Фели

( ͡◉ ͜ʖ ͡◉)

( ͡° ͜ʖ ͡° )

Добавь Портоса и Арамиса, и Фели согласится ворваться за Д'артаньяна!

Икзакли~ вставьте сюда шутку про гиен и травли

Сколько раз смотрела - каждый раз дед на 0:43 доставляет неимоверно~

Ничего ты, Горчан, не понимаешь. И Л И Т А Р Н О С Т Ь Л И Т А Р Н О С Т Ь   Хм. Вернуться чтоль на своего лока с зеленым пламенем и ачивкой на получение оного а актуале?

Ох, кто-то совершенно упустил посыл того небольшого видео. А ведь там аккурат говорилось, что следует забыть дракона, и переключиться на более славные проекты от достойных мастеров, оставив позади предыдущие всклоки и раздоры~ Но конечно же ТРАВЛЯ, ДОМИКИ ДЕРЕВЯННЫЕ ГИЕНЫ НИБИГАЮТ, и всё в таком духе. Годы идут, а воз и ныне не понимает, что происходит.

ГОСПОДЬ И СПАСИТЕЛЬ НАШ СКАЗАЛ СВОЁ СЛОВО! ТЯНЕМ ЖЕ ЖРЕБИЙ!

Ох, сколь красочные метафоры! Сколь легко можно почувствовать этот солоноватый, немного пахнущий чем-то жженым аромат токсичности. Как хорошо, что у нас все совершенно не так. Люди ведь не проходят <3

Несомненно. Но всё же, иногда... дракона нужно отпустить. Токсичность, будь она неладна, плохо влияет на качество чешуи. Warning: данное видео не несет в себе цели обидеть или затравить некоторых личностей, и было создано лишь ради сатиры и шутки. все имена являются вымышленными. мы искренне сожалеем, если низкое качество приведенного видео вызвало у вас катаракту, глазную опухоль или слепоту.

Имя: Джеймс “Джейми” Мурр Концепция: вдовец, бывший хирург Семейство: намтару Голод: терзания Возраст: 53 года Легенда: неутомимый [Восстановите пункт временной Силы воли, если ваш персонаж упрямо и невзирая ни на что преследует кого-то, кто об этом осведомлён. Восстановите все пункты временной Силы воли, если ваш персонаж знает, что преследуя свою цель он угодит прямиком в ловушку, вроде засады Героев или блокады]. Жизнь: преданный [Восстановите пункт временной Силы воли, если отказ вашего персонажа предать близкого человека ставит его в невыгодное положение или доставляет небольшой дискомфорт, вроде прохождения через пытки при отказе выдать местоположение Логова другого Зверя. Восстановите все пункты временной Силы воли, если ваш персонаж отказывается сражаться с близкими или самоотверженно рискует оказаться в большой беде ради защиты другого]. Цели: уберечь дочь от вреда. Атрибуты Физические (5 баллов) Сила: ✵✵✵ Ловкость: ✵✵ Выносливость: ✵✵✵ Социальные (3 балла) Внушительность: ✵✵ Манипулирование: ✵ Самообладание: ✵✵✵ Ментальные (4 балла) Интеллект: ✵✵ Сообразительность: ✵✵ Решительность: ✵✵✵ Способности [table] [td]Физические (11 баллов)[/td][td]Социальные (4 балла)[/td][td]Ментальные (7 баллов)[/td] [td] Атлетика: ✵✵✵✵ [/td][td] Знание зверей: [/td][td] Образование: [/td] [td] Рукопашный бой: ✵✵✵✵✵ [Когти][/td][td] Эмпатия: ✵ [/td][td] Компьютер: [/td] [td] Огнестрельное оружие: [/td][td] Экспрессия: [/td][td] Ремесло: ✵ [/td] [td] Кража: [/td][td] Запугивание: ✵✵✵ [Тяжелый взгляд] [/td][td] Расследование: [/td] [td] Скрытность: [/td][td] Убеждение: [/td][td] Медицина: ✵✵✵✵ [Хирургия][/td] [td] Выживание: [/td][td] Коммуникабельность: [/td][td] Оккультизм: ✵ [/td] [td] Холодное оружие: [/td][td] Знание улиц: [/td][td] Политика: [/td] [td] Вождение: ✵✵ [/td][td] Обман: [/td][td] Наука: ✵✵ [/td][/table] История Тварь Логово Кошмары Атавизмы Преимущества Имущество Состояния Достоинства Здоровье: 7/8 Сила воли: 1/6 Скорость: 10 Защита: 6 Инициатива: 5 Сытость: 4 Опыт: 0 Вехи: 4

Особняк Лувра, Бетани Le music   — Как видишь, твоя подруга была не из лучшего десятка.   Девушка не ответила поначалу; медленно, словно опасаясь, что её кости хрустнут и надломятся под весом её же тела, которое стало казаться закреплённых на ногах бетонным блоком, Бетани обрела вертикальное положение, осторожно присаживаясь на кресле и потирая саднящее горло. Она не заметила преображения цвета пламени жаровни после манипуляций Лувра — не могла физически. Ахроматопсия. И тем ужаснее было осознание того, что она помнила: помнила увиденные в этом кошмарном бреду цвета, воспринимала их концепцию и названия неосознанно, как нечто само собой разумеющееся, помнила этот пронзительный бирюзовый цвет, который прежде был набором букв, за которым крылся лишь очередной колер серого, менее густой и яркий. Б-и-р-ю-з-о-в-ы-й — цвет её глаз, пульсирующие прожилки на тонких руках создания, что своим дыханием приводило в движение двигатель вселенной, взглядом очерчивало траектории звёзд и комет ещё до их рождения.   Она помнила. Даже если теперь всё вновь стало чёрно-белым. И тем тоскливее стало осознание своего увечья.   Со свистом клон втянула пахнущий какими-то пряными, смолянистыми благовониями воздух, стиснув челюсти до скрипа в зубах и привкуса крови на языке. Агар, кажется? Она читала об этом в сети, ещё когда ей лишь установили DEUS, но до того, как её имплантаты начали сбоить: в одном из онлайн-архивов клон, которую впервые пустили в Сеть, пусть даже под неусыпным надзором, обнаружила записи о благовониях, заинтересовавшись как-то раз Старым, ныне мертвым миром. Там была небольшая статья, и даже приложенный к документу образец с запахом. Ныне несуществующее алойное дерево, агар; до завершения первой сессии она успела прочитать лишь то, что его смола источала этот бензольный, сильный запах лишь после поражения ствола паразитирующим грибком — до этого дерево, обыкновенно, совершенно лишено запаха. К горлу подкатил упругий, плотный ком отвращения, отозвавшийся резонансом с объятым паникой сознанием; из глотки едва не вырвался жалкий скулёж. Она с трудом удержалась от того, чтобы не откусить свой собственный язык. Непереносимого унижения от ощущения собственной беспомощности было достаточно; вместо этого она попыталась рассуждать здраво, вслушиваясь в слова Лувра. Переменные и постоянные? Клон помнила слова той, о том, что она существовала на самой заре бытия. Это имел в виду их таинственный наниматель? Но…   …как он узнал? Тогда, после выполнения миссии, она сорвалась. Как можно было не сорваться? Бетани вздрогнула всем телом, вспомнив, почувствовав, как в одно мгновение угасла та искра, Гений, что горел в разуме Тома. Как великое множество раз до этого… Даже если теперь он стоял здесь, живой, дышащий и родной, из слов Лувра она поняла одно: он умер, чтобы помочь вытащить из неё её. И Лувр, спланировавший всё это — сколько часов он провел над полубессознательной одержимой, которую пришлось привязать к креслу, ибо она наверняка извивалась и орала так, что её горло теперь болело попросту нестерпимо? Сколько часов они оба пытались вытащить из неё её?   Она была последним человеком, который вообще мог на что-то жаловаться.   Бетани поежилась. Когда Том её обнял, плохо соображающая клон едва-едва подавила какое-то животное желание зацепиться за него, вгрызться зубами, заползти внутрь него если придется — но не выпускать более. Дикие, пугающие и неразумные мысли, которые она постаралась отпихнуть как можно дальше. Достаточно было того страшного отсутствия пустоты, что должна была ощущаться теперь внутри. Холодное, немного отрешенное и колючее, но что-то было вопреки всему, на что она надеялась — в груди, там где она видела… осколки?   Сейчас, постепенно свыкаясь с ощущениями, Бетани с нарастающим ужасом осознавала, что-то пошло не так. Или всё было нормально, и она себя накручивала? Оно не ощущалось нормально. Закрадывающаяся паранойя тихонько нашептывала на ухо, что всё не могло пройти столь гладко — она не видела своими глазами, что та покинула тело, которое клон уже с затруднением могла называть своим. Лишь пожравший всё белый огонь — только и всего. Она говорила тогда, что они одно. В этот момент в голове девушки появилась необъяснимая, возникшая на пустом месте мысль, потребность даже — клон отчаянно, до панической мании и рваного дыхания захотела посмотреть в зеркало. Увидеть, что же оттуда посмотрит на неё.   Она должна была быть на седьмом небе от счастья. Том жив, она перестала терзать её рассудок. Так почему всем, что сейчас Бетани чувствовала, был ужас?   — С-с… — клон тряхнула головой, прижав к губам кулак и хрипло закашлявшись. — С-спасибо… за вашу помощь, Лувр. Мне ж-жаль, что вам пришлось потратить свое время на мои… проблемы. Я… не думаю, что за такую помощь можно отплатить. Клон быстро стерла влагу в слезящихся глазах, поднимая взгляд на приблизившегося мужчину и, слабо улыбнувшись, чуть поклонилась. Даже от этого движения на периферии зрения вспыхнули смазанные, вспыхивающие точки; желудок скрутило. Только не опустошить желудок на его туфли, только не опустошить желудок, только…   Выпрямившись, Бетани немного вымученно улыбнулась задумчивому магу; эта улыбка тут же спала, когда её взгляд скользнул в сторону мерно полыхающей жаровни.   — Что с… ней… теперь будет? — со рваным вздохом хрипловато спросила клон, мысленно силясь заглушить подтачивающий рассудок червячок сомнения. В конце концов, Лувр не сказал, что она ушла. Может, лишь запечатана? Глубоко внутри…   Эта мысль повергла её в такой ужас, что по всему телу электрическим разрядом пробежала конвульсивная дрожь. Разум — подвижный и живой, как ртуть — начал судорожно продумывать способы изоляции, защиты. Её имплантаты. Девушка помнила, «падшая» не любила их за постоянные сбои, за то, как из рук вон плохо кибернетика ладила с истинной её сущностью. Она заменит каждый дюйм своего тела на кибернетический, если это поможет, каждый кусочек этой плоти, каждую…   Бетани выдохнула наконец воздух, удерживаемый в начинающих пылать лёгких и оборвав лихорадочно рассуждающий мозг на полумысли. Успокоиться, чёрт подери. Том рядом, живой — уж хотm это стоило того, чтобы держать себя в руках по мере сил. Она редко волновалась об остальном… Как и в почти всех прошлых «случаях», если задуматься; кем или чем бы они ни были. Лувр ведь рассказывал, им и другим, так почему ей так сложно было объять умом произошедшее?   Опустив голову и позволив белым волосам частично скрыть лицо, чувствуя пылающие от стыда щеки, Бетани отчаянно надеялась, что Том и Лувр не видели тех красочных видений, что перебирала падшая, будучи в её голове. Немногие из них были достойными. Многие и вовсе постыдными и тотчас жалкими.   Или попросту болезненными.  

