Фели

НОВОГОДНЕЕ ЧУДО!

ЕЕЕ БОЙИИИ! СКАЗОЧНЫЙ МИР СЭБЭРИ! Феле - как диснеевская принцесса, но вместо птичек - медведи! >:D

Хе, у нас мелкой живности наоборот, почти не наблюдается. Белки разве что, опять же - но и тех в последнее время не видно почти, прошлой зимой передохла половина эдак всей популяции. А вот птиц... Что характерно, волков - по крайней мере рядом с Шанхаем и вообще на Правом - тоже практически нет, а вот медведей едва отпугивать успевают. В этом году Ангара ещё и вылилась, нижнюю долину всю затопило - так медведи к посёлкам попёрли. Из-за этого, собственно, осенью и разбушевались. Впрочем, не помню, чтобы они непосредственно близ города ошивались - лишь в посёлки забредают. За 40 км? Тю. У нас-то прост на улицу вышел - и сразу же тайгу найти можно. Повырубали правда уже всё, ku'wa - да ещё и дороги лесовозами все перебили. Один плюс - заниженных приор тут точно нет и не будет xD Тут у нас всё бурно цветет и пахнет - учитывая, что больно вяло со всем этим пинаться пытаются. Вообще, они всё это добро в самих шприцах зарывают - одна Фелина... кхм, родственница... пожив пару месяцев на даче после грандиозного фиаско, оставила в подарок три шприца с розоватой жидкостью, пахнущей чем-то сладковатым - то ли фиалками, то ли ещё  чем. Joy oh joy.   Собственно говоря, что "стереотипы"-то? У тебя этого добра тоже хватает, я погляжу xD Зачем Фели пробудили, окаянные?

1. Клановые семейства - вещь тащемта не сама распространённая. Просто некоторым повезло xD 2. Антох, у вас там что, даже оголодавших шатунов не встречается? Где ты вообще живешь? >_> Явно где-то далековато от тайги, у нас каждую зиму то на Клубничке/Сибиряке, то близ Шанхая начнут бродить. Той зимой реально чувака возле ворот задрали - весь снег в кровище был. Да и мама рассказывала, что ранней осенью - Фели тогда отсутствовала, так что свидетельствовать не могу - медведи разбушевались. Она с тётей за грибами слишком глубоко в чащу забрести попыталась. Её наша овчарка буквально зубами за куртку оттаскивала - уже на обратном пути следы медвежьи нашли, говорит. А ещё ведьмин круг из мухоморов она нашла! 3. Цыгане закладки делают, ещё как. У меня дача аккурат близ кладбища, рядом с центровым перекрестком - там недавно газ провели. Возле кладбища есть свалка, куда обычно сваливают старые венки, искусственные цветы и прочий мусор - так машины там почти на регулярной базе стоят, люди шатаются, схроны с наркотой раскапывают. Чуть дальше в лес, возле коттеджей, так и вовсе трэшачина творится - точно знаю, что они через ватсап и вайбер контачат, и столбы помечают - потом скидывают примерные координаты, возле которых клиентура и проводит раскопки. Хех. Собственно говоря, пару раз кто-то даже попытался через ворота перелезть; видать, не нашел возле столба напротив нашего дома, и сдуру подумал, что за воротьями зарыли. Аве двум крупным песелям, собственно. 4. Не волкодав, а сенбернар! Породистый, с именем длиннее, чем курсач Лиску. И да, он не кусал и даже не рычал - сразу вставал на задние лапы и начинал передними бить со всей дури. Массивная такая туша, одним ударом совсем уж хлипких опрокинуть мог; бабушка тогда самогоном торговала, так он пару алконавнов на столбы загонял, когда те пытались зайти за ворота и купить бутылку-другую. Отравили его потом. Хотели скот потравить и что-то в комбикорм подсыпали, а он туда сунулся - подъесть втихушку хотел, видимо.

Магистраль Европолиса Байкеры в красных кожаных куртках все, как один, попятились назад: на их лицах, обветренных, грубых, словно наспех вытесанных из первых попавшихся поленьев, проступили гримасы отвращения и опаски. Они тут же подняли взгляды на своего вожака, который не двинулся и на дюйм; лишь на дисплее медленно затухали составленные из крупных, квадратных пикселей вопросительный и восклицательный знаки. Один из жуков, раскрыв на брюшке полупрозрачные крылья, с жужжанием шлёпнулся о чёрное стекло его шлема, в тот самый момент, когда из динамика раздался металлический, прорезанный помехами хохот. На дисплее возник иной символ — смайл, если быть точной. Но что-то проявилось на задворках сознания, эдакой карикатурой на двадцать пятый кадр. Что-то… необъяснимое и тревожное. [hint=" (͡° ͜ʖ ͡°) "][/hint] — С пивом потянешь! — хохотнул байкер, положив ладонь в кожаной митенке на своё плечо и хрустнув затекшей шеей. В этот момент Элеонор заметила кожу на его пальцах — обычная, розовая кожа, не отличавшаяся какой-либо бледностью. Его приятели с ужасом переглянулись между собой, попятившись в омерзении, но и не осмелившись вякнуть что-либо против. — Может, теперь ты выглядишь на троечку, но запах у тебя… ох-хо. Весьма превосходно сохранившийся труп, не так ли, парни? Он полуобернулся через своё плечо. «Парни», нервно переминаясь с ноги на ногу, кривовато заулыбались; один из них, сглотнув и перехватив покрепче небольшую биту с контактами на конце, между которых тихонько жужжала извивающаяся белая полоска тока, прочистил горло. — О-она… такая же как вы, босс? — заикалась, пробормотал он, с неприкрытым омерзением разглядывая насекомых, шустро заполняющих собой всё свободное пространство автомобиля и быстро, неумолимо перебирающихся на осыпанную осколками дорожную часть. — А чёрт её знает! — радостно отозвался механический голос из шлема, когда его владелец обратил всё своё внимание на девицу, по чьей щеке стекал лопнувший глаз. — В эти ночи и не разберешь, что почём, не так ли, куколка? — он склонил голову набок, подбоченившись и лениво хрустнув костяшками пальцев. — Так что же нам с тобой делать? Не похоже, что его дружки хотели что-то с ней делать. Но и не похоже, что они бы осмелились его ослушаться. Bar Succubus Его новый «знакомый» слушал, не перебивая и не переспрашивая, с интересом постукивая костяшкой пальцев по столешнице. Лишь, когда Джонатан закончил, человек перед ним медленно кивнул, сцепив ладони в замок. — Это осуществимо. Цена вопроса — десять тысяч кредитов. Харви, в тот момент протирающий стеклышки своих очков, издал какой-то чудной гортанный звук. Когда же Майерс взглянул на своего приятеля, выпучившего глаза так, что они вот-вот вылезут из орбит, положение вещей дошло до него с ясностью пулеметной очереди из турелей технократов — хакер не мог позволить себе такую сумму. Говоря откровенно, мало кто мог. Это считалось достаточно существенными накоплениями, даже по меркам дорогостоящего Верхнего города. Джонатан, впрочем, мог бы, продай он несколько безделушек из его апартаментов... будь у него вообще доступ к его счетам. По сути, ему было достаточно сдавать свои апартаменты в аренду на один лишь месяц, чтобы получить такую сумму. Прямо сейчас на его счету находилась по меньшей мере три четверти от этой суммы, черт подери. — К-как насчет того, — севшим голосом крякнул Харви, быстро водрузив на переносицу очки, — чтобы мы выплатили тебе аванс в размере половины, а оставшееся — после того, как мой друг… вернет своё имущество? Мужчина тихонько рассмеялся, покачав головой. — Прошу вас. Вы ведь прекрасно знаете, что я всегда беру деньги вперед. Риски, понимаете. Однако вы в курсе, что это того стоит. Думай, Джонатан. Думай. Мог ли он уговорить этого упыря? С подобными деловыми переговорами комедиант сталкивался довольно редко, почти никогда. А если нет… что он мог вообще ему предложить? Харви весьма ясно намекнул, что этот фрик — почти единственный, кто вообще мог провернуть такой финт с базами данных с достаточной скоростью.

Бар Succubus — Не бойся, участвовать в парадах SJW он от тебя не потребует, — хмыкнул Харви, откинувшись на спинку обшарпанного стула и отвернувшись в сторону танцпола. — Он ныкается от властей в течении многих лет, и единственный из всех барыгг продает доступы в правительственные базы. Поговаривают, что у чувака есть даже коды к боеголовкам, что под городом заныканы — в тех якобы пустых ячейках, что высвечиваются при сканировании почвы. Проще говоря, доверять ему можно... другой вопрос — поможет ли он вообще. Всё это море исступлённо, конвульсивно дергавшихся тел, эта музыка, сам воздух этого места — всё это буквально орало на ухо «здесь проворачивают деловые встречи всякие наркодилеры, сутенеры и брокеры, потому что копам будет западло даже заходить сюда». И говоря откровенно, Джонатан последних даже мог понять — на той чёртовой лестнице в небеса он чуть на эти же небеса не отправился. Мог ли маг выжить после сломанной шеи? Почему-то ему казалось, что нет. В таком случае SinCom бы действительно могли схапать его имущество, усевшись на его шею! Вопреки ожиданиям мага, бадум-ц не прозвучал. — Чтобы он помог, нужно, собственно говоря, заплатить, да... — хакер критически цокнул языком, царапнув пробивающуюся щетину на своей щеке. — Он всегда дерет три шкуры, но думаю, я смогу как минимум первый взнос сделать? И не смотри на меня так — как тебе вернут твои бабки, ты мне их вернешь! Харви с кривоватой усмешкой пригрозил ему пальцев... в тот самый момент, когда чья-то рука тяжело опустилась на его плечо. — Мне кажется, кто-то заговорил про деньги, хмм? Должен признать, это одна из моих любимых тем для разговора. Голос определённо не вязался с картинкой сгорбленного, худосочного дылды, натянувшего капюшон мешковатой куртки из кожзама до самого подбородка. Брюки на человеке, выскользнувшем из толпы за спиной вздрогнувшего хакера, на вид поддерживались лишь ремнем — коленки были настолько худые, словно перед ними стояла модель-анорексичка. Словно Вселенная только что решила показать ему антипод его приятеля, вот просто потому что. Пшл нхй, вот почему. Рука чудика была в перчатке из блестящего чёрного кожзама, как и куртка. Однако эта перчатка явно не могла скрыть болезненно длинных, кривоватых суставов тонких фаланг. Не знай Джонатан лучше, он мог бы подумать, что пальцы этого фрика каток переехал. Плоские, как грудь шестиклассницы. — Приношу извинения за задержку, — фрик, ни один дюйм кожи которого не был на всеобщем обозрении, с издевательской учтивостью кивнул замолкшим мужчинам, без обиняков присаживаясь за столик, аккурат между Джонатаном и Харви. Покосившись на последнего, снайпер увидел кривоватую усмешку; хакер едва заметно кивнул. — Мне нужно было провести одну... деликатную сделку, и ваш неожиданный вызов её прервал. Пришлось договориться о том, что мне нужно собрать больше данных перед тем, как дать ответ. Не растекаясь мыслью и говоря языком местных: чё вам надо, с такой-то срочностью? Голос, до сей поры гладкий и, пусть явно не принадлежавший любого рода певцу, относительно приятный, в одну секунду стал негромким скрежетом лезвия по стеклу. Их клиент? Или, если быть откровенным до самого конца... они его клиенты. Даже относительно важные, учитывая, что он сорвал свою прошлую встречу, чтобы быть здесь. Сколько же его денег Харви тому пообещал? — Документы. С полной загрузкой в соответствующие базы данных и фальшивой датой загрузки. В идеале — зашифрованные, достаточно скверно для того, чтобы их дешифровали, но и достаточно для того, чтобы была причина, по которой их не смогли обнаружить раньше, — кратко, рублеными фразами откликнулся Харви, кивнув на Джонатана. — Мой друг пояснит детали. Изумительно, Харви. Впрочем, логическую цепочку хакера можно было отследить — он сообщил о технических аспектах, а ловкий на язык Джонатан пусть красочно расписывает детали. Другой вопрос — что нужно было сказать фрику, с дружелюбной внимательностью их слушавшего, и в какой пропорции? Если сказать слишком много, такой «брокер» сочтет нужду в документах просто одуряющей, и заломит цену до небес. С другой стороны, если цену совершенно занизить, и вообще «мне это не особо надо», фрик может разозлиться оттого, что его выдрали ради такого пустяка со встречи явно более важной, и послать их к чёрту.

So... fcking... mature.

