часть мысли потеряться, — ответил супруг. — И тема, как я догадываюсь, важная.
— Я долго размышляла над тем, как я лично могу помочь Империи, и то, что происходило в последнее время, навело меня на мысль, что нам не хватает тех, кто занимался бы расследованиями и слежкой за теми, кто должен искать предателей.
Присцилла задумчиво посмотрела в окно, вслушиваясь в тишину, и надеясь, что Жрец не отвергнет ее идею. Кроме того, она действительно хотела помочь — и главное, могла.
— Я неплохо владею магией крови и могла бы заняться организацией тех, кто искал и искоренял бы предателей в тайной службе, среди карателей и политических деятелей, например, наместников и советников.
— Ты права, таких людей не хватает, — тихо вздохнул Жрец. — Когда угроза фанатиков будет искоренена, я намерен провести несколько важных изменений в Тайной службе. Сейчас это только раскроет все планы агентам врага и даст им шанс саботировать ещё один важный проект, поэтому я предпочту дождаться финала. Один человек из лояльных членов организации, сейчас вместе со своими людьми непосредственно занятый поиском агентов саботажа, поддержал эти изменения. Я планировал, что он займёт место главы службы и непосредственно займётся её улучшением и избавлением от изъянов. Но я не думал, что ты захочешь влезать во всё это. Однако , уверен, если бы ты была твердо намерена пойти по пути поиска предателей, то я смог бы найти людей, способных посвятить тебя во внутреннюю кухню Тайной Службы.
Присцилла, честно сказать, не ожидала такой реакции и того, что ее предложение вообще воспримут всерьез. Ее глаза расширились и она, сев на кровати и комкая в руках смятое покрывало, неуверенно сказала:
— Вы действительно позволите мне это? Вы... доверяете мне?
— Возможно. Если это вопрос доверия насчёт того, сможешь ли ты справиться с работой, то ответ да: научиться можно практически всему. Из меня не пытались вырастить солдата, но в итоге я стал легатом. Что касается доверия человеческого... после раскрытия Сопротивления с этим стало несколько трудней, — серьёзно сказал Крауфорд. — Я дам тебе одно условие, Присцилла: никаких подпольных организаций. Абсолютно. Человек из структуры, связанной с отловом предателей, должен быть воплощением имперской верности и законности. У тебя не должно быть мыслей о том, что каким-либо образом ты можешь обмануть Империю. И поэтому я должен буду убедиться в твоих намерениях с помощью магии. Ты должна меня понять, понять, почему я хочу подобной проверки.
Лицо девушки слегка побледнело. Она, возможно, ожидала отказа и внутреннее была готова к тому, что Жрец сочтет ее слишком неопытной в таких вещах, но такого вопроса явно не ждала. Впрочем, она попыталась успокоиться и привести смешанные чувства в порядок.
— После того случая с Сопротивлением я поняла, что было ошибкой не доверять вам. Больше такого я не сделаю, клянусь.
Жрец поднялся в кровати я мягко взял Присциллу за плечи.
— Не волнуйся слишком, сейчас всё равно ещё рано обо всём этом говорить. Пока достаточно знать просто как факт, что так или иначе участвовать в этом ты бы могла. Остальное предлагаю оставить на потом, если ты не против.
Она проглотила заготовленную фразу и молча посмотрела на Крауфорда, однако от прикосновения к плечам вздрогнула и заметно расслабилась. В голове крутились идеи, толкаясь, будто лошади на скачках, наезжающие одна на другую. Идеи о том, что такой закон необходимо было принять в обход обычной процедуры, поскольку он напрямую затрагивал права альтусов и других членов Совета; идеи о внезапных проверках, поездках инкогнито в другие провинции, даже о возможности подключить Амату Максиан в качестве специалиста по маскировке, хотя у той и так было полно дел, так что над последним леди Авгур еще должна была подумать. А назвать эту организацию можно было «Инквизиция» — что сделало бы ясной цель ее существования и навегда уничтожило бы память о той, другой, Церковной Инквизиции.
Но сейчас она думала, что Жрец прав: все это можно было оставить на потом. Однако кое-что в его словах заставило ее задать вопрос:
— Дождаться финала? Откуда вы знаете, что он наступит скоро, а не через много лет? Фанатики, такие как радикалы, могут донимать страну не одно десятилетие…
— Потому что если мы не избавимся от главной угрозы скоро, то она избавится от нас сама. Обычные фанатики не способны будут прерывать работу важнейших служб, но те, что проникли вглубь, могут. Наши люди идут по их следу. И они их найдут. Когда же с ними будет покончено, я займусь изменениями, имея поддержку и не опасаясь саботажа.
Присцилла вздохнула, убрав прядь волос с лица, и прижалась к Жрецу, будто ища у него поддержки и защиты. Она понимала, конечно же, понимала его опасения; такому человеку просто нельзя было быть другим. И если ему понадобится проверить ее с помощью магии крови, то, каким бы неприятным ни был этот ритуал, магесса согласна была его пройти. С тех пор, как леди Авгур желала спасти Империю от Разикаль, ничего не изменилось. Она все так же хотела, чтобы ее страна выжила, чтобы ее народ не бедствовал, чтобы никто больше не должен быть умирать в осаде, или в драконьем огне, или от рук радикалов и предателей.