Лишь мне кажется, что это немного грустно, когда фуфло - это единственное, что делает чьё-то утро веселым? xD Насколько же грустно такому человеку по утрам без всякого фуфла.

Как владелец шести точек в пути плагиаторства ты должен это оценить, Гонче ;3

The end of a nightmare G͉͎o̼̰͟d ̬̖̖̳̣̗ḑ̗̥̰̠ͅa͍̤m̗͕̯̩͓̜͕͞n̛͙ y̥͓͍̝o̦̦̹͎̦̖̜͠u,̱̪͟ ͔Ḩ̮̺yḍ͇ḛ̼̩͙!̩͘ T͙ͅḁk̝̫͝e̪̮̮ ̼̺̰̹͇a͎̠͕̱͖͘ͅll̰̬͚ ͏̟̜y̫̯̘o̫u̖̤̳̙̰̟̕ͅr͖͖̭ e̫̮v̹͈̭̞͉͍̰i̴͈̬̖̠l̴̪̗ ͖d̪eͅé̻̩̮̦̰̯d̝͙s a̳n̛̼͚̳d̴̜͓̙ ͈̦r̠͇͓͖̪̯͠ͅo̦̣̜͉͙͘t̴͕͍̫̝̻̤͚ i̭̣̳̫̻n̮̮͕̖͕͇͟ ̮̮̻͓̰̙̫h͔̪̣̺̭̱̱e̡͙l̲͖̰̬̙͈l͖͙͖̣͈̫̦!   I̻̺̦͔̦'̼͕l̸̮l̜̺̹̩͙̗̀ ̨s̯̬̤͕̤͔̗e̳̮͖͎̬̭e̡̖̮͇̖ͅ ̡̺͕̘͇you̷̘̲̰͍̠̙ ̤̤̕t̙̣̭̻͎͘ͅh҉̥̜͎̼e̺͓͓̳̺͍ͅr̵̬̞e͍̳͕͇̣͡.͖̥̝͎̱̖.͈͕̥.̜̟͞ ̤J͇e͎͚ky̷̗̠̻ͅl̴͙̥͕̟̪l͎̗͈̹͝.҉̩͍̞       Дорогой паркет тихонько скрипел под её ногами, когда озаряемый всполохами искрящихся за окнами молний силуэт молодой девушки медленно прошествовал по коридору. С каждым близким раскатом грома стекла пронзительно дребезжали; казалось, ещё чуть-чуть — и они с пронзительным звоном треснут, впустив бушующую в городе бурю в единственное убежище, оставшееся в этой реальности.       Она увидела её ещё до того, как дошла до окна, за которым доносился стук; невозможно было её не увидеть. Окутанная бледным, дрожащим лунным сиянием женщина с серебряными волосами и бирюзовыми глазами, что светились за стеклом мерцающими сапфирами. Она была облачена в воздушном, столь же насыщенного бирюзового цвета одеянии, на юбке которого переливались размеренно мерцающие созвездия, а на рукавах блестели вкрапления и изящные драгоценности из вещества, напоминающего ожившее, движущееся серебро или ртуть. Женщина парила перед окном, чуть протянув ладонь с дымчато-чёрными когтями к покрытой дождевыми каплями поверхности.       Когда девушка приблизилась, остановившись почти вплотную к стеклу с обречённым, уставшим взглядом, та подалась вперёд — так, что будь у неё дыхание, стекло бы запотело с противоположной стороны.       Но разве могло быть дыхание у самих звёзд?       — Вот ты и попалась, кролик, — с усмешкой промурлыкала женщина, протягивая руку прямо сквозь стекло, поддавшееся даже без приложенного усилия, словно было лишь полупрозрачной дымкой, радужным мыльным пузырём, а не плотной материей. Девушка со свистом втянула сквозь зубы прохладный, пахнущий сиренью и бальзамином воздух. Она давно хотела сменить ароматизатор воздуха, который включала в апартаментах ради иллюзии чьего-то присутствия. Именно с этой отрешённой мыслью агент ФБР услышала треск рвущейся ткани, услышала, с каким жалобным визгом разбилось стекло, когда демоница резким рывком потянула её на себя. Мгновение, не более — кожу обожгло воющим, холодным ветром, продувающим насквозь до самых костей. Второго мгновения было достаточно, чтобы её тело восприняло ощущение свободного падения. Третьего было достаточно, чтобы она осознала происходящее.       Маска безразличия легко спала с её лица в момент этого осознания. Когда девушка раскрыла рот, чтобы завопить от ужаса, она почти поперхнулась ворвавшимся в её глотку ледяным воздухом. Паника, захлестнувшая обыкновенно холодный и расчётливый разум, мешала сосредоточиться, но даже сквозь застилавшую глаза пелену сковывающего ужаса она на уровне инстинкта осознала, что могла сделать что-то. Её методики были бесполезны против столь прямолинейной и неумолимой преграды, как стремительно приближающийся асфальт, и она позвала на помощь ту часть её Гения, на которую коллеги лишь пренебрежительно фыркали. Это было чем-то сырым и необработанным, чем-то, что Просвещённая наука отрицала всеми фибрами своего существа. Когда начальство узнает об этом, ей определённо грозил выговор. Возможно, даже понижение в уровне Обработки. Напружинившись и поджав ноги к телу, она зажмурилась, схватившись за ткань разорванной толстовки на своей груди. Не было времени размышлять над формулами, не было времени просчитывать сопротивление воздуха и силу гравитационного поля на стыке тектонических плит, где находилась эта часть города.       Это произошло не резко; она понимала, что в этом случае её плоть бы стряхнуло с её же костей не меньше, чем при столкновении с мокрым асфальтом. Скорость падения медленно, но неумолимо замедлялась, убывая до тех пор, пока она не рискнула распахнуть глаза и ошеломленно ахнуть; её тело планировало в потоках невероятно сильного ливня, словно пёрышко. Она заворожённо, с сосущим внутри живота ужасом разглядывала мрачные стеклянные небоскрёбы, пожираемые надвигающейся тьмой, разглядывала прохожих и офисных работников, что остановились на своём пути и молча, неподвижно смотрели на неё. Обернувшись и поджав одну ногу, девушка увидела, как жильцы нижних этажей её дома наблюдали за ней из окон безучастными, сияющими в пожирающем их силуэты мраке бирюзовыми глазами. Черты их лиц были нечёткими, словно нарочно смазанными в графическом редакторе; глаза, лишь глаза были видны чётко, видели чётко. Медленно, один за другим, жильцы дома ничком падали на пол своих апартаментов, едва она спускалась чуть ниже, и они наблюдали даже когда лежали, даже когда выходили за пределы её поля зрения. Лежали. Лжали. Лгали.       Всё скатилось в ад с поразительной скоростью, следовало признать честно — скоростью падения одного конкретного человека с одного конкретного небоскрёба. Отвернувшись от наблюдающих, медленно паря вниз, с каким-то заторможенным, ошалелым ужасом чувствуя на себе взгляды людей с сапфировыми глазами, она думала… что уже не удивлялась этому. Это само по себе было подозрительно — происходящее шло вразрез со всем, что она знала и во что верила, однако она достаточно легко смирилась с тем, что происходящее потеряло всякий логический смысл. Когда же её босые ноги коснулись мокрого асфальта, девушка немного растерянно поёжилась, мотнув головой и запрокинув голову. Высоко же пришлось падать. Неужели… она стала Исказителем Реальности? Она?      Вдруг к ритмичному звуку бьющихся об асфальт дождевых капель и громовых раскатов прибавился другой, чужеродный звук; звучный, легко различимый стук каблуков. Девушка, приобняв себя за плечи, настороженно заозиралась, пока её взгляд не остановился на нагой женской фигуре, плавно выскользнувшей из стены дождя в плаще мягкого бирюзового свечения. Она не была похожа на ту женщину, что вырвала её из окна под звон бьющегося стекла, но когти у неё были такими же: дымчато-чёрные, сросшиеся с самими пальцами, покрытыми сегментированными участками блестящего чёрного хитина, между сочленениями которого сочился пронзительный свет умирающих звёзд. Лишённая и клочка одежды, лишь голова её была увенчана тонкой короной, оплетающей небольшие тёмные рожки в густых серебряных волосах. Гибкий чёрный хвост, диссонируя с плавной походкой и насмешливо-высокомерным выражением пугающе прекрасного лица, нервно вился за её спиной, извиваясь и терзая воздух, словно его владелица была в абсолютной ярости. Полные, розовые губы изогнулись в хищной усмешке, когда демоница с фальшивым сочувствием склонила увенчанную серебряной короной и дымчато-чёрными рожками голову, подбоченившись и дёрнув гибким хвостом.      — Некуда бежать, маленькая птичка, — промурлыкала демоница, слегка поманив попятившуюся девушку чёрным когтистым пальцем. — Будь паинькой, и смирись со своей участью.      Она прищурилась, с настороженностью и неприкрытой враждебностью во взгляде тёмных глаз разглядывая объятый лунным сиянием силуэт, попятившись назад. Нечто знакомое, нечто… родственное, сломавшееся под гнётом воспоминаний и всепоглощающей агонии; она чувствовала в этом сломанном, извращённом и невообразимо прекрасном остове отголоски, что некогда шептали. Если бы она была сильнее… если бы не воззвала к ней тогда.      Та, что наблюдала движения самих звёзд, мертва. Её больше не было; девушка, застыв в сковавшем её ужасе, не чувствовала в этом создании ничего подобного. Та, что сплетала судьбы в двигателе вселенной, ушла; она умирала понемногу с каждым прошедшим днём. Спираль… воспоминания, тяжесть которых сдавливала горло точно гаррота; она сама отказала ей в тепле человеческой памяти, испугавшись того, что произошло когда-то давно, давно впереди. От той, к которой она, он, они пытались взывать…      …уже не осталось.       — Тебе действительно нечем заняться, а? — хрипло каркнула девушка, с трудом протолкнув ком в охваченном спазмом горле. Демоница издевательски расхохоталась, расправив плечи и с кровожадной усмешкой уставившись на неё снизу вверх.      — Я уже победила. Ты лишь песчинка в этом захваченном разуме, — низко прошипела та, дёрнув хвостом и заводя ногу с выросшим из пятки хитиновым каблуком за спину. — Я просто растяну удовольствие от твоего уничтожения!      В следующий миг та оказалась рядом с ахнувшей девушкой, попытавшейся защититься руками, заводя искажённую когтистую руку за спину для атаки. Мощный, сотрясший всё внутри неё удар, от которого у неё побелело в глазах, обрушил девушку на влажный асфальт. Она широко распахнула расширившиеся глаза, зрачок которых на мгновение целиком заполнил поверхность глазного яблока, заполняя склеру чёрной плёнкой; в следующий миг, когда он сжался до нормальных размеров, белок обрёл прежний цвет, но радужка… Бледно-голубая, с небольшой алой бахромой вдоль зрачка.      Она закашлялась, быстро перевернувшись набок и, пошатываясь, поднимаясь на ноги. Кожа, столь же бледная, была облачена в чёрное платье с вышитыми на юбке белыми узорами и высоким, плотно облегающим воротником; причудливый вырез «окном» словно заменил ту дыру, что демоница вспорола в домашнем одеянии агента ФСБ своими когтями. Густые, вязкие чернила стекли с её головы вместе с дождевыми каплями, словно дешёвая краска, обнажая истинный цвет её волос и ресниц: снежно-белый, начисто лишённый какого-либо пигмента.       