Terrible little things Она вздрогнула, прижимаясь и поддерживая его сотрясающееся в кашле тело; со стороны она сейчас напоминала выброшенного из гнезда птенца, нежели человека. Мир, ужасающий, но до сего момента сохранявший весьма относительную стабильность, взорвался перед глазами дымчатым маревом пожирающего алого ужаса. Пепел ещё не осел, да и был ли шанс на то, что он осядет? Статика, вмиг окружившая, ввинчивающаяся в кожу и плоть, застилала глаза и резала уши сплошным белым шумом своего истошного, душераздирающего вопля, переменные смеялись перед глазами хаотичным набором цифр и символов, и сейчас, в данный момент текущего вспять времени, она отчаянно цеплялась за единственную константу, на пошатывающихся ногах жмурясь от мучительного ощущения впивающихся в босые, укрытые лишь сероватыми обмотками ступки крупинок пепла. Подрагивающие, липнущие к коже, так и норовившие попасть в лёгкие… Статика кричала, погружаясь в поры бледной кожи токсичной отравой. Всё хорошо. Она стоит немногого. Есть те, кто важнее, ради которых… стоит… — ʎmоdƍ ǝн ʁƍǝɯ ʁ 'оʞεиvƍ ıqw ¡оmоdох ǝ̤ɔʚ! — вскрикнула она, с каждым словом заполненный блестящим серебром пузырь вылетал меж её губ, устремляясь в потолку, точно они находились на глубине. Искажённый помехами голос был словно воспроизведён через обратную перемотку, словно не позволяя сказать хоть слово за пределами изначального сценария, по крайней мере до самой кульминации; статика вгрызалась в кости, царапая и недовольно копошась внутри, пытаясь докопаться и вызнать, пытаясь предугадать. Предугадывать мог лишь он; она пыталась дать ему эту возможность, защитить по мере сил. И делала это жалко. Тот гриб, один лишь взгляд на который оплавлял кожу и плоть до тех пор, пока те с влажным шлепком не стекали с костей… Статика кричала, вырывая из неё жилы. Это ничего. Она может быть полезной. Это всё, что она может. Статика кричала. Умирающий мир трещал по швам. Это выходило за пределы того, что требовалось. Моё. МоЁ. Моё. Прочь! Несуществующая, незримая корона из серебра, сдавившая голову до текущей по вискам крови, впивающиеся в кожу бесплотные, колючие браслеты, ладони, которыми она поддерживала объятого светом брата, темнеющие и подобные матовому обсидиану; осколок к осколку. Бог, отрицающий существование бога. Дыхание — всё ещё дыхание. Что-то сердито заворочалось внутри, в клетке из разрываемых статикой рёбер, недовольно и нетерпеливо. Это шло не так. Оно планировало не так. Они не должны были сейчас стоять. Нужно двигаться. Статика кричала. Внутри её черепа что-то начало тихо, настойчиво стучать. — Это безнадёжно, — одними губами прошептала она, поддерживая брата. Не произнесла, не подумала; но он понял. — С этим… нужно лишь смириться. Иначе будет… лишь хуже. Мы одно. Она не говорила сейчас о себе с ним. Об этом не требовалось говорить, оно было, и было единственным хорошим в её жизни. Тихая, преисполненная боли обречённость с какой-то нелепой, до истерического хохота абсурдной надеждой, смешавшееся с кровью серебро, стекающее по её бёдрам. Оно гневно ворочалось, требуя восстановления темпа, возвращения в рамки сценария; статика с визгом разрывала уши, но она терпела. Были те, кто важнее, но это были не те, кто подразумевался шепчущим в подкорку вкрадчивым, разъярённым голосом. Это было возможностью. Никогда она не была столь глубоко. Тьма клубилась, статика всё так же кричала. Когтистые пальцы погрузились в плоть, точно во влажный песок или глину, раскапывая, пытаясь достать нечто блестящее на глубине, извлечь и поглотить. Она с резким вдохом втянула сквозь стиснутые зубы кислый, зловонный запах. Жизнь — существование? Хуже. В тот момент, когда он заговорил, она прочувствовала всё это в полной мере. Кажется, она сходила с ума. Очередной вздох сквозь стиснутые зубы, язык привык ко вкусу крови столь прочно, что уже не воспринимал её чем-то инородным. Немыслимым усилием воли она заглушила какофонию истошных воплей, вымолив небольшую отсрочку; до сего момента она была послушной, даже когда та не сдержала данного обещания и коснулась того, что она молила не трогать, единственного что у неё оставалось. — Я... не могу, — всхлипнула она, сгорбившись прижавший лбом к его щеке. — Мне... ж-жаль...

Европолис, бар Succubus   Харви отрицательно мотнул головой. — Чтобы подделать завещание, нужно иметь завещание — проще говоря, обладать неким документом, который имеет нотариально заверенные копии в правительственных базах данных. Я могу создать тебе наследника, однако для взлома правительственных баз мне не хватает... оборудования. Что-то подсказывало Джонатану, что скорее - либо опыта, либо безрассудной глупости. Его друг же с усмешкой стукнул кончиком ногтя по оправе своих очков. — Однако я знаю типа, который может с этим помочь. Собственно говоря, именно поэтому я и позвал тебя сюда: он ошивается исключительно в подобных местах, на людях не появляется... и есть причина, почему. В общем, я попросил его о встрече, он должен нагрянуть минут через десять, думаю. Вопросы, мой двуличный друг?

Европолис, бар Succubus   Ухмылка Харви неожиданно стала весьма и весьма кислой.   — Да, тут-то и возникли проблемы, приятель. За твоё наследство бьюсь не я — у меня даже шанса нет, знаешь ли. С учетом того, что завещания ты, будучи здоровым и не собирающимся умирать — примерно как прямо сейчас — писать тоже не спешил. Мои руки были связаны… в отличие от людей пошустрее.   Он с усталым вздохом помассировал переносицу.   — Наш общий работодатель, некогда открывший на тебя охоту, очень заинтересовался твоим имуществом — даже страховкой, которую они собираются получить в виде кредитов за твою смерть, а не в виде самой страховки. Давай подытожу, дабы раскрыть тебе картинку.   Харви с хлопком положил одну ладонь на столешницу.   — Плюсы, — начал он с интонацией стратега, — заключаются в том, что с твоей «смертью» на тебя, внезапно — больше не охотятся. Ты стерт из баз, чист как в памяти компьютеров, так и охотников за головами, которые до этого шмонали всех, кто хоть чуть на тебя рожей смахивает. Минусы… — он положил на столешницу вторую ладонь, — до всего, что у тебя было, пытается добраться единственное, чем ты занимался и кто всё ещё владеет твоим контрактом, пусть и… кхм, посмертным. Проще говоря: SinCom больше не хочет твою задницу, но теперь нацелилась на твоё барахло и, если у тебя вдруг не появится заверенный всеми базами пакет документов, включающий завещание и наследника — физического ли, юридического, не имеет значения — то у SinCom есть все шансы своего добиться. Понимаешь, к чему я клоню?   Хакер чуть приспустил со своего носа зеркальные очки… на сей раз на внутренней их поверхности был уже не сайт с картинками сомнительного содержания, но текст и… цифры?

Европолис, бар Succubus   Харви слушал его с неусыпным вниманием, чуть изогнув бровь и кивая в ответ; хакера, по всей видимости, и не смущала истошно вопящая прямо в их уши музыка, не смущал бьющий в глаза свет. Поразительно, ибо Джонатана от всего этого мигания точно в режиме слайдшоу неумолимо начало мутить. Впрочем, он держался.   — Дружище, — Харви со свистом втянул воздух, поправив приспущенные на нос очки, стекла которых вдруг потемнели и блеснули почти зеркальным отражением. — Ты не обижайся, но из всего твоего рассказа я понял, что тебя схватили и доставили в подпольную компанию по производству снаффа. Именно в неё, да. Не буду говорить, что я понял из твоих "необычных способностей" в контексте того же снаффа.   То, с каким нажимом хакер произнес часть со снаффом, ненавязчиво намекнуло, что свой рот он будет держать на замке. Харви задумчиво цокнул языком, постукивая костяшками пальцев по столешнице. Он явно над чем-то размышлял.   — Ты ведь в курсе, что ты официально мертв, да? Знаю, что в курсе. Хочешь загадку? — неожиданно спросил приятель Джонатана после недолгой паузы, кривовато усмехнувшись и откинувшись на спинку обшарпанного стула. — Угадай, кто же борется за твое наследство, с учетом, что Майерсов-младших у тебя нет и не было?   Поймав красноречиво...обескураженный взгляд снайпера, Харви усмехнулся лишь шире.   — Забавно вообще, к слову. Я даже не знал, что страховка переходит по наследству. Только самых высоких уровней, впрочем?

Европолис, бар Succubus   Стоило отдать Харви должное — тот не заорал при виде жутковатой, скривившейся маски, он даже не вздрогнул; лишь медленно, чуть покачав головой, приспустил с глаз очки, на внутренней стороне которых Джонатан буквально случайно приметил виртуальный интерфейс и вкладку браузера, открытого на... не самом пристойном сайте с кибер-трансами.   Харви, Харви. Если бы Джонатан не знал хакера, он бы, возможно, даже осудил.   —...ладно. Мой голосовой анализатор подтвердил, что ты — Джонатан, — он кривовато, но с искренней радостью улыбнулся, негромко хмыкнув под нос. — Но матрица из голых сисек, что у тебя на роже, приятель? Выглядишь так, словно тебя окунули мордой в цемент аккурат тогда, когда с... пардон, тыла... проникали придурки из ордена защиты обиженных и угнетённых трансов. Что за дерьмо с тобой произошло? Где ты вообще был эти три дня?

Мертвое местечко   Призрак Отто некоторое время повисел в задумчивости, поджав губы и переливаясь бесплотной, полупрозрачной субстанцией своего нынешнего обличья, явно колеблясь; из опаски ли, из нежелания подчиняться какой-то девчонке, внаглую перехватившую контроль над его автомобилем, иль ещё по одному богу известным причинам; однако здравый смысл, вестимо, возобладал. Душа медленно кивнула, уставившись на готовую к отбытию машину.   Эта ему более не пригодится.   К счастью, было достаточно одной лишь голосовой команды разблокировки; некоторые модели были настроены таким образом, что воспринимали голосовые указания лишь владельца, распознавая интонацию, тембр и тональность. Это было бы… неудобно — учитывая, что теперь эти голосовые связки не издадут и звука. Без каких-либо затруднений отпихнув труп, прислонив его к стене так, что со стороны казалось, будто бедняга Отто… просто присел вздремнуть. Приятный женский голос осведомился о точке назначения, предложив Элеонор ввести адрес или указать точку на карте. Миллер-младшая прикусила нижнюю губу, поднося ладошку к экрану панели и ткнув бледным пальцем туда, где, по ощущениям, и находилась цель её поисков. Кабина машины тихонько завибрировала; с глухим «вжух» автомобиль пришел в движение.   Уже спустя какую-то минуту она, по мере сил и возможности своего движка малость покоцанного транспорта, неслась по трассе магистрали, с беспечным проворством огибая перевернутые машины и дымящиеся скарабеи. За окнами проносились огни объятого хаосом города, в котором даже сейчас были неоновые отсветы, но на сей раз — в небесах, а не на стенах небоскрёбов. Отсветы северного сияния, отсветы чего-то более глубокого и знакомого. Элеонор откинулась на спинку сидения, ёрзая от нетерпения.   Воздух был наэлектризован, точно перед бурей.     Сложно было сказать, почему мишенью избрали именно её автомобиль — возможно, он показался лишь лёгкой добычей, возможно, этим несчастным ублюдкам просто не повезло; не имело значения. Она напряглась, стиснув зубы, когда один за другим в зеркале обратного вида на дорогу одним за другим выскользнули байкеры на красных, покрытых каким-то причудливым сегментированным «панцирем» мотоциклах. Она приподнялась, чуть оскалив зубки; приятный женский голос с тревогой объявил, что в системах обнаружено чьё-то вмешательство. Именно в этот момент один из байкеров, усмехнувшись возникшим на дисплее его шлема смайлом " ;-) ", ткнул одно из колёс автомобиля. Отчаянный скрип шин, сдвигающаяся куда-то не периферию зрения дорога, звучный «шух», с которым её буквально пришпилило к сидению выскользнувшими ремнями… Байкеры медленно, по одному притормаживали, спрыгивая со своих коней прямо возле остановленного автомобиля. Один из них — высокий, с чёрной повязкой на предплечье багровой куртки, бесцеремонно приблизился к водительскому сидению, за которым сидела уставившаяся на него Элеонор.   — Плохое ты выбрала время для поездки по ночному городу, куколка, — хрипло хохотнул металлический голос, раздавшийся из динамика. Он чуть подался вперед, по-птичьи склонив голову набок и разглядывая её непроницаемой чернотой стекла шлема. — Копать-колупать, а ты милашка! Пожалуй, с тебя можно взять нечто больше, чем просто кредиты.   Его подпевалы со смехом приближались к автомобилю один за другим. В общем счете, помимо главаря, она насчитала пятерых - кто-то был с обмотанными проволокой битами, кто-то - с шоковыми дубинками, один так и вовсе крутил длинным, заточенным мачете; лишь у их главаря не было оружия.   Ха.