И даже если после гибели Разикаль придется вернуть легионы домой, и отдать провинции обратно их законным правителям, Тевинтер все равно избавится от главных угроз: кунари и радикалов, и ничто не помешает ему снова процветать.
— Я надеюсь, вы правы и вы сможете вычистить всю заразу из нашей страны. Никто другой на вашем месте не смог бы сделать столько же, сколько вы, — сказала она, и это не звучало как лесть. Присцилла действительно верила, что лучшего правителя, чем Крауфорд, найти было в Империи невозможно. И дело было даже не в том, что он являлся избранным Разикаль; он был просто таким сам по себе, прошедший через войну, скитания и перемены, закаленный в крови и стали. Он был полноправным властителем Империи по праву, заслуженному долгой и кропотливой работой, а не по велению богов. — Чтобы таких, как Цербер, больше не было, и чтобы они получали по заслугам.
Держа жену в руках, Авгур лёг обратно на кровать вместе с ней. Слова девушки напомнили об одном их давнем вечере, ознаменовавшемся возвращением дракона Жреца с охоты и последующим его знакомством с маленьким человеком.
— Помнишь, какое прозвище ты успела мне дать во время встречи с Каламитом? — ухмыльнувшись, спросил Крауфорд.
— Помню. Я тогда сказала, что вы Тевинтерский Дракон, — прошептала Присцилла, которая ничуть не скрывала того, что ей приятно внимание. Поудобнее устроившись в объятиях Крауфорда, она прикрыла глаза и провела ладонью по его груди, в которой билось столь сильное сердце. Способное выдержать любые испытания, и неспособное сдаться. Немногие могли похвастаться этим, особенно теперь, когда страх потихоньку захватывал даже древние минратосские дома.
— Точно. У меня было ещё одно, но на войне и куда менее благозвучное... Мозговорот, — признавшись, Жрец не смог сдержать смеха. Не усмешки, а именно нормального живого смеха. Раньше такого Присцилла не слышала никогда. — Среди армад кунари прославиться не удалось, но в своей центурии, а затем и в легионе я стал известен именно под таким. Первые года два с ним я злился нешуточно, если где-то слышал. Потом привык, да и менее агрессивным к тому времени стал, как среди людей начал жить, а не среди книг и отцовских наставлений. Как бы печально это не было, но человека из меня сделала именно война.
Присцилла негромко рассмеялась. Слышать смех Жреца было непривычно, но, с другой стороны, приятно, что он ненадолго мог снять с себя груз обязанностей и ответственности за то, каким предстает перед другими. Крауфорд-повелитель мог быть страшен, но это было далеко не единственное, что он мог показать. По крайней мере, тем немногим, кому хоть сколько-нибудь доверял.
— Это из-за магии крови? Или по какой-то другой причине вам дали такое странное прозвище? — поинтересовалась магесса. Стояла глубокая ночь, и какая-то ее часть ощущала вину за то, что она разбудила Авгура, однако когда еще выдастся такая возможность. — Кстати, о Каламите… я думаю, что можно попробовать еще раз. Если вы позволите, я очень хотела бы прокатиться на драконе.
— Да, я думаю, можно было бы попробовать. Если влияние древней магии не усилится только. А прозвище дали за помесь из магии крови и части энтропии. Я немало знал о том, как в боевой ситуации использовать разум врага против него самого, ещё и на допросах работал, поэтому прозвище было более чем заслуженным. В итоге спустя годы Мозговорот стал легатом легиона.
Чуть мотнув головой, Авгур легко погладил супругу по волосам.
— Ты уже думаешь, что не боишься полётов или просто любопытствуешь, как оно должно ощущаться в небе на спине дракона?
— Я многого перестала бояться с тех пор, как… — она не закончила, решив, что уточнения не нужны. Действительно, после недавних событий испугаться высоты было бы глупо. — К тому же, он нравится мне. Я тогда сказала, что он напоминает вас, или вы его, если угодно. Он сильный, но в то же время эта сила не хаотична, она спокойна и направлена только на врагов. Поистине сильным существам не нужно доказывать это ежеминутно, само их существование, и их достижения говорят за них. Я никогда раньше не летала в небесах, но кроме полета, я хочу ощутить прикосновение к столь могучему созданию, когда оно несет меня на своих крыльях.
— Хорошо, тогда отправимся к Каламиту в один из вечеров, — одобрительно ответил Крауфорд. — А сейчас, думаю, надо поспать: работа никуда не пропала, и утром-то тебе придётся встать вместе со мной.
Девушка кивнула без слов и закрыла глаза. Пусть утром ее увидят выходящей из комнаты Жреца, досужие сплетни не покинут дворца: об этом Крауфорд позаботится. В пику матушке, она могла делать то, что та сочла бы нарушением этикета и поведения среди благородных, но какое это имело значение? Становление легата и лаэтанина альтусом, а затем избранником самой богини и Верховным Жрецом тоже не укладывалось в закостеленые традиции, но старая Империя умерла, и теперь все будет идти по другому пути. А те, кто оставался этим недоволен, должны будут смириться и принять новый порядок… или не смириться и умереть в своем старом мире. И впервые за последние годы Присцилла понимала, что это единственно правильное решение.
Бонус!