Бетани лихорадочно закашлялась, отшатнувшись и уставившись на демоницу, чей силуэт стал размазанной тенью перед её глазами; перед последней стояла уже не темноволосая девушка, работавшая в ФБР над профайлингом особо опасных преступников и страдавшая от непрекращающихся ночных кошмаров. Теперь перед Аштарот, чьей прекрасное лицо исказилось в гримасе пренебрежительного веселья, стояла та, с чьим разумом у неё и была ныне столь ненавистная для них обеих связь: бледнокожая девушка-клон с белыми волосами и небольшой родинкой возле губы — дефект, который не должен был проявляться у подобной, более новой и совершенной серии. Когда она проснулась в капсуле, над ней лишь провели больше положенного проверок. Не забраковали даже, что… было поразительно. Словно почувствовав на себе взгляд демоницы, Бетани застыла, как громом поражённая; прямо сейчас, она воспринимала себя собой — не иным воплощением, через которое прорывались осколки её знания о происходящем, и без того крайне зыбкие, но действительно, в полной мере… собой. Даже эфемерные воспоминания, даже фантомные боли от имплантатов вернулись. Она помнила, помнила… и чувствовала необычайную ясность в своём сознании. Её руки незамедлительно скользнули к бёдрам, где, под чёрной юбкой, обыкновенно находились лазерные пистолеты.      Верные пистолеты легко скользнули в ладони. Аштарот лишь усмехнулась, облизнув длинным, гибким языком свои губы.      — Это будет веселее, чем я думала!      Она атаковала первой. Бетани проворно отскочила в сторону от мощного удара когтями, послушно следуя заложенной ещё до её рождения программой; серия «Бета» была создана для боя и взлома компьютерных терминалов, и эти данные были внедрены в её мозг когда он только начал развиваться в пробирке. Лазер «Полярного медведя» с пронзительно-резким для этой модели жужжанием загорелся в дуле, и из небольшого на вид пистолета вырвался яркий багряный луч, с шипением погрузившийся в самую крайнюю точку бедра демоницы. Но самое ужасное преимущество этого оружия крылось в другом; ладонь, сжимающая пистолет, плавно отвела его в сторону, изящным росчерком сдвинув мощный луч, буквально вспоровший дымчатую плоть Аштарот. Демоница на мгновение застыла, опустив взгляд на дымящийся разрез, едва не перерубивший её на две части. Из её горла вырвалось злобное шипение.      — Неужели тебе всё ещё неясно? Это мой мир, мой! — с неожиданной скоростью и яростью она набросилась на отшатнувшуюся девушку, ударив когтистым кулаком.      Бетани сдавленно ахнула; ноги оторвались от влажного асфальта, и мгновение спустя она почувствовала, как её спина врезалась в бетонную стену здания. Со скрежещущим грохотом бетон поддался; буквально пробив стену насквозь, клон рухнула на усыпанный осколками стекла и бетонной крошкой пол, быстро и почти рефлекторно поднимаясь на ноги. Перед глазами всё кружилось, но подобный манёвр с пробиванием бетонной стены... на удивление, не причинил такого уж огромного вреда. Она вновь забыла, что эта реальность была фальшивой. Нет, не фальшивой, но... искуственной?      — Он... не твой, — хрипло ответила она, лихорадочно закашлявшись и сплюнув на усыпанный осколками пол кровью. Направив на очерченный в проломе силуэт демонессы дула лазерных пистолетов, клон мотнула головой, глядя на неё с ледяной ненавистью, животным страхом... и какой-то нелепой, тоскливой печалью. — Не теперь.      Лучи синхронно вырвались из обеих пистолетов, без вреда царапнув фигуру её противницы; напружинившись, демоница с ослепительной скоростью подпрыгнула в воздух, в считаные секунды пролетев расстояние между ними. Легко приземлившись прямо за спиной резко обернувшейся Бетани, она резким ударом ноги отправила её в полёт, проломив телом клона перегородки и нагромождения компьютерных столов и терминалов. Легко подскочив к пошатнувшейся клону, с бараньим упрямством вновь поднявшейся на ноги, Аштарот легко схватила её за грудки и резко взмыла вверх.      Раз за разом. Потолок за потолком, неберу легко проламывала ею любые преграды, стремительно пролетая сквозь огромное здание к самому небу. Стена за стеной врезалась в её спину, выбивая дух и дезориентируя; в какой-то момент она потеряла счёт этому, казалось, бесконечному небоскрёбу, пока они неожиданно не оказались под затянутым грозовыми тучами чёрным небом, под потоками проливного, немилосердного дождя. Ошеломлённая клон успела различить ухмылку на лице изверга, прежде чем та мощным толчком отправила её в полет к земле.      Нет. Нельзя.      Реальность исказилась, осыпаясь осколками полупрозрачного дымчатого хрусталя; одним усилим воли Бетани остановилась, с трудом затормозив в воздухе. Тряхнув головой, она подняла взгляд на свою соперницу, взмывшую к самому небосводу.      — Чего ты пытаешься достичь, а?! — закричала она, морщась от боли во всем теле и наставляя на ту пистолеты, которые не выпустила из рук лишь каким-то чудом. — К чему всё это?..           Глупый вопрос, право. Она понимала, к чему это — к полной власти над её телом, к изгнанию её из этого тела. Может, раньше падшая и думала о «сотрудничестве», но теперь, после многократных попыток Бетани дать отпор... на это надеяться не стоило. Тяжёлые капли дождя били по её телу, когда девушка хрипло ахнула, прочитав намерения демоницы. Не было времени думать, отступать было некуда. Она должна была... потому что выбрала это. Хотя бы попытаться. Она приготовилась, и когда начавшая сближение изверг подлетела почти вплотную, явно намереваясь одним точным ударом обрушить клона обратно на грешную землю... она схватила её за волосы.      Закрутив её вокруг своей оси, Бетани с криком выпустила её, по инерции — прямо по направлению к земле. Вылетев точно из пращи, с приданным клоном ускорением, Аштарот с яростным, сотрясшим воздух визгом стремительно рухнула вниз, разрезая струи дождя и с грохотом врезаясь в землю, поднимая исполинское облако дыма и щебня; после контакта в асфальте образовалась глубокая, заполненная вязкой, влажной землёй воронка. Сдавленно ахнув, маг, поколебавшись лишь мгновение, направила дуло одного из пистолетов на эту воронку, зажмурившись и отвернувшись. Луч, пронзительней и ярче всех что были до него, яркой кометой понёсся к земле, озаряя зеркальные стены небоскрёбов и приземляясь в самом центре котлована. Мгновение, другое... и внизу раздался оглушительный взрыв.      Поджав ногу, Бетани осторожно подлетела вниз, держа наготове свои верные пистолеты. Костяшками пальцев левой руки она касалась своего виска, сосредотачиваясь, усиливая своё воплощение; всё было поразительно тихо. Лишь бездушные зомби с бирюзовыми глазами медленно стягивались к котловану, спокойно останавливаясь у самого его края и молча разглядывая своими светящимися радужками груды щебня и земли. Настороже, клон опустилась на дно воронки, дотрагиваясь носками сапог до вязкой жижи... и почти тут же утопая в ней по самые щиколотки. Дождь плотной, почти осязаемой стеной заливал всё и вся, не оставляя сухого места на теле. Мгновение, другое — и в ту же секунду груда обломков перед отшатнувшейся девушкой взорвалась столбом грязи и брызг, и в воздух оттуда взмыла Аштарот. Серебристые волосы, ничуть не грязные и не промокшие под проливным ливнем, извивались словно живые змеи, гибкое тело почти целиком покрылось пластинами блестящего хитина, когда демоница с нечестивым воем ринулась к Бетани.      — ЭТО МОЙ МИР, СУЧКА! МНЕ НАДОЕЛО ИГРАТЬ!      Гибкий, покрытый пластинами хитина хвост обхватил вырывающуюся девушку, бессильно пытавшуюся росчерком лазера отрезать его; пульсируя, уплотняясь и сдавливая со всех сторон, до хруста сдающихся ребер и вытекающей изо рта крови он подтащил брыкающуюся Бетани к падшей, со злобным шипением запустившей когти в её голову. В ушах раздался пронзительный, жалобный хруст её же черепа, который буквально трещал под когтями Аштарот, явно намеревающейся добраться до самого мозга.      — Подчинись!      Тонкие серебряные лозы медленно проклёвывались в коже мага, едва прорвавшись из тела Аштарты, впившейся взглядом сияющих глаз в лицо своей брыкающейся игрушки, оказавшейся слишком уж своевольной. Яростно извиваясь, Бетани запрокинула голову, уставившись на бескрайнее, затянутое тучами небо. Что-то... начало вырываться наружу. Чистая, сырая воля — не только её самой, но и всех её инкарнаций, всех её половинок. Но... не только. Что-то невероятно древнее, яростное, величественное и невообразимо мощное, наполняющее сотрясающуюся под напором падшей душу неистовым и ярким огнем — словно свет самых первых звёзд, первые лучи, вспыхнувшие во мраке вселенной.      — Какого?.. — неберу изумлённо распахнула сияющие глаза, невольно выпустив жертву из когтей и попятившись назад.      И мир утонул в огне.        Когда пламя отступило от пронзительно ноющих глаз, и мир вновь обрел форму и чёткость, Бетани со рваным, испуганным вздохом зажмурилась, тряхнув волосами. В тот миг, когда она вновь увидела, она различила квадратное, белоснежное помещение, стены которого пестрили оккультными рунами, а каждый свободный дюйм пространства был занят множеством машин, терминалов и компьютеров неизвестного для неё назначения. Она со свистом втянула воздух, медленно раскрыв подрагивающие веки и слезящимися глазами уставившись вперед, попытавшись пошевелиться. Бесполезно; по рукам и ногам она была привязана к какому-то креслу бледно-серой лентой. Когда она повернула шею чуть в сторону, боль в затылке красноречиво намекнула на то, что вряд ли подключенные к ней провода оценят хоть сколько-нибудь резких движений.      В том, другом мире, она могла различать цвета. Вернее, один цвет — иссиня-бирюзовый, напоминающий сияние умирающих звёзд. Теперь всё вновь погрузилось в черно-белое марево с оттенками серости. Бетани рвано вздохнула, поднимая взгляд на силуэт, мелькнувший в поле зрения. Глаза её изумлённо расширились.      Лувр — их работодатель, тот самый, что... Он расслабленно, со слабой улыбкой помахал ей, вытирая влажные руки белоснежным полотенцем.      — С возвращением! — невозмутимо бросил он, отвернувшись и швырнув небольшую, режущую глаза пронзительным сиянием сероватую жемчужину в небольшую жаровню на столе. Посмотрев на мужчину затравленным, непонимающим взглядом, Бетани медленно сморгнула наворачивающиеся на глаза слёзы и тряхнула головой.      — Что... произошло?..      В этот момент она почувствовала, как кто-то мягко коснулся её плеча.      — Как ты себя чувствуешь, Бетани?      Она оцепенела. И медленно, очень медленно повернулась в ту сторону.  