Beautiful little things: третья часть Она чуть приподняла цветастую, собственноручно вышитую из великого множества пёстрых лоскутков юбку, задержав дыхание и стараясь особо не глазеть по сторонам. В воздухе витала смесь из поразительно не сочетающихся запахов свежей выпечки и куриного помета, от разнообразия и смешивания которых живот крутило в рвотном позыве, но бледная девочка с рыжевато-тёмными волосами стойко поддерживала улыбку на своем лице так же крепко, как и пёструю юбку в маленьких ладошках. Их кумпания, остановившаяся близ фольварка пана Линевича, в данный момент готовилась двинуться наконец с места, и прямо сейчас ром баро отчаянно пытался договориться с самим паном этого небольшого поселения. Ну… отчаянно пытался договориться лишь пан, по-честному. Баро лишь с ослепительной улыбкой качал головой, да с настойчивостью осла стол на своём, повторяя из раза в раз одно и то же: — Мы не должны долго оставаться на одном месте, гажэ, — мягко молвил он грудным баритоном, жестом прервав очередную тираду своего собеседника. — Это ваша черта, не наша. На закате мы двинемся в путь. С одной стороны, был пан — среднего роста мужчина в годах, нервно поправляющий сползающую с головы бобровую шапку, представляющий собой образчик зажиточного человека в этой стране: под саяном, повязанным дорогим поясом, находились портки из крепкого шёлка, на поясе угрожающе покоилась в ножнах настоящая сабля. Серые глаза шляхтича настороженно взирали на баро; цыган, чужак, недостойный доверия. Это отношение было взаимно, впрочем. Борода у пана была действительно впечатляющей, однако — яркого рыжего цвета, пушистая и лоснящаяся. За своей бородой он ухаживал трепетнее, чем за своим фольварком, вестимо; не в обиду, но поселение отнюдь не отличалось роскошью и богатством. Потому кумпания и встала близ его стен. С другой же стороны стоял их баро — невысокий, но крепко сложенный цыган, чьих смолянисто-чёрных волос уже коснулась седина, но чьи глаза всё так же блестели энергией и жизнью. Облачён он был в простого покроя белую рубаху; его портки были из обыкновенного чёрного льна, подвязанные красной тряпицей на манер пояса; сущая нелепица по мнению местных, как поняла это она. Пояса должны были носить лишь богатые — «шляхтичи». Это и отличало прала от гажэ — энергия, свобода и кровь, чистота которой трепетно хранилась, брали верх над статусом и тем, чем они обладали. Цыгане не понимали привязанности к вещам — это просто не имело смысла. Они брали то, что хотели, и с лёгким сердцем оставляли то, чего больше не желала их душа. Свобода, энергия и кровь. Кровь… Она стояла чуть за спиной баро — совсем ещё девочка, не более двенадцати лет, быть может и младше. Точнее она и сама не помнила. Разумеется, через пару лет ей наверняка присмотрят мужчину, такого же чистокровного цыгана, но сейчас она просто радостно мотала головой по сторонам, рассматривая большущими зелёными глазищами проходящих чуть ниже по тропе женщин в просторных летниках, бросающих на неё и ром баро подозрительные взгляды, да лишь изредка морщила носик от обилия запахов — как уж было сказано, далеко не всегда приятных. Воздух фольварка был насыщен этими самыми запахами, точно их вардо — цыганами; сложно было сделать даже шаг, не почуяв что-либо новое. Её привели в это поселение гажэ впервые, пусть даже их кумпания уже довольно долгое время — слишком долго, даже — встала в подлеске за частоколом, к юго-западу от фольварка, соорудив небольшой лагерь. — Нам нужен лишь фураж и немного провизии, — повторил цыган с беспечной улыбкой, запрокинув голову, проводив взглядом перелетающую с востока стайку птиц. Опустив взгляд на нахмурившегося пана, он с виноватой усмешкой пожал плечами. — Мы благодарны за гостеприимство, гажэ, но всему приходит конец. Нам пора в путь. — Это немудро, — с тяжёлым вздохом буркнул пан, поглаживая роскошную рыжую бороду, — однако удерживать вас я и не собирался. Лишь советовал подождать, пока дороги станут более безопасными. Поговаривали, что на тракт выходили русичи. На самом деле, даже такой простой совет был удивительным; весьма и весьма немногие гажэ принимали близ своих поселений цыган с подобным… не радушием конечно, но без враждебности? Девочка, всё так же поддерживая ладонью длинноватую юбку, дабы та не запачкалась раньше времени, за неимением лучшего принялась глазеть на бороду пана. У мужчин-цыган в её кумпании тоже были бороды, но таких пушистых не было точно. У цыган бороды были чёрными и жесткими. Она даже представить не могла, как пан выглядел без своей бороды. Сделав небольшой шажок в сторону подозрительно изогнувшего бровь пана, она остановилась почти вплотную к нему и запрокинула личико, обрамлённое пушистыми рыжими волосами, с любопытством разглядывая бобровую шапку. От него очень сильно пахло чем-то кисловато-горьким, напоминающим содержимое оплетённых, пузатых бутылок, которые прала вечерами передавали друг другу у костра под дружный хохот и истории о былом. — Я, кхм, — пан, явно занервничав после того, как она приблизилась к нему, шмыгнул носом и вот уже в который раз поправил свою шапку. — в общем, вас не задерживаю, барон. Отбываете — значит есть причина, хм. Тот чуть сощурился и улыбнулся, схватив ребенка за плечо и без обиняков подтягивая её к себе. — Батер. Да будет так, гажэ. Сдержанно кивнув всё так же улыбавшемуся барону, пан отвернулся и вразвалочку направился обратно в своё жилище. Она понимала, что он не был самым богатым из «шляхтичей», ибо управлял своим фольварком лично, а не… как бы ни делали другие… однако руки у него не были загрубевшими, как у возделывающих землю гажэ. И кожа у него была розовой, а не смуглой, как у цыган: вряд ли он так уж много времени проводил под солнцем? Тем временем, баро взял её за руку и отвел чуть в сторону. — Итак, девочка, — негромко проговорил он, глядя на неё с хитринкой в блестящих чёрных глазах, — судя по твоей довольной мордашке, гажэ ненамного обеднел, хм-м? Без какого-либо стыда она радостно закивала в ответ, извлекая на свет небольшой, расшитый золотом кошелёк, до сего момента спрятанный в складках юбки, которую она поддерживала. Воровство не было грехом для тех, в ком текла хоть капля цыганской крови… по крайней мере воровство у чужаков, а не других цыган. «Бужо», они звали это. — Славно, славно. Однако не расслабляйся, пен. В следующий раз у тебя может и не быть такого отвлечения, — тихонько хмыкнул баро, похлопав её по головке и за руку ведя в сторону врат фольварка. Она недоуменно нахмурилась. — Глупо, ром баро. Я же никогда не перестану быть цыганкой! Он расхохотался, потрепав её пушистые волосы. Разумеется, она была права. Если вдруг ей понадобится, как сказал он, «отвлечение» — она всегда может попросить о помощи любого цыгана. Это лишь естественно. Они пробыли близ фольварка обворованного пана Линевича ровно столько времени, сколько требовалось на приобретение фуража и провизии, во многом — на деньги же обворованного пана, которые рыжеволосая девочка с лёгкой душой и без раздумий отдала старшим. Это было на благо кумпании, и разумеется она отдала их старшим. Цыгане никогда не привязывались к имуществу, ибо и в этом крылась собственная клетка и капкан, в которые гажэ забирались по собственному желанию. Цыган не променяет свою волю ни на что, даже в подобных мелочах. Её же учили именно так. За такую хитрость и смекалку ей позволили, когда вереница вардо двинулась в ближайший город с удивительно гнетущим названием «Могилев» — от слова «могила» ли, иль здесь крылся иной подтекст, она не знала — забраться в вагончик с самыми старыми прала, и послушать их истории. Она слушала с блеском в глазах, лишь изредка морщась, когда баба Мирелла — так звались немолодые, но мудрые цыганки, причем в уважительном смысле, а не как у гажэ — заплетала её темно-рыжие волосы, экспериментируя с косами и разноцветными ленточками. Поджав ноги, на лодыжках которых иногда позвякивали полые позолоченные браслеты, девочка слушала с приоткрытым ртом. Слушала историю о Слиянии, слушала именитых цыганских семьях: слушала о Равнос, шилмуло, «холодных мертвецах», что вместо вина пили теплую кровь живых, слушала о Люпинах, что могли менять форму и надевать на свою плоть волчьи шкуры, слушала об Урмен, чьи души принадлежали царству Грёз и сказок, о Фури даи, одной из самых известных цыганских семей, что знали понемногу обо всех аспектах изнанки этого темного, темного мира, о Цукара — семье, фанатично преданной чистоте цыганской крови, прала которой выслеживали всех, кто осквернял её. Их ненависть по отношению к шилмуло была притчей во всех языцех, в особенности — к Равнос; они считали, что изнанка мира и все сверхъестественные её создания затуманивали взгляд фралов, истинных, чистокровных цыган, отрывали их от истинного предназначения, отрывали их от возможности принять решение в Слиянии. Она не понимала большую половину сказанного; уже под утро, проснувшись, она извинится перед посмеивающимися стариками за то, что задремала на рассказе о молодом цыгане и украденном им гвозде, которым желали распять Иисуса — истории о том, почему воровство более не было грехом для кочевого народа. Ей снились… странные, пугающие сны в эту ночь. Семечко клубящейся тьмы, окруженное пылающим, ослепительным светом, бесконечный холод ожившего мрака и пугающий, пронзительный взгляд колючих звёзд, выстроившихся в подобие глаз — мириады уставившихся на неё глаз, презрительных, насмешливых, ненавидящих… Когда она проснулась, дрожа в кровати их с мамой вардо, они были уже в Могилёве. Этот город больше всех, что ей доводилось увидеть прежде. Не то чтобы за свои — десять, двенадцать лет? — девочке довелось увидеть так уж много. До сего момента их кумпания старалась избегать крупных поселений гажэ, как и избегала она крупных трактов и протоптанных троп, избирая лишь в случае крайней и абсолютной необходимости. Никто не возражал; насколько цыгане ни любили людское общество, гажэ никогда не могли понять душу фрала. Слишком привязанные к своему месту, к своему имуществу и своим связям, «возвысившиеся» над диковатым кочевым народом в своей образованности и тяге к изящным искусствам, они казались последним самым приземленным, что только можно было отыскать под небесной твердью. За свои двенадцать — или десять? — лет она повидала куда больше любой женщины или мужчины, что косились на их немаленькую группу, впервые вошедшую в стены Могилёва, с опаской, недоверием и даже враждебностью. Проблема лишь в том, что… она не знала, где именно побывала. В отношении названий, то есть. Когда ром баро выслушивал пожелания своих собратьев относительно того, о чем он должен был попросить войта города, она спросила одного из цыган их кумпании — высокого, худощавого мужчину с острыми скулами, длинным, чуть с горбинкой, носом и блестящими глазами. Тот со смешком почесал щетину, уставившись на простершуюся перед ними рыночную площадь. Людей здесь было не протолкнуться; ей пришлось зацепиться за юбку матери, статной, почти пугающе высокой цыганки, которая была на голову выше ром баро, лишь чтобы поспевать за кумпанией. Впрочем, не стоило бояться того, что её снесут толпы гажэ; последние шарахались от пёстрой кумпании, как от прокаженных. — Где побывали, спрашиваешь? Ну, много где! Что же до самого маршрута… — он нахмурился и прикрыл глаза, явно пытаясь вспомнить. — Хм. Из Османской Империи мы направились в Балканы — там мы пробыли всего пару дней, собственно — потом была длинная стоянка в Сербии — Крушевац, славное местечко, мы светлячков там ловили, помнишь? Так вот… — он в последний момент успел перешагнуть через кошку с большой, вяло дергавшейся мышью в зубах, рысцой шмыгнувшую промеж его ног куда-то в сторону большого, но узкого белого здания, тянущегося вверх так, словно его сплющили с боков. — Потом…потом мы прошли через Венгрию, оттуда — в Священную Римскую Империю. Знаю, знаю, то ещё названьице, да? Уже там остановились в герцогстве Австрийском, вроде. Далее шли на север, сквозь земли Моравии, через Богемию в Малую Польшу, оттуда в Померанию, через герцогство Прусское, в Литву на территорию воеводства Тротского, на юго-восток, через Новогрудское воеводство вниз по Неману, миновали Минское воеводство… — Ты что вообще несешь, дило?! — рассержено вскрикнула её мать, схватив за ручку зашатавшуюся девочку, глазки которой начали медленно и неумолимо разбегаться в разные стороны. — Посмотри, что ты наделал! — Она сама спросила! — протестующе брякнул мужчина, заслонившись от разъярённой женщины, которая мстительно огрела его тяжелым платком из плотной ткани. Правды ради — на этом самом платке были подшиты небольшие металлические кругляшки, что определённо прибавляло удару весомости. — Это не значит, что должен ей всё это рассказывать, пёс! Тем временем баро уже отделился от их основной группы цыган, направившись прямиком к дому войта — тому самому белому дому, в сторону которого и скрылась кошка со своей добычей. Там должна была располагаться и его канцелярия, как поняла девочка — неудивительно, что войт предпочитал всё делать в одном месте. Типично для гажэ, она бы сказала. Тем временем цыгане неспешно разбредались, с энтузиазмом исследуя новую территорию, на которой они намеревались остановиться как минимум в течении пары недель, а то и больше. Девочка шагала вслед за матерью, с приоткрытым ртом разглядывая необычные, массивные дома, и пялилась в ответ на глазеющих на неё гажэ. Пару раз она им улыбалась. Разок ей даже улыбнулись в ответ. Улыбнулись искажёнными, искривленными гримасами, словно кто-то руками размазал их по лицу, словно глину; улыбнулись отражениями в стёклах домов, улыбнулись всполохами в тенях, улыбнулись блеском монет, которые она ловко вытащила вместе с кошельком из кармана какого-то зажиточного шляхтича, улыбнулись клеймом на её коже, улыбнулись звёздами в отражении солнечного неба… Улыбнулись. Но лишь разок. Ей уже без препон позволяли свободно гулять по Могилёву; кумпания, в частности мама, понимали, что девочка была достаточно шустрой для того, чтобы избежать возможных неприятностей, и достаточно хитрой для того, чтобы всегда прибыть на их стоянку не с пустыми руками. Кошельки, небольшие драгоценности, милостыня, которую она просила голоском настолько жалобным и отчаянным, что даже недобро косившиеся на неё прохожие с самыми чёрствыми сердцами не находили в себе сил пройти мимо. Мама лишь тихонько посмеивалась, когда девочка поздним, поздним вечером плюхалась в кровать и, с головой зарывшись в тёплые лоскутные одеяла небольшого ложа в самом конце их вардо, энергично рассказывала о прожитом дне в качестве уличного босяка. — У тебя настоящий талант к бужо, дочка, — мурлыкала мама, бережно расчёсывая густые, темно-рыжие волосы. — Истинно цыганская кровь… Девочка с большущей улыбкой кивала в ответ, после чего, широко зевнув, перекатывалась к стеночке, кутаясь как можно теплее. Почему-то ей было жутковато спать на краю после того раза, как извивающиеся, усеянные гневно сверкающими звёздами чёрные отростки, словно вырванные из участков ночного неба, пытались схватить её за ногу. Некрасиво так делать. Именно в один из таких дней, в середине августа, она нечаянно налетела на старого знакомого. — Ай! — вскрикнула от неожиданности бледная девочка, потирая саднящий после встречи с чем-то тяжёлым и холодным лобик. Удивительно даже — она, прикрыв один глаз, сейчас увидела перед собой дорогую ткань повязанного поясом саяна, но по ощущениям — словно впечаталась лицом в лист металла. Запрокинув голову, она от неожиданности разинула рот, застыв точно огорошенная. Лишь из-за этой секундной задержки она и оказалась в передряге. Лишь секундная задержка. — Кто… — не высокий, но и не низкий мужчина в бобровой шапке обернулся, с подозрительным прищуром уставившись на врезавшуюся в него цыганскую девочку. У него была поразительно роскошная борода… поразительно знакомая борода. С торжествующим воплем он, аки атакующая змея, бесцеремонно схватив взвизгнувшего ребёнка за предплечье. После такого точно останутся синяки. — Я тебя помню, зараза! — низко зарычал он, приподняв отчаянно брыкавшуюся цыганку в воздух и положив ладонь на рукоять висевшей на поясе сабли, — это ты мой кошелёк тогда стянула, змийство окаянное? Отвечай! — Отпусти! Ничего я не тебе сделала! — отчаянно хныкала девочка, обернув залитое слёзками личико к ошеломлённым прохожим. — Я просто мимо проходила! — Просто мимо?! Где кошелёк, сучья дочь? Отвечай! — рявкнул пан Линевич, как следует её встряхнув. Браслеты на лодыжках цыганки жалобно звякнули. — Я позволил вам остояться близ моего фольварка, и этим вы мне отплатили! — Ну не делала я ничего! — горестно всхлипнула девочка, уставившись на него большущими, заплаканными глазами. — Проверьте, коль желаете, нет на мне вашего кошелька! — Разумеется нет, тож неделю-другую назад было! Вы же истратили всё ужо, разбойники!.. В этот самый момент, раздался звук. Странный, пугающий звук, от которого маленькая фрала застыла, обречённо повиснув над землёй, сердитый пан быстро подняв взгляд в сторону городских ворот, а другие граждане — все, как