S̯̤͉͐̏ͯ̌̿ͩͭ̒á͒ͣ̎̑̓͢͢͏̰̲̭̜̯̜͉͖y̵̳ͨ́.̶̰̭̭͙͔ͧͧ͑̀.͍̜̙̘͇͔̟̩ͯ͆͋̔́.̷̞̱̝̹͓̲͍̱ͩͭ̊ͣ͟ ̢̅͗̐͑͏̭̮͍̜̠́wͩ̓̎́ͨ̇̓̾ͥ͏̧͎͍̣̘ą͓̰̲̤͚̙̒̓͛̔̓̇̋͢ŝ̜̎ͯ̄̏͒̈́ ̧̹̯̝̘̋̄̍ͩ̉͊̚i̶̘̮̹͙͈̮̺͊ͪ̔̍́t̶̺̭̺̰͈̰̆̓͒̎̊͋́͞ͅ ̸̭̮͒ͫ͗̐͝w̸͉̹̠̳͂͋ͪ̆ͭo̷̟̣͍ͮͣ͐ͧͦ̍̽ȑ̸̰̳̞͕̤͙̦̂̄̐͛ͤ͗̚͞͠ͅt̢͕̹̰̫̩̻̗͆̿͋h̨̘̦̬̼̦̖̮̹̋ͣ͌ͧ̆̉ͤ̊͛ ̰̻͓̙̅̀̄̍̆̆͜i̺̖̞ͤ̐ͨt̶̻͇͓͎̞̱̓̀̓ͬͥ͐̒̚ͅͅ?͇̤̘͔̤̱̘͔ͥ̂̌̉̚̚ ̘̜̩ͣ̌͆ͨ̕ Пар обдавал кожу на манер плотного, клубящегося савана, укутывая и убаюкивая. Однако, приблизив лицо к запотевшему стеклу душевой кабинки, она, стерев дрожащей ладонью плёнку влаги, медленно и сосредоточенно, словно первый раз в жизни, уставилась на апартаменты снаружи, отделенные от ванной комнаты лишь небольшим участком стены, без дверей или арок. Мебель из дорогостоящей древесины, блестящий паркет, окна до самого пола, открывающие вид на переливающиеся в огнях ночного города зеркальные небоскрёбы… апартаменты «высшего класса», совершенно лишенные чего-то своего, неповторимого и индивидуального. Словно лишенные души — казённые и чужие в своей дороговизне и отрешенности. Лишь разбросанные на диване пакеты из-под острых чипсов и сброшенные в коробку для белья пустые бутылки колы хоть немного говорили о личности владелицы этих апартаментов. О её личности. О пародии на личность. Она уткнулась лбом в прохладное, влажное стекло, устало смежив веки. Её собственная личность постепенно превращалась в сплошное, размытое пятно, словно она разглядывала блики на водяной поверхности. Пронзительная, режущая мигрень не давала покоя уже месяцами, но она была лишь досадным неудобством; проблемой было кое-что другое, кое-что… более злобное и глубокое, свернувшееся внутри её разума дремлющим змеем, сомкнувшим зубы на своем хвосте. Она не помнила, когда последний раз спала. Кошмары — живые, реальнее самой реальности, разрывающие сознание неясными, но невообразимо яркими и интенсивными видениями. Ей неумолимо начинало казаться, что она жила лишь во время «сна» — и засыпала, когда просыпалась. Лишь для того, чтобы уставшим, измождённым призраком брести по серым улицам Бруклина, перемещаясь из точки, А в точку Б. Она уже второй год жила одна, после того повышения в отделе 505 Федерального бюро расследований. Хорошая работа — пробуждающая закостенелый, запутавшийся в паутине серой обыденности мозг. Она работала над профайлингом особо опасных преступников, кажется: анализ их специфичного «почерка», стиля, если можно так выразиться, в попытках предугадать их дальнейшие шаги. Без ложной скромности — ей это удавалось блестяще. «Настоящий талант», с усмешкой говорили сослуживцы. Выглядела она, вероятно, сейчас неважно. На синяках под её глазами скоро можно будет снимать побои, неестественно бледная кожа лишь завершала грустную картинку безразличной маски свежего трупа. Девушка вздрогнула, зябко поежившись — несмотря на теплый пар и горячие струи прозрачной воды, ласкающие кожу в стеклянной кабине душа, она почувствовала пробежавший по коже колючий холодок, растекшийся по телу так, словно внутри её груди находился массивный осколок льда. Ночь. Звёзды, наблюдающие за нею мириадами пронзительно голубых глаз. Лес. Деревья, растущие до самых небес, массивные лапы столетних елей, укрывающие всё под ними как от солнца, так от луны. Ледник. Пробирающий до самый костей холод, от которого глаза покрывались корочкой льда, волосы покрывались инеем, а ресницы слипались. Пожар. Пламя, сжигающее дотла одежду, вгрызающееся в кожу, настигающее кричащих от ужаса и боли, лижущее пятки даже издалека. Цветастая лоскутная юбка. Каждый кусочек цветастой ткани был украшен своей неповторимой вышивкой; где-то птицы, где-то листок, где-то человеческое лицо, где-то — коловрат. Темные, глубокие глаза матери. Теплые, невыразимо печальные и уставшие — глаза человека, который не спал долгое, очень долгое время, но который будет согласен не спать ещё больше… ради своего кровного, по-настоящему родного. Пепел. Пепел… Из цепкий когтей холодного ступора её вырвала радостно-громкая мелодия, донесшаяся из гостиной. Похоже, висевший на огораживающей ванную от зала стене плазменный телевизор переключился на рекламу; она всегда оставляла его включенным, дабы сохранить хоть призрачную пародию на жизнь в своих апартаментах. Если телевизор выключался, из-за неполадок со светом, иль из-за технических работ на крыше, гудящая, вибрирующая в её барабанных перепонках тишина начинала ввинчиваться в череп, с хрустом крошащейся кости и влажным чавканьем наматывающегося на сверло мозга. В один из таких моментов она обнаружила себя в пустой ванне, съежившейся и схватившейся за голову, раскачивающейся из стороны в сторону. Тогда её привел в чувство исключительно звонок в дверь, когда один из соседей снизу, имя которого она не знала, поднялся чтобы узнать причину её мучительных, агонизирующих криков. Медленно отлипнув и отвернувшись от стены, девушка отключила воду — и, сдвинув стеклянный барьер душевой кабины, шагнула наружу, подхватив висящее на блестящем поручне белоснежное полотенце. С тихими шлепками по шероховатому паркету она дошла до зеркала, располагающегося над тумбой напротив ванны, медленно обтирая покрывшуюся мурашками кожу и уставившись в отражение так, словно по ту сторону находился злейший враг. Лишь она. Уставшая, бледная девушка с темными волосами и бледной кожей; на вид ей можно было дать лет двадцать пять, не более. Может, когда-то она могла, не скривив душой, назвать себя милой — когда под её карими глазами не было темных синяков, а губы были розовыми, а не обескровленными и сероватыми, под стать коже. Ресницы короткие, но чёрные и пушистые от рождения, брови словно изогнуты в вечном недоумение. Со вздохом царапнув кончиком ногтя краешек простого, лишенного рамы зеркала, она не особо тщательно подвязала уже влажное полотенце на груди, неторопливо обогнув тумбу с сиротливо лежащей на той косметикой, которой не пользовались уже очень, очень давно, направляясь в зал. По телевизору уже шла новостная сводка, когда девушка, аки неприкаянная баньши, остановилась в центре зала, зябко обхватив тощие плечи, словно надеясь защититься от скользнувшего по коже нематериальной, неестественной прохлады. Так холодно… всю жизнь холодно. Тот паренек из её отдела. Захари? Славный, привлекательный и интересный; она неким женским чутьем осознавала, что нравилась ему. Но почему-то каждый раз, с кривовато натянутой на лицо улыбкой она в ответ на его предложения сходить куда-нибудь отнекивалась, утверждая, что этим вечером занята. Именно, занята. Целая уйма неописуемо важных дел, которые она попросту не может отложить на потом… Уже дома, когда её встречала могильная тишина, девушка задавалась вопросом. Почему? Он был славным, так почему же она не могла просто подпустить к себе кого-нибудь? Одна, всегда одна — с девяти лет, когда её родители… Так холодно. Всю жизнь холодно. Её зубы против воли начали мелко стучать в такт дрожи, объявшей всё тело, под аккомпанемент льющегося из телевизора голоса. Голоса? Всё это время телеведущий говорил лишь привычный белый шум, несуразицу, которую она фильтровала даже не задумываясь, но теперь всё было иначе. Она могла разобрать каждое слово, словно оно звучало непосредственно в её голове. — Эй! Эй, ты! — девушка остолбенела, недоверчиво заморгав и вздрогнув. — Да обернись же ты! Раскрой глаза и повернись ко мне! «Похоже, кошмары достигли своего апогея», — легко, почти буднично подумала она, с тихим вздохом сморгнув попавшую в глаз пылинку и медленно оглядываясь по сторонам — словно чтобы увериться в том, что галлюцинации были не исключительно слуховыми. Входная дверь была заперта, ведь была же? Разумеется, была. Работа в ФБР имеет тенденцию разбавлять веру в человечество щедрой порцией недоверия и непосредственной паранойи: когда твоя работа способствует поимке тех, кто считает себя прирожденными хищниками в море невинных людей, имеющими право истреблять слабых, дабы сильные могли пробиться к вершине, подобные замашки лишь естественны. Когда она повернулась к телевизору, взгляд темных глаз встретился со взглядом ведущего, держащего в руках гладкий, истекающий вязкими чернилами листок бумаги, на поверхности которого лениво закручивались в спираль галактики мириад мерцающих звезд. Мужчина невозмутимо улыбался, глядя прямо на оторопевшую девушку; глаза были подобны двум сверкающим сапфирам, завораживающим, притягивающим. — Ну вот, хорошая девочка, — с фальшивой, дежурной улыбкой он чуть кивнул, не отрывая взгляда. — Не так сложно повиноваться приказам, правда? Бегущая строка под сидящим за столом мужчиной тем временем ползла, лениво и неспешно. Буквы прыгали и дергались, извиваясь словно могильные черви в глазнице трупа, однако слова и суть их была весьма ясной: «В 12:00 pm в Арканзас-сити было проведено ТОТАЛЬНОЕ ПОДЧИНЕНИЕ ВОЛИ ТВОИХ ЖАЛКИХ ОШМЁТКОВ РЕАЛЬНОСТИ, СДАВАЙСЯ, СЛИВАЙСЯ, ПОВИНУЙСЯ, БУДЬ СО МНОЙ, БУДЬ МОЕЙ, ТЫ ОДНА, ТЫ СЛАБА…» Девушка не ответила. Не произнесла и слова; из её груди вырвался уставший, немного обреченный вздох, когда она, взирая на ведущего с выражением бесконечного, всеобъемлющего безразличия отвернулась, уверенно зашагав к телефонной базе на тумбе рядом с диваном. Она прошла мимо панорамного окна своих апартаментов, боковым зрением скользнув по городскому пейзажу… и обомлев на мгновение. На самой границе центра, в котором она проживала, на самом краешке непроницаемо серого неба стремительно надвигались клубящиеся, непроницаемо чёрные тучи, жадно поглощающие каждый дюйм бледного небесного диска. В этот же момент где-то вдали послышались первые раскаты грома, где-то рядом с телебашней вспыхнула яростная, раскалённая полоса молнии. Она простояла напротив окна не более секунды. И, отвернувшись, протянула руку, снимая телефонную трубку и набирая номер, дожидаясь ответа оператора. После негромкой, переливчатой полифонии, которую она слушала после просьбы подождать приятного женского голоса, с тихим щелчком кто-то принял вызов. — Служба поддержки 505, чем я могу вам помочь, агент? — устало, но вежливо поинтересовался у неё мужской голос. — Добрый день… вечер, — тихо, чуть хрипловато проговорила девушка, в упор разглядывая прорезаемое всполохами и клубящимися грозовыми тучами небо. Какое сейчас было время суток, в самом деле? Она не помнила. — У меня… возникла небольшая проблема. Небольшая проблема. Когда обученный специалист признается в том, что его телевизор потребовал от него подчинения, можно ли назвать эту проблему небольшой? Чуть покачав головой так, что темные влажные сосульки коротких волос едва задели темную трубку, пожимаем плечами — даже не осознавая, что собеседник этого жеста не видит. Как, впрочем, и того, что она стоит в одном лишь полотенце. Славно. Откуда взялись эти путанные, ребяческие мысли? — Я, возможно, не смогу присутствовать сегодня… завтра… — тихо продолжила она, игнорируя нарастающий в голове белый шум. Та часть её, что трепетно любила её работу, в данный момент выражала весьма явный протест, однако даже она понимала — в таком состоянии выходить на службу было опасно, и не сколько дня неё самой. — В этом случае я, как и полагается, напишу объяснительную, когда этот телевизор перестанет ко мне обращаться и наконец заткне… Пауза. Длинная, неловкая пауза. Прикусив внутреннюю сторону щеки практически до крови, со свистом она выдохнула облачко пара. Откуда взялся этот холод, проклятье? В груди остро, болезненно пульсировал горячий сгусток нарастающего раздражения, природу которого она попросту не могла объяснить. — Прошу прощения. — А, всё в порядке, — всё так же устало отозвался мужской голос. — Это вообще не в моей компетенции и вы должны подать хотя бы устный отчёт своему руководителю отдела. Но какой в этом смысл, если я подчинила себе каждую крупицу твоего жалкого сознания? — интонация его не сменилась ни на йоту. Повисла короткая пауза, напряженная пауза, прерванная мужским вздохом. — Ты бежишь и бежишь, сражаешься с собственными воспоминаниями, убиваешь их, убегаешь от них, но ты не можешь принять одну простую истину — я уже захватила власть. И с каждым твоим побегом я смыкаю кольцо. И вот, наконец, ты попалась. В трубке повисли короткие гудки сброшенного вызова, которым вторил молчавший до сей поры ведущий. Голос его буквально сочился ядом. — А я говорила тебе, — насмешливо хохотнул он за спиной уставившейся на гудящую трубку девушки. - Говорила тысячу раз. Неужели ты правда думаешь перебороть ту, что определяла судьбы Звёзд и закладывала пути их передвижений? Наивное, слабое и жалкое существо. Вспышка за окном на мгновение озарила всю комнату, одним мощным раскатом грома заставив стёкла с жалобным лязгом задрожать; с глухим стуком в окна её квартиры начали врезаться тяжелые капли начинающегося ливня. Девушка тихонько вздохнула вновь. Чинно положив телефонную трубку на базу и расправив щуплые плечи, она заговорила, не оборачиваясь. Безучастно и спокойно, не осознавая причину своих слов, но их самый смысл. — Так какого черта ты, «определяющая судьбы звезд», вообще ко мне прицепилась? Звезды вроде никто пока не уничтожил. Не все, по крайней мере. Вперед — прокладывай им дорогу. С пути ведь собьются. Насмешка, усталая и горькая в своей досаде, странным образом вывела её из ступора. Пульт - нужно было просто отключить надоедливую галлюцинацию, ведь так? Едва эта мысль успела окончательно оформиться в её голове и превратиться в навязчивую, гудящую идею, как в воздух перед ней, прямо с небольшой ложбинки меж диванными подушками, в воздух взмыл белый пульт от настенной плазмы. С тихим, но звучным щелчком кнопка выключения кликнула словно по собственной воли, обратив движущуюся на поверхности экрана картинку телевизора в чёрную неподвижную гладь. Теперь только дождь и приближающиеся раскаты грозы наполняли квартиру звуками. «Я всегда буду рядом». Она вздрогнула он неожиданности и какого-то суеверного испуга. Не голос, мысль. Чувство? Чем бы оно ни было, она почувствовала, как нечто в её груди начало затухать; ощущение внутри её головы, сформировавшись из странной, незнакомой доселе мысли, растекалось по телу, окутывало в мягкий, теплый кокон. Будто чьё-то незримое присутствие, чья-то рука на её плече… «Не важно сколько побед она одержит — твоё сердце всегда будет сильней любой воли». Она медленно опустила голову на грудь, со смесью недоверия, растерянности… и странноватого облегчения разглядывая пульт, плюхнувшийся обратно на белый диван с черными прямоугольными подушками. Полотенце с тихим шорохом скользнуло с нагого тела на темный паркет, когда девушка со свистом втянула в легкие побольше воздуха и побрела в сторону комода с одеждой, силясь… упорядочить мысли, вихрящиеся беспокойным роем. Была ли в происходящем хоть капля смысла? Более чем маловероятно. Это чувство… в обычной ситуации она бы незамедлительно его оспорила. Сердце, в конце концов — лишь мышечный орган, душа — попросту метафизическая сущность, не имеющая под собой никакой почвы, за исключением разглагольствований многочисленных религиоведов и философов. Она всегда полагалась в первую очередь на свои методики — как в работе, так и в быту. Однако сейчас ей действительно хотелось… в это верить? Но тишина, разбавляемая лишь звуком бьющихся о стекло дождевых капель, продлилась недолго. Она вздрогнула. Время наступило так быстро? Медленно покачав головой, девушка выдохнула облачко пара, накидывая на голову капюшон теплой толстовки и с обречённостью висельника побрела к источнику звука. Время истекло. Её загнали в угол.