один — испуганно заозирались. Многие понимали, что это было лишь делом времени. Немногие знали, что это было закономерным исходом — из города были выведены все войска, в конце-то концов. Тогда, для простого люда, не посвящённого в столь тонкие материи, как внешняя и внутренняя политика, люда, который лишь хотел спокойно жить в своём городке, это было предательским, неожиданным ударом поддых, однако верхушка шляхты знала, что такое произойдёт. Могилёв, который был назван, со слов их баро, «Могилой Льва», был атакован. Девочка не помнила тогда, почему пан, который до сего момента был готов публично её выпороть, если не хуже, потащил ошарашенную цыганку за собой в безопасное место. В итоге она, погружённая в какой-то ледяной ступор, обнаружила себя в каком-то подобии жилого двора, заполненного перепуганными иногородцами до самого потолка. Она не вслушивалась о том, что русичи пока не прорвали оборону, что стража стен всё ещё держалась. Не слушала, как другие гажэ — прибывшие сюда, аки сам пан Линевич, по делам ли торговым, иль ещё зачем — бурно обсуждали друг с другом, что подкрепления не будет, и что поражение было лишь делом времени. От запахов страха, непонимания, гнева и ярости, зловонием которых был наполнен воздух этого оцеплённого города, её тошнило до слёз в глазах. Девочка пыталась отвлечься, думала лишь о том, что случилось с кумпанией; о том, почему она не увидела ни одного прала, что наверняка в это время находились за стенами города, о том, что случилось с теми, кто оставался на стоянке — со стариками, с мамой… Она жадно ловила любые упоминания о цыганах из уст гажэ, в компании которых себя обнаружила, но никто из них не говорил ничего. Когда кто-то обмолвился, что округ города осталось лишь выжженное пепелище, её сердце ухнуло куда-то в область желудка, остановившись на мгновение, и… негромко, неслышно в какофонии множества спорящих голосов, в её голове что-то хрустнуло. Именно в тот момент она начала видеть что-то странное. Что-то пугающее. Осколки. В некоторых из посетителей девочка, не вымолвившая с момента ужасающего события ни слова, видела осколки блестящего, гранёного стекла, напоминающие переливающиеся кристаллы прозрачных драгоценных камней — лишь крупнее. У кого-то подобный осколок торчал в груди, у которого — из виска головы, у других ладони обеих лук были пронзены осколками… вечером третьего дня осады она, подняв глаза на пана, который медленным, но крепким и каким-то упрямым шагом мерил пол жилого двора, положив ладонь на рукоять своей сабли. В нём тоже был осколок. Бледный, слабо пульсирующий каким-то трепещущим светом, он торчал в его спине — словно кто-то предательски вонзил его туда. Поджав обескровленные губы, она отвернулась, стараясь не глядеть на кровавые отпечатки, со шлепками появляющиеся на стекле окон жилого двора, не обращать внимания на растекающиеся по поверхности узоры, не обращать внимания на странные закорючки, которыми пестрил каждый дюйм стен и потолка. Её никогда не учили читать. Цыганам не нужно было читать; всё, чему они обучали своих детей, они обучали их вслух. Потому мама и разозлилась тогда; ей не нужно было знать названия городов гажэ, ибо как всегда, рано или поздно они обернутся пепелищами. Слова же сохранятся; великая сила таилась в том, что передавалось из уст в уста, говорили цыгане и цыганки. Но хватило ли её, этой силы, на то, чтобы хоть кто-то из них выжил? Она не могла здесь оставаться. Не могла, не могла. Чьи-то пальцы погружались в её голову с каждой проведённой в этой тесной клетке минутой, нащупывая, ища… Они прорвались на пятый день. На пятый день воздух наполнился криками агонии и страха, на пятый день кровь брызнула на брусчатку этого города. На пятый день Могилёв горел. Она помнила смутно, как она, прихрамывая, выбежала на озарённые пламенем горящих зданий улицы города, задыхаясь и дрожа от ужаса. Прямо на её глазах пан Линевич, с потоком отборных ругательств размахивающий своей саблей на ступеньках и, с проворством хорька уворачивающийся от тычков пикинеров, зарубил шестерых из них. Одному он снес голову, словно то было лишь полевым чучелом. Второй рухнул на колени, схватившись на брызжущую кровью глотку, когда сабля рассекла её, словно создав вторую, кровавую улыбку. Третьего, со скверной, худо подогнанной бронёй, он пронзил насквозь, пинком отшвырнув того вниз, задержав вереницу русичей. Четвертый пытался кольнуть его пикой в живот; ткань саяна с жалобным треском лопнула, обнажив блестящий нагрудник, который пан всё это время носил на себе с параноидальной подозрительностью; четвертому он загнал клинок сабли точнёхонько промеж глаз. Пятый рухнул к первой ступеньке, поддерживая вываливающиеся из распоротого живота внутренности. Шестой, с хорошей, блестящей броней свернул себе шею, когда рычавший точно дикий зверь пан от всей души врезал ему по челюсти рукоятью; с захлебывающимся воплем шестой попятился, нечаянно кувыркнувшись через перила и приземлившись точнёхонько на голову. Его шея не выдержала веса тела самого пикинера и его же брони. Когда оказавшийся в проходе аркебузир направил своё ружье в их сторону, снаряд попал прямо в голову рыжебородого шляхтича. Бледная как смерть девочка, которая в это время находилась за его спиной на самой верхней ступеньке, почувствовала липкую, горячую кровь на своей коже, почувствовала болезненные осколки кости, впившиеся в плоть. Со сдавленным, вибрирующим криком она забежала в одну из комнат так быстро, как могла, не придав значения залитой кровью и чёрной, подрагивающей жидкостью постели, проигнорировав цветы, стебли которых скручивались в спираль, проигнорировав то, как за окном медленно падали обратно в небо искры и пепел. Распахнув створки, слыша за спиной гулкий топот кованых сапог, она не задумывалась. Лишь, зажмурившись и задержав дыхание, как при погружении в ледяную воду, легко запрыгнула на оконную раму и сиганула вниз. Брусчатка поглотила её, словно густая, липкая жидкость. Обхватила лодыжки, пачкая юбку и утягивая вниз, вниз, вниз… Когда поверхность сомкнулась над её головой, девочка в ужасе распахнула глаза. Кровавое марево, рыжеватые всполохи, совсем того же цвета, что и мамины волосы… Чьи-то ледяные пальцы схватили её за лодыжку левой ноги, и прежде чем она успела вырваться, подобные острым иглам зубы погрузись в её плоть. Она закричала; пузыри вылетели из её рта навстречу поверхности, подальше от этого океана липкой, густой, алой крови, подальше от ребёнка, утягиваемого на дно тварью с сияющими бесконечной синевой глазами… Она закричала вновь. Хруст в голове раздался вновь, но на сей раз он был… иным. Явным, более настоящим; словно нечто наконец осмелилось заявить о себе миру, отыскало в себе силы для подобного заявления. Распахнув глаза, девочка, сотрясаясь всем телом, в страхе огляделась по сторонам. Крики, огонь и кровь… это всё ещё Могилёв. Не океан крови, не логово того существа… она сквозь зубы втянула горький, воняющий дымом, потом и кровью воздух, попытавшись встать на ноги — и с жалобным всхлипом рухнув обратно. Нога… похоже, падение было неудачным. От обиды и злости на саму себя она могла лишь заплакать. — Нет, нет, — неслышно всхлипнула девочка, прижав ладонь к ноге, которую от боли хотелось попросту отгрызть, словно попавшей в капкан лисе. — Почему… Треск в голове лишь усилился. Она вновь втянула в воздух, облизав пересохшие губы. Это казалось… правильным, и в то же время нет. — Она… не сломана, — хрипло, дрожа всем телом прошептала маленькая цыганка, прижав обе окровавленные ладошки к ноге. — Я просто подвернула её. Больно, но нужно лишь немного надавить, вправить обратно… и всё будет славно. Всё будет славно, всё будет… И, содрогнувшись вновь, она медленно сняла с лодыжки позолоченный браслет, нерешительно взяв его в зубы, и, зажмурившись… резко надавила. Боль ослепила вновь яркой, пронзительной вспышкой; стиснув в зубах свой браслет, девочка едва не перекусила его пополам. Прошло мгновение, другое, третье; вопли снаружи не утихали, но сейчас она чувствовала… чувствовала, как боль уходит. Слепящей, до слёз пронзительной судороге приходило на смену лишь ноющее раздражение. Она поднялась, зашипев с непривычки, но теперь… Она всё-таки смогла подняться — и даже сделать шаг. Это было больно, мучительно больно, но… она смогла это сделать. Ещё шаг, ещё один… она поёжилась от странного чувства, охватившего всё её тело. Странное чувство… родства, чьего-то присутствия — неподалёку отсюда. Друг, кто-то, кто мог помочь? Она не понимала. Лишь чувствовала. — Там внизу кто-то есть! — неожиданно гаркнул кто-то наверху, из окна, откуда она спрыгнула вниз. Не оборачиваясь даже, девочка ринулась в сторону, откуда доносился этот немой зов, прихрамывая и судорожно дыша. Словно крыса под полом, она пряталась в тенях; задерживала дыхание, прильнув к горячим стенам подожжённых домов, когда отряды пикинеров проходили мимо, всеми силами стараясь не кричать, когда холодные ладони ожившего мрака пытались разорвать её кожу, пытались заползти внутрь неё. Она хромала вперёд, к тому, от кого чувствовала пульсацию жизни, уже не волнуясь о том, чтобы на её юбке не осталось пятен. Она и так вся в крови… Босиком шлёпая по залитой кармином и углями брусчатке, маленькая цыганка, сама того не ведая, обнаружила себя на ступеньках дома войта. Дверь узкого, но высокого дома была сорвана с петель, по ступенькам медленно сочилась кровь. Она сглотнула, сделав шажок назад. Она чувствовала странный зов — негромкое, но настойчивое, ввинчивающееся в стиснутую в огненных тисках голову, ощущение родства. Там… находился кто-то, кто должен был быть другом. Ведь… так? Оклик за её спиной оборвал все сомнения. Пулей взбежав по ступенькам, она ринулась вперёд по коридору, перешагнув через неподвижное тело светловолосого клерка, уставившегося в потолок стеклянным, неподвижным взглядом. Оклеенные тонкой бумагой стены пестрели багряными каплями, когда она, следуя зову, юркнула в приоткрытую дверь… и оцепенела. Вероятно, эта комната была канцелярией войта; деревянные шкафы со стеклянными створками были заполнены папками и стопками листов — таких же, что сейчас валялись по всему полу. Её взгляд лихорадочно прыгал — то на пришпиленное к стене пикой тело тучного, лысого мужчины с застывшей навеки маской непонимания и какой-то детской обиды, на неподвижное тело знакомого невысокого мужчины, всё ещё дёргавшегося на покрове из исписанной, залитой его кровью бумаги. — Б-баро? — хрипло, недоверчиво прошептала девочка, обхватив плечи ладонями, в ужасе уставившись на скованное предсмертными судорогами тело цыгана, её прала. Она увидела, как его бесконечно чёрные глаза затравленно устремились к ней; кровавая пена на губах не позволяла промолвить и слова, но она с необычайной чёткостью осознала, что тот пытался сказать. «Беги, фрала». — А это ещё что за зараза?! Она почувствовала, как кто-то схватил её за загривок, бесцеремонно попытавшись приподнять. Девочка не ожидала истошного, истеричного визга, вырвавшегося из её глотки; визга, от которого с жалобным звоном разбились стекла в окнах и дверцах шкафа, от которого треснула и потекла чернильница, запачкав очередной, так никогда и не подписанный приказ… Её выпустили, выругавшись сквозь зубы, но прежде чем она успела убежать, чей-то кулак в тяжёлой латной перчатке бесцеремонно ударил её в висок. Цыганка беззвучно рухнула, как тряпичная кукла. — Очередная бродячая псина, — сплюнул, потирая правое ухо, мужчина, вышедший из-за её спины. С трудом перевернувшись набок и щурясь от боли, девочка подняла наверх мутный, расфокусированный взгляд. Тот, что ударил её, был угрожающе высокий, широкоплечий мужчина с кожей, напоминавшей снег или молоко. Облачённый в доспехи он, совсем как пан Линевич, держал в своей руке саблю, молча разглядывая её сверху вниз со странным, необъяснимым выражением. В её груди что-то потянуло, дыхание спёрло от ужаса. Это чувство, странное ощущение родства, к которому её притянуло точно мотылька на огонь… оно исходило от этого человека. Человека, в предплечье которого находился окровавленный, переливающийся пронзительно голубым светом хрустальный осколок. — Кончай её уже, — негромко прошипел тот, что попытался её схватить, с раздражением и непониманием уставившись на перепачканную в крови ладонь, которой он потирал ухо. — И так слишком долго тут пробыли. Сомнение… «Так надо». Не время колебаться. «Они на войне». Но это чувство... «Лишь показалось». — Н-нет! — сдавленно всхлипнула она, попытавшись отползти, прижаться спиной к стенке. — П-пожалуйста, не н-надо! — Чего ты мешкаешь? — недовольно гаркнул тот, другой, угрожающе хрустнув затекшей шеей. Он… должен был стать другом. Почему? За что? Неужели он не чувствовал? Эти слова, эти мысли в её голове не принадлежали ей самой. Нет, он чувствует. Он его подавил. Она была лишь помехой. На него смотрели, он не мог ударить в грязь лицом. Он занёс над головой клинок. Девочка смотрела на него снизу вверх слезящимися глазами, с непониманием и болью… Она не ожидала подобного от того, кто должен был помочь, защитить, кого вся её сущность звала вторым, потерянным кусочком. А затем время, дрогнув на миг сотрясшей его волной шока, застыло. Даже стекающие по поверхности столика чернила остановились на половине пути. Искры неподвижно зависли в воздухе, как и сабля, которая должна была опуститься на её тело. Маленькая цыганка непонимающе сморгнула скопившуюся в уголках глаз влагу, медленно заозиравшись по сторонам. Плавные шаги за её спиной казались грохотом барабанов в ужасающей тишине, в которую она оказалась погружена. — Ох, ну и ну… Какая драма, право слово! Женский голос. Неизвестный, и в то же время одуряюще знакомый; девочка резко обернулась, тут же завопив от ужаса: прямо за её спиной, с интересом разглядывая бледного мужчину, занёсшего над головой саблю, уже готовую пронзить щуплое тельце девочки, стояла… стояло… она не была уверена, что этому могло быть описание. Она помнила рассказы о холодных мертвецах, помнила о сказочном народе, помнила о людях-волках, но это… Женская фигура, объятая клубящейся, чернильной тьмой, облекающей её силуэт на манер живого плаща; белая, с синевой кожа, на которой проступали очертания созвездий, за исключением плаща ожившего мрака была совершенно нагой. На голове, проступив сквозь длинные, отливающие лунным серебром волосы, находилась пара небольших, чёрных рожек; гибкий хвост с острым кончиком подрагивал за её ногами, а глаза были подобны двум большим сапфирам. Глаза… такие же, что были у незримого чудовища, пытавшегося утянуть её на дно. — И не подумаешь, что в одной из инкарнаций тебя прикончила твоя же половинка! — заливисто, практически радостно рассмеялась женщина, склонив увенчанную небольшими рожками и какой-то серебристой короной голову, чуть царапнув матовым, обсидиановым ногтем щёку мужчины. — А тебе редко везло в цепочке перерождений, девочка? Она не ответила; попросту не смогла. Лишь, исступлённо дрожа, пыталась вымолвить хоть слово, спросить, понять. Женщина, удостоив её наконец взглядом, с раздражённым вздохом наклонилась, чуть согнувшись и с кислой уже усмешкой окинув дрожащую цыганку. — Я даже не буду тебя спрашивать. Всё равно это бессмысленно, — мрачно пробормотала она, протягивая руку. Девочка всхлипнула, попыталась отползти назад — но безуспешно. Ладонь ужасающего в своей красоте существа нащупала что-то, погруженное в её тело, и с силой потянула на себя. Боль, которую она испытала в этот момент, нельзя было сравнить ни с чем — кто-то словно яростно пытался вырвать сердце из её груди, прямо сквозь кожу и рёбра. Девочка закричала вновь — дико, нечеловечески… рухнув на залитый кровью пол, маленькая цыганка попыталась вяло сопротивляться, отпихнуть женщину от себя; но та, спустя несколько секунд борьбы, со злым шипением сама выпустила нечто из рук. — Это шутка такая? — низко прорычала женщина, яростно дёрнув чёрным хвостом и сделав шажок назад. — Слишком нестабильно, даже теперь? Да будь ты проклята! Девочка рвано, судорожно дышала, обхватив руками грудь. Пальцы нащупали нечто, что-то гладкое и немного влажное… её взгляд опустился вниз, и она, сквозь алое марево пульсирующей боли отрешённо подметила переливающееся жидкое серебро, испачкавшее её ладони. — Плевать, — женщина со свистом втянула воздух, высокомерно приподняв подбородок и расправив плечи. — Я не сдамся так легко. С кривоватой, хищной усмешкой она отступила чуть назад и медленно, лениво подняв ладонь в воздух, щёлкнула пальцами. Девочка непонимающе моргнула, вздрогнув, когда по ушам ударили возобновившиеся звуки. Чернила вновь потекли по столику, крики, треск пламени… Она поняла. Содрогнувшись, девочка резко, дрожа от ужаса и боли обернулась; именно в этот самый момент клинок сабли пронзил её грудь, перерубив сердце, практически отделив аорту. —…что же он сделал с нами… из нас… — тихонько промурлыкал низкий, бархатный женский голос, чем-то напоминавший голос мамы, когда сознание медленно затухало, лишаясь красок и звуков, покидая обмякшее тело маленькой цыганки. Могилёв горел. Какая поразительная тишина.

Европолис, бар Succubus Громила, удивлённо заморгав и в кои-то веки обнаружив маячившего прямо перед его глазами мага, как-то подозрительно сощурился — и лишь, услышав уж как в третий раз произнесённый пароль, со вздохом отошел в сторону, позволив Джонатану пройти вперед. С каждым его шагом музыка становилась всё громче, уши молили о пощаде всё отчаяннее — пока, наконец, он не вошел в озарённое непрестанно мигающим багровым цветом помещение, сдвинув с пути парочку пошатывающихся пьянчуг. Здесь, по-настоящему, приходилось пробивать себе дорогу с боем и угрозами — настолько людно, тесно и душно тут было. Снаружи — поражающее в своей исключительности злачное местечко, которое внутри оказалось забито посетителями, точно чья-то мать из обидной шутки мужскими половыми органами. Моргающий алый свет, из-за которого картинка в мозгу воспринималась будто скверное слайдшоу, запахи чужих тел, преимущественно неприятные, одуряюще громкая музыка — всё это давило, сминало, взывало к нему — требуя присоединиться, стать очередным телом на танцполе. Однако же… Кое-чья крупная — или, как говорится, «ширококостная» тушка, каким-то необъяснимым образом умудрившаяся в этой давке занять свободный столик в укромном уголке, явно кого-то ожидала, игнорируя этот призыв. Впрочем, похоже, весьма и весьма наслаждаясь музыкой, которой ухмыляющийся Харви кивал в такт головой.