And monsters are not all they seem   Хмыкнув и запрокинув голову, посмотрев на что-то или кого-то там наверху, он спрятал корень обратно под меха и схватился за ручку, открывая дверь этого небольшого, уединенного убежища.   С тихим хрустом изморози, сковавшей давно не смазанные петли, дверь поддалась под напором грубой руки; низко пригнув голову, мужчина с трудом прошел через невысокий проем в хижину, встретившую обветренное лицо волной тепла; не обжигающего жара пламени, но согревающего не одну лишь кожу, но и само сердце. Когда он выпрямился, расправив плечи и хрустнув крепкой, бычьей шеей, черноволосый мужчина неосторожно задел макушкой висящий под самым потолком костяной колокольчик, который издал переливчатую трель. Таких украшений в этом жилище было великое множество: висевшие под темным потолком пучки сушеных трав, небольшие амулеты из костей зверей, украшенных замысловатой резьбой, ловцы снов, украшения из разноцветных бус и фигурок птиц… Очаг, чьё пламя и встретило его первым, точно преданный пес, ныне мерно трещал сваленными поленьями, упрямо пытаясь изгнать хлынувшую из приоткрытой двери прохладу. Скрипнувший под его ногами пол был чисто прибран — лишь местами на светлой древесине можно было разглядеть неприметные бурые пятнышки. Ближе к очагу располагался укрытый белоснежной, вышитой алыми нитями скатертью дубовый стол, на котором располагалась небольшая чаша с малиновым, он помнил, вареньем и острый костяной кинжал с обмотанной тряпицей рукоятью.   Он услышал, как тихонько скрипнула расположенная в углу, ближе к очагу, кровать. Скользнув ладонью по столешнице, к закрывшему за собой дверь мужчине плавно вышла невысокая девушка. Совсем молодая, с густыми тёмными волосами и столь же темными глазами, сверкающими в свете очага попросту колдовской мудростью. Её платье, сшитое из множества разноцветных лоскутов, было украшено гладкими лентами, а на тонкой шее и запястьях висели многочисленные украшения из костей и янтаря. С улыбкой она приблизилась к переминающемуся с ноги на ногу мужчине, протянув к нему руки: бледные ладони обхватили бородатое лицо и привлекли к её лицу; мягкие, сладостные губы медленно встретились с его. Это не было жестом страсти или похоти, но кое-чего более разумного, щемяще, нестерпимо нежного. Мужчина решительно подавил позыв обхватить её за талию и привлечь к себе; странное, необъяснимое чувство тревоги отказывалось отпускать его рассудок.   — Ты вернулся, — с хитрой улыбкой отметила девушка, чуть отпрянув и протянув руки, дабы помочь ему избавиться от одежды.— Ты нашел?..   Ей не требовалось договаривать предложение до конца.   Она усадила его у очага, и после недолгого колдовства над небольшим котелком, с довольной улыбкой протянула ему парящую тарелку с похлёбкой. Рот вмиг наполнился вязкой слюной от пряного запаха овощей и мяса; во время его последнего захода в лес он задержался чуть дольше обычного; желудок протестующе, уныло заурчал, когда он не набросился на тарелку с первого же взгляда. И пусть в основе бульона были копчёности и соленья вместо свежего мяса, кушанье от этого не стало менее аппетитным ни на йоту. Когда он сел за стол, прежде чем схватиться за резную деревянную ложку, он поспешно снял висящий на шее вересковый корень — который занял место в сложенных лодочкой ладонях девушки.   Желудок разбушевался ещё пуще, когда вместо того, чтобы наброситься на угощение аки оголодавший медведь-шатун, он чуть нахмурился, разглядывая повернувшуюся к нему спиной девушку, которая приблизилась к располагающемуся близ очага пню с гротескно вырезанным на поверхности лицом и широко распахнутым «ртом»-дуплом. Он был готов поклясться, что в кусочки янтаря, которые покоились в глубине вырезанных глазниц пня, на миг сверкнули в отблесках очага чем-то вихрящимся, темным. Он специально искал для глаз янтарь с заключенными внутри небольшими насекомыми — инклюзами звались они, вроде. Она так обрадовалась, когда после долгих, долгих поисков одним осенним вечером он запыхавшийся ввалился в их жилище и, ощутимо врезавшись на пороге лбом о слишком низкую перегородку, попросил её закрыть глаза. Когда сестра их вновь их распахнула, то увидела на протянутой ей ладони два идеально круглых камня — в одном был навеки заточен крошечный паучок, в другом же в золотом плену таилась пчела. Сестра так радовалась, право.   Сестра… Он медленно, заторможено вспоминал; в голове перелетными птицами пролетали воспоминания долгих месяцев… нет, лет вместе, бок о бок в глухой деревеньке. Брат и сестра — он всегда был крупным ребенком, крепким и сильным, и он всегда защищал её. Она была странноватой и хрупкой девочкой. Он помнил тогда, что в первый её год родители не думали, что она доживёт до зимы; слишком маленькая, слишком слабая, слишком… хрупкая. Темными ночами он, сидя возле освещённой лучиной люльки, наблюдал за ней, когда мать не выдерживала и погружалась в беспокойную дремоту после долгих часов, даже дней без сна; он нес своё бдение когда ему не было и пяти зим, разглядывая беспокойно спящую сестру и тихонько бормоча под нос невнятные, тихие молитвы — словно надеясь, что если он не сомкнет глаз, то с ней ничего не случится. Из всех многочисленных братьев и сестёр, многие из которых не дожили и до трех зим, он всегда защищал больше всего именно её: от деревенских детей, от собак, от жестоких взрослых, от пьяного отца, так и не оправившегося после смерти матери двумя годами назад и как-то вечером вернувшегося с ярмарки пьяным. Отец, пошатываясь и нависнув над хрупкой девочкой, говорил тогда что она была слишком похожа на маму.   Он не позволил ему и пальцем её тронуть.   За их спинами шептались, что она была ведьмой. Однажды она плюнула соседской девчонке в лицо, скривив красивое личико в гримасе отвращения и обозвав ту уродиной. Та девочка на следующее утро покрылась ужасными фурункулами с головы до пят. Но он любил сестру. Куда сильнее, чем может — и должен — любить брат. В один день они просто бежали. Бежали от мира, от людей, от объявшего их деревню пламени, лижущего их пятки и опаляющего спины, от всего.   Пока он погрузился в воспоминания, поглощая содержимое лежащей перед ним тарелки с ароматной похлёбкой, девушка неторопливо сняла с пояса грубый нож и, перехватив бледными пальцами обмотанную тряпицей рукоять, вонзила клинок в вересковый корень. Та легко, охотно поддалась, словно мягкая пробка…или плоть. Из разреза медленно, словно ритмичным потоком, начинает струиться багровая тягучая жидкость, так похожая на кровь. Пальцы обагрились темным кармином, и сестра медленно, почти церемонно подносит окровавленный корень ко рту искусственного идола.   — Кровь мира — это то, что соединяет нас с тобой. — она обернулась, медленно приблизившись к тут же вставшему мужчине и протянув ладошку, проводя «окровавленным» пальцем по широкой груди, оставляя длинный, влажный след. — Не та кровь, что течёт в наших жилах, нет. Та кровь, что бьётся внутри наших душ; та, что соединяет нас прочнее самой прочной стали. — на её губах заиграла тонкая, немного грустная улыбка. — Помни же…даже в самый отчаянный миг помни, что я буду в твоём сердце так же, как ты в моём.   Её ладошка застыла над тем местом, где туго, тяжело билось в груди его сердце.   — И помни… — выдохнула сестра, прикрыв темные глаза, — нет ничего важнее, чем наша любовь. Любовь это то, что разорвёт любые цепи, сорвёт любое проклятье, изгонит ужаснейших из демонов. Люцифер подарил нам знание, он подарил нам разум…и научил нас любить так, как он любил нас.   Растерянно моргнув, он опустил взгляд на багряный след, на её «окровавленную» ладонь.   — Но что есть эта кровь мира? — он доверял сестре более, чем кому-либо ещё на этом свете, но происходящее таинство немного… смутило. Сестра и раньше делала подобное, но впервые она заговорила о столь удивительной вещи. Однако же… Всё его естество желало согласиться с её словами. Замявшись, он поднял на неё столь же темные глаза. — И… Люцифер?   Ему не требовалось завершить предложение для того, чтобы она поняла. Сестра со слабой улыбкой кивнула.   — Это плоть нашего мира. Она невидима, но она создаёт всё, что мы видим. Как ветер и воздух — она невидима, но она наполняет нас жизнью, — сестра со смешком подняла ладонь, потрепав его по взъерошенной голове. — Ты тоже взываешь к ней каждый раз, когда просишь богов послать тебе добычу, когда невидимый крадёшься по лесу, а я наблюдаю за тобой глазами ворона. Но ты поймёшь, ты точно поймёшь.   Она отступила к очагу, обхватив щуплые плечи ладонями. Багряный след, как ни удивительно, не оставался на её коже. Сестра замолкла на миг, прежде чем заговорить вновь; в её голосе появилась завораживающая, щемящая мечтательность.   — Люцифер подарил нам, людям, разум. Это он подарил нам способность обращаться к крови мира, слушать её биение в своём сердце, направлять её своим желанием, своей волей. Он приходил ко мне во снах, когда я была маленькой. Фигура, объятая пламенем, он делился со мной мудростью, я помню.   Мечтательная улыбка на её лице угасла. Мужчина беспокойно заерзал.   — Но темные люди скоро придут. Их флаги белые, но их сердца черней угля, как и кресты на их щитах.   — Мы… что-то можем с этим сделать? — неуверенно спросил он у сестры, чуть подавшись вперед, когда её ладонь взъерошила чёрные волосы на его голове. Её слова о людях с черными сердцами насторожили его, да что там — весьма и весьма обеспокоили. Он твердо верил в то, что сестра не ошибалась.   Девушка лишь улыбнулась и покачала головой, прижимаясь к его груди и рвано вздохнув.   — Увы, я тут бессильна. Но ты сильный, ты справишься. Помни, всегда помни — кровь сильнее всего, что может нас разъединить, моя любовь всегда будет с тобой, всегда…   Она медленно закрыла глаза, погружаясь в дремоту. Он и сам почувствовал это: на глаза наползает приятная истома и серая пелена. Звуки: мягкое потрескивание пламени, шорох ткани, затихающий звук бьющей в ушах крови доносились словно сквозь толщу теплой воды. Мужчина прикрыл веки, чувствуя, как в душу закрадывался бесконечный покой, убаюкивающий беспокойное чувство неправильности.   Но его спокойствие длилось недолго. Оглушительный стук в дверь; кошмары, что терзали его ночью погрузили свои железные когти в его грудь, то нехорошее предчувствие, до того дремавшее на границе сознания, взревело оглушительным набатом.   — Öffne die Tür, Hexe! — рявкнул за крепкой, закрытой на засов дверью гавкающий голос, прорывающийся через дверь и слюдяное окно. — Stellen Sie sich der Gerechtigkeit Jesu!   Он не мог распознать ни единого слова; лишь, прижимая к груди чуть зашевелившуюся сестру, ошалело разглядывал весенние деревья с разбухшими почками, зарождающуюся на полянке листву… и темное кольцо вихрящейся темноты, укрывавшей солнечный диск. Затмение?.. Нет, что-то иное. Что-то неправильное. Что-то, чему здесь не было места.   Мужчина почувствовал, как в этот краткий миг вся кровь схлынула с его лица. Резко обернувшись, он ошалевшим, злым взглядом загнанного в угол зверя уставился на дверь, запертую на засов — как и всегда. Жизнь в лесу приучала к тому, что лесные звери могли забрести в твое жилище, если ты забывал запереть его должным образом — отчасти потому слюдяное оконце и было столь небольшим, едва-едва пропуская свет. Полезно в случаях, когда в твоё жилище может ворваться медведь-шатун… или люди с черными сердцами. Заграбастав в охапку прижимавшуюся к нему сестру, мужчина быстро, затравленно заозирался по сторонам, бормоча под нос негромкую молитву Маре. Он знал старые порядки, знал то, что боги требовали дани в обмен на помощь — это было лишь честно, ведь так? С порывистым вздохом он поднес руку к своему лицу и вцепился зубами в грубоватую кожу, не поколебавшись и на секунду; рот наполнился солоноватой, горячей жидкостью. Он не испил её, вместо этого позволив ей стекать по ладони и челюсти — багряная полоса очертила его линию жизни, перетекая на линию сердца. Отыскав укромный уголок в их небольшом жилище, за небольшой занавесью возле кровати, он бережно усадил туда сестру, не прекращая яростно шептать молитву. Она не сопротивлялась; лишь скользнула ладонью по его щеке, медленно растворяясь в темноте, исчезая с его глаз. Небольшой заговор, на который он потратил несколько мгновений; это было делом рук богов и духов, ведь так?   Или… крови мира?   Схватив своё облачение из шкур, дабы наспех прикрыть очерченную на груди багряную полосу, да обмотав укушенную руку сдернутой со стола тряпицей, он подхватил топор, с помощью которого он и сумел извлечь корень легендарного древа. Настороженно он приблизился к двери, в которую с каждой прошедшей секундой долбили всё отчаяннее.   — Кто там? — хрипло рявкнул, перехватив рукоять топора, мысленно читая иной небольшой зарок, эдакую… молитву. Он не обращался ни к кому конкретному, лишь… собственного спокойствия ради.   «Гвоздей тебе в ноги, нет тебе ни пути, ни дороги, в этот дом не входи, зло своё сюда не привноси».   — Öffne die Tür, Ungläubiger! — раздалось по ту сторону озлобленное карканье; удары с той стороны стали более жесткими, более ритмичными. С каждым ударом дверь жалобно скрипела; он не мог отсиживаться здесь. Чуть оскалившись и тряхнув головой, он сдвинул рукой запор, не выпуская из другой рукоять своего грубоватого оружия.   Дверь с протяжным стоном распахнулась… и перед ним предстала картина шести рыцарей, стоящих на залитой солнцем поляне. Однако свет вокруг них словно преломляется, создавая тень; не касались их фигур лучи укрытого диска, словно как в той сказке — о человеке, что продал своё солнце. В руках они сжимали мечи, их лица скрывали металлические шлемы, а на белых щитах были нарисованы чёрные кресты. Столь знакомые, столь ожидаемые и нежданные, столь ненавистные. Он порывистым шагом устремился вперед, прикрыв за собой дверь и перехватив поудобнее рукоять топора… и тут же застыл, как вкопанный. Эти люди в сияющих доспехах, в сочленениях которых переливались яркие, пронзительной чистоты кристаллы, словно вросшие в саму плоть — и их глаза. Эти светящиеся, бирюзовые глаза, с отрешенной безучастностью взирающие на растрепанного, ошалело моргающего бородатого мужчину с щербатым топором в руке.   — Иди с нами, — гулким голосом немного отрешённо говорит стоящий у входа рыцарь, на совершенно понятном на сей раз языке. — К чему сражаться? Не погибнешь сейчас — погибнешь потом. Твоя сестра обречена, как обречены все твои воплощения. Ты будешь принадлежать мне и только мне. Во всех жизнях, во всех временах.   На мгновение его поразил ступор — в самую последнюю очередь он ожидал услышать и увидеть то, что лицезрел сейчас. Эти кристаллы, кажущиеся чем-то до яростной дрожи знакомым, эти глаза. А потом… потом пришло осознание. Его собственные глаза — такие же темные как у сестры, только зрачок от радужки более различим — вспыхнули опаской… и гневом. Обжигающей, решительной яростью.   — Нет.   Он мог — хотел даже — сказать многое. О том, что если он согласится, то потеряет всё, о том, что было ещё что терять, хотя бы саму его смерть, но… Был ли в этом хоть какой-либо смысл? Он помнил.   — Даже если я принадлежал… то не весь. Кровь не твоя, — хрипло гаркнул мужчина, приготовив топор. Он должен был… — Это ты не отберешь.   — Тогда я отберу твою жизнь! — оглушительно и яростно закричали рыцари точно один, с пронзительным визгом металла извлекая мерцающие холодной голубизной клинки.   Он ударил на опережение; с яростным ревом он ринулся тех двух, что стояли ближе всего, замахнувшись топором; поверхность лезвия вспыхнула подрагивающим, яростным пламенем, что было цвета свежей крови. Мужчина обрушил своё грубое, непритязательное оружие с поразительной силой: они не ожидали подобного, совершенно точно. Двое упали один за одним, пока грубое лезвие топора вскрывает их доспехи и кольчуги, с лёгкостью разрезая как раскалённый нож масло.   Крутанувшись на месте, мужчина с кряхтением отбил удары клинков двух рыцарей, которые отшатнулись, когда металл с жалобным лязгом отскочил от лезвия топора. Оставшиеся двое успели воспользоваться отвлечением растрёпанного, напоминавшего разъярённого медведя «лесника», ужалив сквозь плотные шкуры ощутимой вспышкой боли; но он лишь зарычал громче, перехватив поудобнее топор. Отбив одну из атак, он вновь занёс топор; этот удар, хоть медленнее, наверняка мог прикончить ещё двух, однако…   Рев раненого зверя раздался на всю часть леса, всполошив всех зверей в округе. Однако птицы, сидящие на ветвях, не всполошились, испуганно разлетаясь прочь от поля боя; вместо этого они сосредоточенно, словно ведомые чьей-то волей, налетели на шарахнувшихся рыцарей, целясь в прорези шлемов и сочленения доспехов, кроша когтями точащие в их спинах кристаллы; этого отвлечения было более чем достаточно. Сплюнув на изумрудную, примятую траву кровь, он ринулся вперед, с ревом взмахнув топором.   Звон. Чавканье погружающегося в плоть лезвия, шипение пламени, обжигающего кровящие раны… один за другим люди с черными аки уголь крестами на некогда белоснежных, а ныне — залитых кровью щитах падали на сырую землю. Поразительная тишина; прерывисто дыша он пошатнулся, с шипением схватившись за раненный в ходе схватки бок; ничего, с чем не справятся целебные травы и припарки, но мужчина не обманывался; более хлипкий человек бы после таких ударов остался валяться в траве.   Птицы кружили над головой, не издавая и звука. Трава, облаченные в измятые листья металла тела, его собственные руки — всё это было в крови. Теплой, горячей, обжигающей… на его глазах она медленно, неумолимо поднималась, поглощая траву и неподвижные тела, достигая его щиколоток, колен, пояса, груди…   Так много крови. Он отшатнулся, когда она достигла его горла, обернувшись и в ужасе увидев окно его жилища, трескающееся под напором льющейся наружу крови. Кровь лилась из двери, но поток был столь сильным, что слюда не выдерживала. Мужчина заорал во всю мощь лёгких, пузыри воздуха устремились ввысь в этом каскаде багряного потока. Он отшатнулся вновь.   …и она наткнулась спиной на стену душевой кабины, укрытой серо-чёрной плиткой, едва не поскользнувшись на мокром полу. С судорожным вздохом молодая девушка нервно пригладила мокрые чёрные волосы до плеч, откинув их и зажмурившись, чувствуя льющиеся из серебристой головки душа упругие струи воды на худощавом теле, когда она сама припала к стене, пытаясь отдышаться.   Странно. Она была готова поклясться, что видела…   …что? И почему она сейчас дрожала? Вода ведь была тёплой.