Beautiful little things: вторая часть Бармен искоса изогнул бровь, слегка наклонив бутылку и косясь на неё с немым вопросом в глазах. Мужчина, который выглядел живым воплощением всех барменов мира, явно вопрошал её, уверена ли она в своих выборах в жизни. Самыми примечательными чертами в его внешности она тогда запомнила воистину роскошную рыжую бороду — даже учитывая, что волосы у него были тёмно-каштановыми — и болотного оттенка глаза. Отчего-то он показался ей настоящей ведьмой: легко и без затруднений представлялось, как этот же мужчина, буднично занимавшийся смешиванием алкоголя и коктейлей, мог смешивать и алхимические зелья в большущем чугунном котле. Руки — крепкие, грубые руки человека работящего, пестрили сетью шрамов и красноватых пятен, в особенности на костяшках. На её памяти, ему приходилось вышвыривать перебравших посетителей не раз и не два, так что… соответствующие следы были закономерны. После уверенного кивка — и что уж там, лукавой улыбки, ибо этот мужчина ей уже давно нравился — девушка в чёрном, с глубоким декольте, платье томно полуприкрыла глаза, наблюдая, как бармен плеснул в её стакан игристую золотистую жидкость и щипцами положил туда пару кубиков льда. Прохладное гранёное стекло словно двигалось под её пальцами, когда она небрежно поправила покоившееся в ложбинке груди драгоценное колье и залпом выпила содержимое; огненная вода обожгла горло так, что из светло-голубых глаз девушки искры посыпались, а по вмиг обмякшему телу разлилось покалывающее бледную кожу тепло. Она тихонько засмеялась, изящно подперев потяжелевшую головку ладонью. — Как тянется вечер, Дмитрий? — её акцент при попытке произнести его имя был попросту поразительным, но её это не тревожило. Она знала, что её голос даже с самым нелепым акцентом казался красивым и мягким, казался настолько страстным, что порой… хех… ей достаточно было оголить немного кожи и промурлыкать на чье-либо ухо какой-нибудь пустячок, дабы несчастному — или же счастливчику? — пришлось срочно искать помощь с… затруднениями. То, что она по праву могла считаться одной из самых красивых женщин Нью-Йорка, ситуации для бедняг определённо не улучшало. Ох, она любила смущённые лица даже совсем, на первый взгляд, непробиваемых, когда она с лукавой улыбкой предлагала им свою помощь. Даже самые прожжённые капо вскоре сдавались под её напором — и что очаровательнее, поделать с этим они ничего не могли. Вредить консильери своего босса? Она улыбнулась, заправив за ухо тёмную прядь густых, блестящих волос. Хорошая шутка. Впрочем, когда босс выразил своё неудовольствие в более чем явной форме, она тут перестала мучить бедолаг, довольная самим фактом такой реакции. Дмитрий насмешливо усмехнулся, протирая промытый стакан, который она опустошила залпом. — Помимо того, что почти все мои клиенты вместо того, чтобы топить печали в алкоголе, пялятся на тебя? Не очень, соловей. Она поморщилась, как бы невзначай оборачиваясь и окидывая зал томным взглядом. — Не то чтобы у тебя их сейчас было много, дорогой. Поэтому я и люблю посещать твоё заведение, знаешь ли. Члены семьи никогда не бывали в подобных заведениях, к добру или к худу. Она же? После насыщенного подкупами дня ей действительно хотелось сделать глоток пропахшего сигарами и одеколоном воздуха, побыть немного… чем-то меньшим, нежели косвенный член Семьи. Или, может статься, даже чем-то большим? В самом деле, точка перспективы всегда была решающим в этом вопросе. К тому же, каждый мог подтвердить её слова — платье ей шло больше костюма-тройки. В особенности чулки. В целом… посетителей в этом районе, в это время суток и не должно было быть много. Сам Дмитрий в ответ на это закатил глаза. — Именно. Те немногие, что есть, пялятся на тебя, соловушка. Она моргнула; не прошло и секунды, как ярко-красные губы изогнулись в хитрой улыбке, а в глазах затаился нехороший блеск. — Действительно?.. Медленно, она поднялась со своего места за барной стойкой, небрежно поправив накидку на бледных плечах, ничуть не скрывавшую декольте; взгляды тех поздних пташек, что внаглую разглядывали её со смесью тоски и желания, загорелись с новой силой. Дмитрий же нахмурился, с подозрительным прищуром окинув свою постоянную посетительницу. — Что это вы задумали, мисс адвокат? Она улыбнулась, поигрывая своим колье. Может, сейчас в ней говорил алкоголь, а не здравый смысл, который нередко тихонько высказывал желание просто посидеть в тишине, но... она не просто так нарядилась в этот вечер, верно? — Работает ли ещё твой музыкальный автомат, Дмитрий? — промурлыкала она, прошествовав к бильярдному столику и фамильярно устроившись на нём, закинув ногу на ногу и с усмешкой оглядев восторженные взгляды своей новой публики. Парочка мужчин в фетровых шляпах тут же принялась пожирать глазами тот участок бедра, где капроновый чулок не прикрывал кожу. — Этот соловей пожелала спеть. Спустя час она, улыбаясь куда-то в пустоту, неспешно шагала по ночным улочкам Нью-Йорка. Звук её туфель на тонкой шпильке гулким эхом отзывался в ночной тиши, рассеиваемой лишь раздающимися где-то в отдалении голосами за светящимися окнами домов, напоминавших глаза Аргуса; молодая женщина, обременённая лишь небольшим, блестящим кошельком со вздохом потерла обнажённые плечи, в очередной раз пожалев, что в своем стремлении привлечь мужское внимание не облачилась во что-то более теплое для настолько поздней осени. В мыслях проклиная то, что она неблагоразумно отказалась от предложения Дмитрия проводить её до дома — в компании привлекательного мужчины остаток ночи прошел бы куда приятнее — она со вздохом прикрыла веки с темными ресницами, когда по вялому после алкоголя телу растеклось ледяное чувство чего-то нехорошего. Не нужно было быть трезвой, чтобы понять. Кто-то шёл за ней по пятам. Из её груди вырвался раздражённый вздох, который едва её не выдал; нарочито медленно поправив свою, дабы скрыть волнение, она решила не менять своего маршрута — на случай, если неизвестный преследователь знал о том, где она жила. Нужно было следовать легенде... покамест. Её апартаменты находились неподалёку, в небольшом переулке за булочной на перекрестке; владельцем был старый друг Семьи, и не задержись она так поздно, она могла бы просто юркнуть в помещение и попросить его позволить ей выйти через черный ход. Лишний раз проклиная свою неосмотрительность, она с обречённостью висельника шагнула в переулок с её апартаментами. Уже на ступеньках блестящий прямоугольный кошелек выскользнул из тонких, изящных пальцев, шлёпнувшись в пыль. — Ох, боже, — она с усталым вздохом расправила плечи, возводя очи горе, и элегантно наклонилась, дабы поднять его, — какая же я неуклюжая... То, что произошло дальше, заняло не более трех секунд. Она услышала звук стремительных шагов за своей спиной. Её ладонь змеей скользнула в поднятый кошелек, извлекая на свет блестящий черный револьвер. Ступеньки под её ногами начали темнеть, покрываться спиральными завихрениями воплощённой темноты, обхватывающей ступни. Она резко развернулась, наставив дуло на мужчину, чей силуэт был сокрыт в темноте. Секундная задержка; это мог быть кто-то из семьи, кто знакомый... но когда он остановился, немедленно потянувшись к своему поясу, она выстрелила не раздумывая. С глухим звуком, почти, почти заглушившим грохот от выстрела, тело рухнуло на грязный пол переулка, подняв целый вихрь угольно-чёрных лепестков; с негромким, немного печальным хрустом фигура начала раскалываться на осколки, которые будто облепили мужчину на манер чёрной скорлупы. Тихие шепотки на периферии сознания, незримые руки, ощупывающие каждый дюйм её кожи, неслышимый, незнакомый смех... хрипло выдохнув облачко пара, она поднялась, и на пошатывающихся ногах ринулась внутрь своих апартаментов, на бегу сбросив дорогие туфли и отшвырнув накидку в сторону гостиной. Взлетев по ступенькам на второй этаж, она схватила трубку покоившегося на комоде телефона, лихорадочно набирая номер. Длинные гудки... возможность перевести дыхание и наконец сосредоточиться. — Да, контора «Габриэль и сыновья» вас слуша... — с ленцой начал знакомый ей голос. — Джимми, кончай с этим дерьмом, — отрезала она, нахмурившись и пытаясь успокоить кипящий рассудок. Джимми, поперхнувшись собственными словами, прочистил горло. — Прошу прощения, леди. Вас связать с боссом? Она навострила ушки, на миг даже забыв о трупе на её пороге. — Он вернулся? Всё... ведь в порядке, верно? — с облегчённым вздохом спросила она, и не нуждаясь в ответе как таковом. Если бы с ним что-то случилось, она бы почувствовала. Странно, что она никогда не задавалась вопросом, откуда у неё вообще возникло подобное ощущение. — О, да, всё пошло как по маслу! Хорошо, что вы посоветовали взять с собой побольше людей, ублюдки устроили на нас заса... — Да, к слову, об этом... — быстро проговорила она, прикусив нижнюю губу, с опаской обернувшись через плечо в сторону лестницы, будто опасаясь, что мужчина с пулей в черепе может подняться и напасть на неё со спины. — У меня возникли... небольшие затруднения. Мог бы ты прислать кого-нибудь, Джимми? — А? Что случилось? — встрепенулся по ту сторону телефонного провода мужчина. Она услышала пронзительный скрип отодвигаемого стула, и нервно хихикнула. Старина Джимми уже морально готов лететь ей на выручку; это было очаровательно, по её мнению. — О, ничего ужасного. Лишь... у меня на пороге возник мертвец, и мне нужна небольшая помощь. Когда прибыл чистильщик, она успела переодеться во что-то более подобающее — в брючный костюм, если быть точной. Поправляя ярко-красный, в тон её помаде, галстук, молодая женщина уже спокойно ожидала, пока знакомый седовласый мужчина не выберется из подъехавшего чёрного автомобиля, с ленцой разглядывая пляшущие на кирпичных стенах узоры звёздного неба, переливающихся, завораживающих. Когда мужчина в длинном пальто, фетровой шляпе и с сигаретой в зубах прихрамывая подошел к ней, разглядывая неподвижное тело за её спиной, взгляд у него просто воплощал усталость. — Тяжелая ночка, Карл? — с неуверенным смехом спросила женщина, склонив голову набок. Тот угрюмо кивнул, царапнув кончиком пальца длинный, тянущийся от крыла носа до челюсти шрам и проследив, как один из его подчиненных трусцой подбежал к телу. — Да. А ты и не думаешь сделать её попроще, как я погляжу? Она виновато пожала плечами. С Карлом у неё всегда были неплохие отношения, и временами ей казалось, что тот немного считает её своей дочкой, но будем честны — проблем из-за неё у старика было немало. — Не люблю, когда меня за мной следуют хвостом. — Н-да? — он криво усмехнулся, вытащив сигарету и запрокинув голову, чтобы дыхнуть облачко дыма в небеса. — Слышал обратное. Последовав его примеру, она подняла взгляд к небесам, подметив, что глаза в эту ночь поистине чудесные. Большие, переливающиеся на фоне непроглядной тьмы и словно сотканные из мерцающей сине-зелёной дымки северного сияния, мириады глаз уставились на них с небесной тверди. Какими... мелкими и незначительными они казались этим глазам, подумалось женщине. Не более чем насекомые в своих ульях из кирпичных и бетонных зданий. Завораживающе. — Что там с жмуром, Джеки? — резко рявкнул Карл, не отрывая взгляда от уставившихся на него глаз. — Готов, сэр! — тут же отозвался паренёк, обшаривая карманы пальто неподвижного тела и извлекая на тусклый свет фар их автомобиля небольшую пачку с документами. — Похоже... похоже, что из Луккезе? Карл тихонько выругался сквозь зубы. — Прелестно. Лишь этого и не хватало, — уронив сигарету и придавив её носком ботинка, он с мрачной физиономией кивнул виновато замявшейся женщине на автомобиль. — Садись, босс наверняка захочет об этом услышать. Он пригладил прядь её волос, едва не зацепившись за тонкую серебристую корону, венчавшую её голову. Поморщившись от резкой, ноющей боли где-то внутри её черепа, она со вздохом послушно направилась к машине. Алкоголь, так до конца и не выветрившись, лишь усиливал и без того пронзительную мигрень. — Подкинули вы кэпу неприятностей, а, мисс? — весело присвистнул Люк, полный водитель с густыми вьющимися волосами, насмешливо взглянув на неё через зеркало обратного вида, когда женщина устроилась на пассажирском сидении кадиллака. Она с обреченным смешком возвела очи горе. — Мне нравится думать, что помощи от меня поболее вреда, — промурлыкала она, подмигнув усмехнувшемуся водителю и разглядывая, как дёрнулась картинка за окном автомобиля. Здания, облечённые в ту же вихрящуюся темноту, и пронзительно-синие окна с мерцающими за ними белыми всполохами, вгрызающиеся в черепную коробку шепотки, становившиеся лишь ощутимее... Она стиснула зубы, всё ещё поддерживая раскованную улыбку. Может, в костюме она выглядела куда менее женственно, однако её природного шарма вполне хватало за глаза — просто приходилось приложить чуть больше усилий. Глаза... Глаза. Ожидание действовало на нервы. Постукивая ноготком по гладкой столешнице, она сделала небольшой глоток густой чернильной массы, булькавшей в её чашке из-под кофе. От горького запаха слёзы на глаза наворачивались, от вкуса язык словно начинал плавиться, но молодая женщина стойко отпивала из своей чашки в надежде успокоить шалящие нервишки. В данный конкретный момент, сидя за столиком близ лестницы, ведущей в кабинет её лучшего — и единственного, если быть откровенной до самого конца — друга, который также являлся боссом этой Семьи, она нервно теребила между изящных пальцев бархатистую ткань её галстука. Она не могла просто взять и ворваться в его кабинет — то было признаком дурного тона даже для консильери, к тому же... Его подручный, немногословная, серьёзная женщина средних лет, зажимая кровоточащее предплечье, негромко объяснила, что сейчас там был доктор. Неприятное чувство чего-то нехорошего, совсем как час назад, тогда на улице, вновь хлынуло липкой, омерзительной волной, но на сей раз оно было сильнее. Страшнее. В воздухе пахло лимоном, корицей, кровью и порохом; в какой-то момент она попыталась, от нечего делать, заговорить с одним из членов Семьи, но они с настораживающей опаской избегали даже её взгляда, на ходу придумывала отговорки и отмазки. Кому-то требовалось срочно проверить арсенал, кто-то именно сейчас должен был связаться со связным... она не роптала, прекрасно понимая, что ночка у ребят выдалась той ещё, но горький ком страха, обиды и одиночества всё увеличивался и увеличивался с каждой пройденной минутой, словно снежный вал. Она слишком привыкла ко вниманию для того, чтобы стойко сносить безразличие. Может быть, она слишком задрала нос, стала слишком высокомерной, но... почему все они начали её избегать? Оставалось лишь... ждать. Она ждала. Светлое дерево, из которого была почти вся мебель, начало медленно трескаться; из его трещин медленно, с ленцой вытягивались серебристые стебли с листочками, прожилки на которых были заполнены чернильной темнотой. Она царапнула листочек, проросший из стебля в столешнице, ногтем. Она ждала. Огни за окном — особняк семьи находился на возвышенности, открывая вид на ночной Нью-Йорк — сменилась видом чего-то иного. Не было огней, не было даже глаз, наблюдавших за ними с небес; была лишь луна. Бледный, пульсирующий лунный диск, оставляющий в чернильной тьме серебристые подтёки, то багровеющий, то темнеющий до тех пор, пока не осталась лишь тьма, мгновение спустя вспыхивающая ослепительно ярким светом, от которого слезились глаза. Она поспешно отвела взгляд. Она ждала. Узоры — на коврах, на вазах, на листьях серебра — начали менять свою форму некогда правильные, вблизи напоминавшие точки созвездий или неявные силуэты раскрытых глаз они искажались и размывались, закручиваясь во что-то подрагивающее и пульсирующее, в некую спираль. В груди тяжело, упруго растекалось волной ноющей, острой боли, её пальцы стиснули столешницу... С ним что-то случилось. — Что? Куда ты!.. — начала было Элизабет, нахмурившись и поднявшись было, когда консильери её босса резко поднялась со своего места и пулей взметнулась по лестнице. — Сиди на своём месте! — хрипло прошипела та, обернувшись и буквально пригвоздив её к месту испепеляющим взглядом. Элизабет безропотно плюхнулась обратно, провожая молодую женщину опешившим взглядом. Прежде та не вела себя так... бессмысленно и грубо. Возможно, было бы гораздо разумнее позвать Элизабет с собой, но это казалось плохой, очень плохой идеей. Это было личным. Взлетев по ступенькам, она очутилась перед массивной двустворчатой дверью. Некогда красное дерево превратилось в сплошной, вихрящийся узор непрерывно вращающейся галактики, с ярким, бесформенным центром, окружённым двумя закручивающимися хвостами. Спираль. Она распахнула дверь, не промедлив и секунды. Но едва её нога в элегантной лакированной туфле ступила на ковер его кабинета, она остановилась, как громом поражённая. Незнакомая женщина, тихонько напевавшая что-то себе под нос, склонилась над креслом, в котором сидел, не шевелясь, её друг. Что-то было... не так. Её не должно было быть тут. Её... но кого из них? Она, или эта женщина? Заметив, что они более не были одни в кабинете, та женщина элегантно выпрямилась, с улыбкой взглянув в глаза застывшей в проходе консильери. Её глаза были похожи на два сияющих драгоценных камня, волосы ниспадали серебристым каскадом, облачение... ...она видела всё это. Не сейчас, не в прошлом, но когда-то... прикусив до боли губу, она дерзко расправила плечи. — Я не знаю, кто ты, — в лоб сказала она, нахмурившись и с неприкрытой враждебностью разглядывая незваную гостью. Женщина тихо, мягко рассмеялась, покачав увенчанной тонкой серебристой короной головой. — Лжешь, девочка. И себе, и богам лжешь. Та сделала шаг навстречу ей, обойдя письменный стол и невольно позволив взглянуть на босса, над которым прежде склонилась. В этот самый момент кто-то словно выкачал весь воздух из её лёгких: он... В его груди, погружённый наполовину, торчал окровавленный осколок то ль стекла, то ль хрусталя. Обескровленные губы что-то шептали, не издавая и звука, взгляд лихорадочно прыгал с той женщины на её саму, залитая кровью грудь тяжело, рвано вздымалась, будто он сражался за каждый вдох. Она не услышала, как из её глотки вырвался взбешённый, яростный вой. Что-то внутри её черепа с хрустом треснуло, когда по опалённому яростью мозгу хлынула волна прохлады, а оплетающие голову и волосы стебли с переливчатой трелью дрогнули; скорее инстинктивно, нежели по собственной воле, она выставила вперед сжатую в кулак ладонь, и с хриплым вздохом её разжала. Женщина даже не вздрогнула, когда её платье опалило в ту же секунду вспыхнувшее марево рыжего пламени, лизнувшего ткань и кожу. Ладони, бледные и тонкие, начали стремительно темнеть, некогда прекрасное платье было опалено, уничтожено... женщина тихонько рассмеялась, смежив веки и запрокинув голову; из-за её спины лениво выскользнул гибкий, подвижный хвост с острым кончиком. Она отшатнулась, вздрагивая от удивления и шока. Концентрация была нарушена; небрежно расправив плечи, та женщина стряхнула с себя пламя, отмахнувшись, словно от докучливого насекомого. — Ты всё усложняешь, — скучающе бросила женщина, плавным, скользящим шагом приблизившись к застывшей на своем месте, с любопытством её разглядывая. На её губах расцвела хищная усмешка. — Непривычно видеть тебя более... зрелой. Дымчато-чёрная ладонь, каждый палец которой заканчивался острым когтем, издевательски скользнула по её бедру, очерчивая линию до талии и груди, заметной даже под рубашкой с галстуком. Во рту всё пересохло; она стиснула зубы, подавив в зародыше порыв заорать от боли, когда эта же ладонь обхватила что-то, попытавшись это выдернуть. Тело сковало парализующей болью, она могла лишь смотреть с каким-то детским упрямством на лицо женщины, пытающейся выдернуть что-то незримое, что-то пронзительно, щемяще болезненное. Губы на красивом, женственном лице скривились в раздосадованную гримасу. — Всё ещё нестабильно? Ну полно же... — П-прекрати, — сквозь зубы процедила она той, взглядом нашарив, до чего же именно та дотрагивалась. Осколок — такой же, что был теперь в груди прерывисто дышавшего босса, друга, более чем друга. — Ты... не имеешь права... Женщина подняла на неё странный взгляд. — Не имею? В таком случае ты тоже. Мы ведь — одно. Та резко, со всей силы надавила; осколок с хрустом погрузился в её грудную клетку, и она уже не смогла сдержать вопля, рухнув на колени и обхватив голову, взорвавшуюся целым калейдоскопом яркой, пронзительной, ослепляющей боли, чувствуя, как тонкая серебристая полоса под её пальцами начала расти, начала оплетать горло, ползти по запястьям и предплечьям... — Пожалуй, наблюдается прогресс, — флегматично заметила женщина, разглядывая серебряные разводы на матовой, обсидиановой ладони. Глядя на неё снизу вверх и жмурясь, дрожа от сковывающей агонии, она приметила... нечто. Нечто, сияющее в груди самой женщины, словно настоящая звезда. — По крайней мере, ты пытаешься его защищать. Так и до желания отомстить недалеко, что нам и требуется... помимо прочего. — Катись в ад, — сквозь зубы прошипела она. Женщина вновь взглянула на неё, улыбнувшись на этот раз. Странной, непривычной на столь красивом лице улыбкой; с весельем, грустью, ненавистью... и какой-то щемящей тоской и обречённостью. Эта улыбка и её слова были последним, что она запомнила, прежде чем провалиться в беспамятство. — Уже там была.