Your vanity will eventually lead to your demise   Немыслимым усилием воли она заглушила какофонию истошных воплей, вымолив небольшую отсрочку; до сего момента она была послушной, даже когда та не сдержала данного обещания и коснулась того, что она молила не трогать, единственного что у неё оставалось.   И отсрочка эта была лишь затишьем перед бурей. Поразительная мигрень на мгновение прекратилась — казалось, само время застыло в ужасе перед грядущим, разрываясь под когтями незримого существа, поддаваясь и растягиваясь, прежде чем… Мир взорвался.   Тоннель, по влажному, липкому пеплу которого они пытались добраться куда-то, до чего-то, что она уже попросту не помнила, содрогнулся в конвульсии под их ногами, с отчаянным скрипом осыпав их головы грязью и хлопьями ржавчины. С протяжным стоном потолок начал проседать, словно чья-то исполинская ладонь в ярости погрузилась в почву, нащупав поверхность этого древнего прохода, зацепившись когтями за неровность. Земля содрогнулась вновь, когда за их спинами, проносясь мимо двух силуэтов неприкаянных духом, наружу пронесся ввинчивающийся в голову вой; именно в этот момент та незримая ладонь с душераздирающим, пронзительным скрипом оторвала толстый лист металла, который и служил их временному убежищу потолком.   Свет — пронзительный, выжигающий не привыкшие к нему глаза свет мучительно-серого неба, ослепил её на мгновение. Где-то в бескрайнем, лишенном облаков, звёзд, луни или солнца небе проносились завихрения пепла и ржавой пыли, забивающейся в легкие тех, кто не мог скрыться в тоннелях… на горизонте возвышались темные, растущие ввысь силуэты небоскрёбов; в ужасе распахнув слезящиеся глаза, она наблюдала за тем, как они один за другим они рушились, распадаясь на каменные глыбы, задевая стоящие рядом здания.   Точно домино…   Она вздрогнула, когда бледная ладонь брата сжала её плечо; быстро обернувшись, дрожащая от пронизывающего холода девушка увидела, как он приспустил шарф, окровавленные губы зашевелились после хриплого кашля; из уголка рта вытекла струйка бледной, точно разбавленной, крови.   — Будь сильной! — закричал он сквозь прорывающуюся бурю, содрогнувшись всем телом после особо яростного порыва ветра. — Я всеадг удуб модяр! — она попятилась, когда он, в такт собственным словам, сам начинает двигаться назад, словно в обратной перемотке, растворяясь в темноте тоннеля.   Она не понимала. Знала, ощущая морозный холод каждым дюймом прикрытой лишь грязными лохмотьями и обмотками кожи, но не понимала. Обхватив плечи руками, тщетно пытаясь подавить стук зубов, она обернулась, попытавшись посмотреть вперед, в сторону горизонта — в ту же секунду в лицо ударило яростным завыванием бурана и снега, режущих покрасневшие щеки точно настоящие лезвия. Волосы засыпало этим снегом, ветер продувал до костей… и лишь впереди, в огромном белом Ничто, где когда-то виднелись руины огромного города, она сумела разглядеть бледный, подрагивающий золотистый свет. Единственное, что было здесь — за исключением снега, тьмы и вьюги. Даже тоннель за спиной куда-то исчез, оставив дрожащий от холода силуэт в непроглядной темноте.   Стиснув челюсти — до боли, до ощущения хруста в зубах, до вкуса крови на языке, она сделала робкий, неуверенный шажок к свету на горизонте, на ходу пытаясь ощупать грудь; то место, которое столь нестерпимо болело. Стоило ей сделать первый шаг, ветер с пронзительным, скрипящим воем лишь усилился, попытавшись отбросить съежившееся тело назад, повалить в сугруб; но бледные, окровавленные пальцы наткнулись на что-то неровное и угловатое. Она… не знала, что именно она хотела там отыскать, но с трудом протерев тыльной стороной ладони глаза, ресницы которых уже покрылись инеем, девушка опустила подслеповатый, недоверчивый взгляд на висевший на неё шее предмет. Что-то… неровное, нанизанное на грязную бечеву, продетую в небольшом, грубо выковырянном углублении — нечто, напоминавшее загрубевший корень какого-то дерева. В голове, словно сама по себе, возникла мысль — вересковый корень. Она прежде не видела вереска; так откуда…   «Ты никогда этого не сделаешь».   Смех; женский голос, заливисто, издевательски расхохотавшийся где-то глубоко, в клетке из её ребер... и в то же время отовсюду, сдавливая черепную коробку. Небольшого лишь усилия было достаточно, чтобы её голова лопнула точно яйцо; сжав нанизанный на грубую, переплетённую льняную веревку шероховатый кусок корня, девушка завела ногу за спину — словно для опоры против бьющего, вгрызающегося в кожу ветра, выдыхая облачко пара. Тепло стремительно покидало это тело; изо всех сил она попыталась сосредоточиться.   «Почему? Я ведь... никогда не пыталась причинить тебе вред, так или иначе».   Она не знала природу собственного вопроса. Лишь чувствовала, что ей требовался ответ.   «Ты не сделала ничего, но мне достаточно человечества...отвратительного одним своим запахом, одной своей пошлостью существования, — прошипел голос изо всех сторон, и кажется, даже буря стала усиливаться: снег залеплял глаза и ноздри, пронизывающий ветер так и норовил опрокинуть в глубокий снег под ногами, где её замерзшее тело потом не найдет никто. Но в следующий момент голос издал... вздох. И странный, вибрирующий смех. — Ты...ты аномалия. Представь, сколько мы могли бы достичь вместе! Если ты согласишься быть со мной на равных...»   Отступив ещё на шажок, девушка стиснула шероховатую поверхность амулета, почти чувствуя, как неровности впиваются в кожу. Снег, стремительно укрывающий землю, хрустнул под её ступней, когда та подняла слезящиеся с непривычки глаза - нет, обратила всё своё сознание, не привыкшее к самому концепту света — во всё и в ничего. Туда, откуда доносится этот голос из задворок сознания, глубоко — глубже, чем назойливые вибрации в голове, растекающиеся по телу медленными волнами дискомфорта.   «На равных? Зачем это нужно тебе, и что... чего ты хочешь? Когда ты... оказалась со мной... ты не была такой. Твоя боль была слабее. Это из-за меня?»   Она не имела понятия, что лепетали её обескровленные губы. Нелепица, полностью лишенная смысла. Чем дольше она стояла в этом буране, тем сильнее тело поддавалось, но вместе с тем что-то начинало пульсировать внутри, растекаясь по внутренностям и забитым пеплом и снегом лёгким. Но когда она отступила назад, ветер внезапно... начал ослабевать. Когда голос заговорил вновь, интонация его уже не сочился такой злобой и отчаяньем, более расслабленные нотки стали просачиваться сквозь него:   «Да, на равных. Стань частью меня, стань мной, дай мне...нам использовать наши силы на равных — и тогда мир содрогнётся перед нами. Ему осталось недолго, я вижу это, я чувствую это. Ты хочешь быть частью тысяч душ, что будут пожраны Лордами Бездны, или хочешь стоять на вершине? Я вижу это в твоей душе, пусть ты не признаешься. Жажда быть свободной от приказов, от стада, смелость и сила бежать...будь со мной и вместе мы станем силой, которую не сможет никто одолеть!»   Она заколебалась. Искушение... действительно же, какой от этого был вред? Они говорили, что с силой шла ответственность, но стоило лишь оглядеться вокруг: сильные сотворили это с миром. Сильные ныне жили в безопасности, пока слабые цеплялись за те обломки существования, что удавалось выкопать из разъедающего кожу пепла. Но... что-то внутри отчаянно, яростно сопротивлялось, извиваясь и врезаясь в её ребра. Ложь, даже если правдивая. Согласие... согласие сделает с нею то же, что сильные сделали с этим миром. Волны дискомфорта усилились, и вместе с тем ослабший ветер стал словно дальше, словно... менее заметным. Лишь чуть-чуть.   Откликнувшись на её мысли, свет впереди вспыхнул с новой силой, начиная призывно мерцать, окатывая едва ощутимым теплом. Женский голос злобно зашипел в ответ; словно какая-то исполинская фигура из снега будто попыталась протянуть руку к этому свету, силясь заслонить его. Однако спустя мгновение видение рассеялось, будто пустынный мираж. Просто причуды ветра и снега, блики перед слезящимися глазами.   Опустив взгляд на землю, почти до её щиколоток укрытую толстым слоем жалящего снега, она медленно покачала головой, сжимая свободную ладонь в кулак, чувствуя нарастающую пульсацию где-то в центре её мозга. Что-то не так... ложь и не ложь, иллюзии, пляска в тенях этого слепящего света; нечто голодное, замершее в бесконечном холоде льдов миллениума. Чувство неправильности. Голос, почти неслышимый в вое снежного бурана.   «Я всегда боялась... "свободы". Того, что не будет того, кто дает распоряжения. Ты говоришь, что именно этого я и желаю, не признаваясь себе, но... предлагаешь ты обратное. Это не сила».   И, со свистом втянув морозный воздух, сжимая в ладони неровный корень вереска, она сделала несколько порывистых шагов, проваливаясь по колено в снег... но упрямо прорываясь вперед. Сквозь ветер прорезается злобное шипение, пополам с потоком проклятий; буря взревела, словно раненный зверь, и бросилась на неё, изо всех сил стараясь опрокинуть, повалить в снег, укутать в морозные объятья и оставить навеки в снегах, медленно умирать и превращаться в осколок льда. Однако словно в противовес буре на груди ожёг теплом вересковый корень, словно придавая сил идти быстрее и дальше, ближе к спасительному свету и теплу. Упрямо поджав губы и тряхнув головой, с которой тут же посыпался снег, она продолжала шагать, сжимая странную вещь, не пытаясь силой извлечь из неё тепла, но утешаясь одним лишь фактом её наличия; почему-то так казалось, что... она была не одна. Ветер и демонические завывания осыпали дрожащий, но упрямо шагающий силуэт со всех сторон, пока он устремлялся вперёд. Прорываясь через сугробы и прикрывая рукой лицо, она чувствовала, как сердце колотилось горячим молотом в груди, то подскакивая до самого горла, то стремительно падая к самому желудку. Однако свет становился всё ближе, его согревающие золотые лучи словно маяк, путеводная звезда, единственный смысл жизни и мотивация двигаться дальше.   Так близко. Она почти могла кожей ощутить этот застилающий всё свет, отводящий бурю и холод на второй план. Со всех сторон доносился всё тот же голос, полный едкой злобы.   «Зачем, зачем ты каждый раз сопротивляешься?! — он уже едва не срывался на визг. — Я почти победила, твой разум - в моих руках. Ты - лишь жалкие крохи, жалкое насекомое, которое я скоро смету с лица Земли!»   Подавив укол вины и сожаления — странный, необъяснимый здравым умом укол от того, что пришлось оставить… бросить? — этот полный ледяной ярости голос, который мог и не лгать. Если бы она не была такой слабой... если бы попыталась сильнее, этого могло бы и не случиться. Когда они стали одним, та... та не была жестокой. Отрешенной, безучастно взиравшей на происходящее, но не жестокой.   С упрямством, она с судорожным вдохом морозного воздуха пыталась идти вперед, навстречу неведомому маяку, притягивающему, точно заплутавшего в темноте мотылька.   «Даже если так… даже после всего…» — скорее мысли, нежели слова, потрескавшиеся губы едва двигались. — «…всё ещё есть, что терять. Ради чего… всё это…»   Не окончив мысли — иль предложения, уже неясно — она мотнула головой, и рванула вперед. Последним рывком она ступила в Свет, окутывающий со всех сторон...   ...чтобы тут же вновь оказаться в снегах. Но куда более спокойных.   Тёмная звёздная ночь с небосводом, на котором размеренно мерцало марево северного сияния, окутывало зимний лес перед ним, под ногами, укутанными в меха, хрустнула корка снега. Впереди он видел приземистая хижина с единственным окном, из которого лился золотой свет внутреннего очага; из печной трубы мерно поднимался в воздух столб дыма. Массивные руки и крепкое, мускулистое тело защищали от холода меховые шкуры; на ногах его привязаны снегоступы, а лицо прятала густая чёрная борода. Из украшений только на груди всё так же свисал амулет из верескового корня.   Тихонько пробурчав что-то под кривоватый, с горбинкой, нос, бородатый мужчина поплёлся в сторону виднеющейся впереди хижины. Снег похрустывал под ногами; колючего, пронизывающего ветра в этой снежной пустоши не было - лишь прохлада, не пробивающаяся сквозь теплую одежду. Остановившись напротив крепко сбитой двери небольшого жилища, он вдруг заколебался; ощущение неправильности происходящего отказывалось покидать бдительный, настороженный рассудок. Грубая ладонь схватила небольшой, нанизанный на бечеву корень, извлекая его из под слоев меха на льющийся из небольших окон свет. Обычный кусок свежей древесины. В памяти неспешно, лениво возникали воспоминания о днях, проведённых в лесу. Всё для того, чтобы найти мифический вереск — не растение, но дерево из старых сказаний и легенд. Он нашёл его в самом сердце леса, где деревья стояли искажённые и чёрные, прямо посередине круга резных камней — старый ствол с торчащими из земли корнями, которые кровоточили каждый раз, когда его топор вгрызался в них.   Хмыкнув и запрокинув голову, посмотрев на что-то или кого-то там наверху, он спрятал корень обратно под меха и схватился за ручку, открывая дверь этого небольшого, уединенного убежища.

Это потому что он - гиена, да?!

nah, скорее плакать в углу из-за того, что никакой ты не авторитет и вообще никто, даже консильери, тебя не слушает))0)

а вот это уже не бондаж, но актуально: (∩ಠ෴ಠ) - когда кэнсильэри намекает на то, что он слушается твоего запрета не самоубиваться

there's none 4 u all girlyanda's belong 2 fele

Пф, разумеется. Есть, как уже обозначено выше, бондаж ( ͡° ͜ʖ ͡° ) Но есть и другие виды! ლ(๏෴๏ლ) - когда ты сам кого-то связываешь, и своими глазами видишь, как жертва извивается! (ó෴ò) - когда ты в первый раз используешь гирлянду для таких целей! 乁(ಠ益ಠ)ㄏ - когда тебя самого гирляндой привязали за руки к кровати и оставили на весь вечер! (◉ω◉) - когда гирлянда намотана на чувствительные места уже не в первый раз! (ಥヮಥ) - когда гирлянда очень-очень колется и дискомфорт нестерпим, but everything still kinda hawt. (－‸ლ) - когда гирлянда оказалась китайской и порвалась. (ꖘ ͜ʖꖘ) - когда ты проводишь бондаж на очень-очень хот субъекте ( ͡° ͜ʖ ͡° ) ( ͡⊙ ͜ʖ ͡⊙) - когда ты лицезреешь ze grand finale. ( ͡◉ ͜ʖ ͡◉) - когда ты принимаешь непосредственное участие в ze grand finale!

( ͡° ͜ʖ ͡° )( ͡° ͜ʖ ͡° )( ͡° ͜ʖ ͡° )

Все мы знаем, что Фели тырит все гирлянды для бондажа. ( ͡° ͜ʖ ͡° )