Европолис, близ бара Succubus   ...проблема выяснилась тут же.   Вышибала просто... продолжал зорко пялиться в пространство, совершенно не обращая внимания на Джонатана. Что пошло не так, по всей видимости - возможно, этот субъект оказался настолько подвержен его улучшенному отводу глаз, что теперь не замечал его даже когда тот активно пытался привлечь к себе внимание.   Ну просто изумительно.

Европолис, близ клуба Succubus Шаг, ещё один. Эта лестница начинала казаться бесконечной, даже учитывая отчаянный скрип ржавого железа, из которого и были тамошние ступеньки. С каждым шагом его сердце ухало куда-то в область желудка — Джонатан всё никак не мог избавиться от гадкого ощущения, что его нога в один прекрасный момент попросту провалится сквозь одну из этих проклятых ступенек. Тяжелые кроссовки в этом вопросе не помогали ни на йоту, как не помогал и прущий от подожжённого мусорного бака запах жареной плоти. Рот мужчины, который нормально не ел довольно-таки долгое время, предательски наполнился слюной; впрочем, вряд ли он отчаялся настолько. Задумавшись над проблемой возмущённо заурчавшего желудка, он едва не навернулся, когда перила, на которые он полагался излишне яро, с жалобным скрипом отломились и рухнули вниз, с грохотом приземлившись аккурат рядом с баком. В самый последний момент он успел отскочить от края разверзнувшейся высоты, прильнув спиной к кирпичной кладке пристройки, втянув затхлый, пахнущий мясом воздух сквозь зубы. Свернуть шею, говорите? Пацаны, он в этом шарит. Каким-то чудом, не иначе, но запыхавшийся Джонатан обнаружил себя на верхнем «ярусе» тыльной стороны здания, аккурат перед входом в бар, представ перед уставившимся в пустоту вышибалой, из-за спины которого доносилась музыка настолько громкая, что Мейерсу наверняка придется орать просто чтобы его услышали. Подняв взгляд на мужчину, бывший убийца быстро оценил его от нуля до того ходячего танка, насколько он был напичкан кибернетикой — чаша весов склонялась скорее в пользу танка, чем нуля. Старое, неповоротливое железо древней модели, отличавшееся тем, что если удар попадёт — что уже было бы особенно, с учетом его громоздкости — то кости собирать потом придется долго. Руки, ноги, и бугрящаяся подкожная броня определённо подпольного места рождения — этого уже было достаточно, чтобы в его списке чувак классифицировался как «киберфрик». Можно было пошутить про то, что член у того наверняка тоже железный — перекомпенсацией несло за версту. Что характернее... на него вообще не обращали внимания. Словно Джонатан и вовсе не существовал, был пустым местом. Будь этот шкаф поменьше габаритами, можно было бы... шмыгнуть мимо, наверное. Но в данный момент тот занимал буквально всё пространство прохода, и двигаться явно пока не намеревался.

Beautiful little things: первая часть Она не могла удержаться от зевка. Облокотившись на перила платформы Верхнего города, девушка в куртке со светящимися бирюзовыми полосами захлопнула челюсть, соединившуюся с металлическим «клац», и поправила запутавшиеся в ушном имплантате волосы. Глаза, сияющие в озарённой неоновыми вывесками полутьме пронзительной синевой, лениво разглядывали обстановку ведущейся чуть ниже стройки. На деле, весь этот город был одной огромной стройкой. Куда бы ни падал глаз, всюду можно было разглядеть строившиеся здания, по лесам которых шустро ползали металлические пауки — дроиды, занимающиеся проводкой и обшивкой уже возведённых строений. По некоторым из соседних зданий катались на магнитных рельсах более массивные автоматоны, перевозившие блоки синтмрамора с основания до самой вершины. Ещё ниже, если свеситься с перил, можно было разглядеть строившуюся трассу монорельсов и исполинская магистраль. Девушка, лениво наблюдавшая за происходящим, прекрасно знала о структуре пролегающих под магистралью электромагнитных линий, которые синхронизировались с технологией автопилота и новейшего виртуального интеллекта, просчитывающего оптимальный маршрут с учётом других водителей; она знала о самозаживляющемся бетоне и его структуре, включавшей себя потребление текущей по трубам «пасты» — пасты, которую этот самый бетон использовал для затягивания даже незаметных органическому человеческому глазу трещин. Для этого пришлось подвести и настроить нейронную сеть, конечно же — было бы грустно, если колония органического бетона, которой наскучила паста и которая начала пожирать органику, захватила город. Это было возможно, к слову. Что-то тихонько щёлкнуло и зашипело в правом предплечье. Она вздохнула, мысленно подавая запрос к своему DEUS’у и выводя на поверхность глазного имплантата данные лога. Всё верно: AIST ввёл очередную дозу «Нейропозина». Крошечная, ныне опустевшая органическая капсула после ввода её содержимого в кровоток теперь будет отправлена прямиком в желудок, где растворится и… далее по списку?.. Достаточно сложная конструкция для того, кто мог просто приобрести целый флакон и залить всё в спрятанные внутри кости баки с дозаторами, однако были затруднения с расположением внутри костей. Говорят, что скоро позволят покрывать весь скелет армированным слоем, и уж после такого скачка можно и без капсул... наверное. Может, когда нибудь человек вместо того, чтобы есть, сможет попросту подзарядить аккумуляторы от ближайшей розетки, и органическое тело не будет стоять ни на чьем пути. Будет славно. Она всё ещё ненавидела органические свои части. Глаза и уши, сердце, лёгкие и печень, кости и мышцы, подкожная броня, нейтрализатор токсинов и экстремальных температур, модуль ускоренной реакции, обе пары конечностей с улучшенными приводами и имплантированными иглами, даже модифицированная челюсть, которой она могла прокусить листья металла — всё это настолько сломало её организм, что без лошадиной дозы «Нейропозина» оно бы попросту её прикончило. Как там сказал её личный хирург? «Риск отторжения слишком высок, органика уже не справляется с заданным имплантами темпом. Ещё один — и, пропусти вы хоть одну дозу, вас уже не откачают». Ах, старина Валлиас. Говорит одно, но делает другое — может статься, он просто очень уж хотел увидеть, как в один прекрасный день она окочурится, хлеща кровью из всех отверстий. Она улыбнулась, с явным наслаждением потянувшись и чувствуя вместо тихого похрустывания костей мелодичные щелчки. На это действие — потягивание, то есть — она установила в DEUS быструю проверку систем. Её железо были кастомным, на базе новейших разработок на рынке имплантатов, и при появлении более новых версий она всегда проводила обновление — благо, средств у отца было достаточно. Она подавила волну отвращения и отвернулась, тихонько мурлыкая под нос ненавязчивую мелодию, не осознавая того, что она никогда её и не слышала. Это было чем-то в порядке вещей, чем-то естественным, чем-то… щемяще знакомым. Не так, как воспоминания об отце, более приятное, своё и родное. Девушка в светящейся куртке шмыгнула на лестничную клетку, освещаемую бледно-голубым светом неоновых ламп, изредка перепрыгивая через пару ступенек для того, чтобы услышать негромкие щелчки в кибернетических ногах. Когда-нибудь… Когда-нибудь она перепрыгнет через перила и услышит, как её новые ноги ломаются под весом её тела, те немногие органы, что остались органическими, превращаются в кровавую кашу, а те, что кибернетические — с жалобным скрипом сминаются и искрят, не распознавая произошедшее и пытаясь провести диагностику систем. В отличие от организма, которое при угрозе жизни не задаёт вопросов и лишь яростно сражается за собственное существование, кибернетика в таких случаях лишь непонимающе пищит. Она находила это милым. Спустившись ярусом ниже, девушка в светящейся куртке с улыбкой втянула кисловато-сладкий запах, витавший в воздухе, и неспешно зашагала по тропинке меж изумрудно-зелёных кустов. За переборкой, если чуть высунуться, можно было заметить крону исполинской секвойи, которую пересадили тут с какого-то участка Плеши, где зеленый цвет не был стерт из реальности. Ненадолго, впрочем. Уже на ходу, девушка посмотрела налево, с каким-то мечтательно-грустным вздохом разглядывая огромные неоновые баннеры над строившейся автострадой. Этот город… она трепетно, всей душой его любила когда-то. Высокие технологии, красивые люди с сияющими глазами и растительность, о этот дивный, новый мир… По груди разливалось тоскливое, щемящее чувство, которое она приняла за очередную фильтрацию кибернетических лёгких. Задержав на миг дыхание, девушка прикрыла глаза, мысленно подключив к ушному имплантату то, за что его могли принять издали незнакомые с рынком кибернетических улучшений люди — наушники, и через мастер-панель DEUS включила музыку. Ей предстояла длинная прогулка до дома; ну да ничего, скоро достроят эстакаду, и можно будет кататься на монорельсах. А пока следовало размять протезы. По пути она завернула за угол, и в переливающемся неоном вендорном автомате, что-то назойливо повторявшем даже сквозь заслон включенной ею музыки, купила банку с газировкой — в составе были люминесцентные составляющие, из-за которых жидкость мягко пульсировала иссиня-зелёным светом даже сквозь полупрозрачные стенки алюминиевой банки. Не для себя, пусть ей и нравился прохладный, мятный вкус — сама она предпочитала угольно, маслянисто-чёрную, с приторно-горьким вкусом жидкого света и темноты. Фотоны и протоны, законы вселенной, которые писались прячущимися в темноте, жидкость забурлила, зашипела, обжигая горло и въедаясь в плоть, разъедая… «не спи не спи не спи не спи не спи не спи не спи не спи не спи не спи не спи не спи не спи не спи не спи»… Какая же назойливая музыка в этом автомате, однако. Тихонько фыркнув что-то себе под нос, девушка отвернулась, без усилий смяв опустевшую банку с наномашинами и швырнув её в услужливо распахнувшийся отсек для мусора. Подбросив в воздух светящуюся банку и зашагав в противоположном направлении, с искрой удивления и удовольствия заметив, как узоры из созвездий и туманностей начали растекаться по доселе блестящим, идеально чистым панелям, которыми обили стены филиала корпорации. Ей нравилось, когда это происходило; это завораживало. Переливающиеся в кромешном ничто звезды, рождающиеся и умирающие во вспышках необъятных энергий, двигатель всего и ничего, всё это рассыпалось в пепел и небольшие пластиковые кораблики, спускаемые на воду. Она скользнула ладонью по созвездию Кассиопеи, проводя небольшой зигзаг от Сегина до Кафа, прежде чем с заливистым смехом юркнуть в дверь за углом. Та должна была вести в помещения фактории, насколько она помнила, но… Всегда можно было чуть сократить путь, правда ведь? Пусть даже пространство, вгрызающееся в неё разъяренным псом, и порвало чуток куртку во время этого прыжка. Отряхнувшись и пригладив слой оплавившейся синтплоти на предплечье, она силой мысли отключила музыку в имплантате и, стянув с плеч порванную куртку и швырнув её на услужливо подлетевшего дроида, насвистывая зашагала в сторону гостиной. Дорогостоящее красное дерево удивительно сочеталось с лужицей крови, растекающейся под телом отца, развалившегося в шикарном резном кресле с кривыми ножками и винной обивкой. Сидя спиной к огромному панорамному окну, за которым бы поистине завораживающий вид на верхний город, он тупо уставился в потолок пустыми глазницами с торчащими, медленно извивающимися на лице проводами, пытающимися нащупать разъемы извлечённых глазных протезов. В его виске торчало нечто, напоминающее окровавленный осколок хрустальный осколок; удивлённо присвистнув, девушка приблизилась к телу отца, критическим взором разглядывая его. Тяжелый, распахнутый на груди кроваво-красный халат, гладко выбритое лицо и седые волосы, которые он и не думал подкрашивать. Девушка криво усмехнулась: её отец был привлекательным по меркам многих женщин, более того — он был возмутительно богат. Любая женщина бы рухнула к его ногам, щёлкни он пальцем. Вместо этого он каждый вечер насиловал собственную дочь. Ком тяжелого, склизкого отвращения подкатил к горлу волной тошноты, по коже — тем участкам, что оставались органическими — пробежались холодные мурашки. Будь её воля — она бы полностью заменила своё тело на кибернетическое, оставив лишь мозг. Если бы не было этой мерзкой плоти, если бы оставался лишь стерильный, прохладный и чистый металл… Она заглянула в опустевшие глазницы человека, развалившегося в кресле, и не смогла сдержать удовлетворённой улыбки. Когда она подняла сияющие бирюзой глаза, город за окнами исчез, заполнившись бескрайней, чернильной пустотой и звёздами, слепящими, болезненно жгущими микросхемы её DEUS, бесконечно прекрасными… Быстро отвернувшись, она нащупала осколок в голове мертвого мужчины. Со скрипом — чавкающим, столь приятным звуку скрипом вращения в пробитой кости, она извлекла осколок из его виска, с деланным интересом разглядывая заполненные кровью узоры на поверхности. Она не чувствовала боли, когда острейшее лезвие вспороло синтплоть на её ладони, но чувствовала волнительное тепло стекавшей по хрустальному клинку крови. Так приятно… Так славно. Она не хотела, чтобы он умирал... но он заслужил смерть, даже самую мучительную. Девушка поджала губы, отворачиваясь и массируя висок рукой, свободной от обретённого клинка. Тот юноша, с которым она общалась несколько лет назад… Даже после того, как отец поручил стереть эти воспоминания из её мозга и заменить через DEUS на ложные, что-то всё равно пробивалось. Человек, который казался её второй половиной, не в том сопливо-романтическом смысле, но в смысле истинном. Они… могли беседовать, не проронив ни слова, кажется. Она чувствовала биение его сердца даже когда он был за несколько миль, они хотели сбежать из города в пустоши, кажется. Кажется, это было единственное время в её жизни, когда она была счастлива. Отец его убил, кажется — пусть и говорил тогда, язвительно-сочувствующим голосом, что тот не прошел проверки и на самом деле хотел лишь денег «прости, куколка, но когда я предложил ему денег и переезд в Юнион, он не отказался даже ради тебя». Кажется… Она медленно поднялась на верхний этаж, ступая по стеклянным ступенькам винтовой лестницы, не оборачиваясь и не слушая, с каким шипением расползающаяся на периферии идеальных глаз темнота пожирала всё за её спиной, саму реальность и сам мир. Странно. Она всегда считала себя интересной личностью, со множеством хобби и друзей, но сейчас девушка казалась себе лишь скорлупкой. Ровно с того момента, как тот юноша... Она даже не помнила его имени. Ступив за порог своей комнаты, девушка совершенно не удивилась, увидев на своей смятой кровати незнакомую женщину. Серебристые волосы, каскадом ниспадающие с бледного лица и сияющих сапфировых глаз, ленивыми змейками расположились на скомканном покрывале и тонких проводках, тянувшихся от изголовья. Девушка негромко присвистнула: женщина была… прекраснее любой модели. Корона из тонкого серебра венчала её голову, чуть выше украшенных драгоценными сапфирами перчаток, на белоснежной коже располагались изящные, лёгкие браслеты из того же металла. Короткие белые рукава бирюзового платья, на переливающейся ткани которого словно было вышито само звёздное небо, плавно перетекали в украшение на изящном горле женщины, которое нахмурившаяся девушка опознала, как ошейник. Это казалось… неправильным. — Мне пришлось тебя подождать, девочка, — тихонько заговорила женщина, с лукавой улыбкой склонив голову набок, изучающе разглядывая переминающуюся с одной ноги на другую девушку, почувствовавшую хлынувшую по всему телу волну стыда. — Постарайся в следующий раз не задерживаться, хорошо? Девушка отчаянно закивала. Этого больше не повторится. — Хорошая девочка, — женщина улыбнулась чуть искренней, плавно поднявшись на ноги и приблизившись к девушке. Всё в ней — вся её красота — была натуральной, настоящей и живой, даже если она сама казалась несуществующей и эфемерной; её же тело, которое она по собственной воле заполнила железом в тщетной надежде, что так будет легче пережить, дождаться его возвращения — казалось отвратительным. Девушка тихонько заскулила — жалко, испуганно. — Ну, полно. Всё хорошо, — тонкая рука в перчатке дотронулась её щеки. — Мне кое-что от тебя нужно. Скулёж прекратился, и вся она обернулась в слух. Леди нуждалась в помощи? — По поводу осколка. Не дрогнув и на секунду, девушка показала осколок, вырванный из виска её отца. Кровь каким-то чудом успеха засохнуть, и черные, извивающиеся нити покрыли доселе чистый хрусталь. Женщина медленно покачала головой, даже не взглянув на него. — Не тот. Этот. Она дотронулась до чего-то, кольнувшего грудь тягучей, пульсирующей болью. Девушка вздрогнула, вскрикнув от непонимания и ужаса и опустив взгляд туда, до чего коснулась женщина. Осколок… осколок в её груди, такой же, что торчал в виске её отца, но вместо крови по нему растекалось жидкое серебро… голова пронзительно заныла, и она услышала треск настолько оглушительный, что захотелось кричать. Схватившись за голову, девушка рухнула на колени перед женщиной, покосившейся на неё с неодобрением. — Слишком нестабильно, да? — промурлыкала та себе под нос, со вздохом сделав шажок от скорчившейся на полу девушки. — Этот… не подходит. Ну, может пойдем чуть дальше, хм-м? К другой... инкарнации, как принято говорить. Она чуть улыбнулась, глядя на стиснутый в ладони девушки окровавленный хрустальный клинок. — А ты и прежде недолюбливала тех, кто вас разлучал? — Почему… — хрипло, сдавленно всхлипнула девушка, схватившись за голову. Что-то постукивало внутри, она не могла опознать это — DEUS отчаянно пытался вывести на поверхность глаза какой-то лог об ошибке, но она не видела. Тот юноша… тогда она чувствовала, как он умирал, и она умирала вместе с ним! — это ведь несправедливо… — Действительно, — легко согласилась женщина, чуть склонившись и ласково потрепав девушку по голове. — Всё, что ты можешь… отомстить этой лицемерной твари и двинуться дальше, верно? Отец? Нет, женщина имела в виду кого-то другого. Девушка чувствовала, чувствовала обречённость и гнев, волнами исходящие от бледной кожи леди. Она отчаянно замотала головой, до крови прикусив губу. — Нет, нет… я не хочу… я просто хочу дождаться… Тихонько цокнув языком, женщина приподняла подбородок девушки. Кровавые слёзы струились по щекам последней, всё тело билось в судорогах. Что-то внутри, что-то сырое и необузданное… Оно проклёвывалось. — В таком случае это твоё намерение нам не помешает исправить. Ладонь в перчатке обхватила серебристый осколок, с силой надавив, с болезненным хрустом погружая его ещё глубже. Девушка закричала, забившись на полу, изогнувшись в спине, тщетно пытаясь отпихнуть от себя женщину, безжалостно пытающуюся погрузить осколок лишь глубже. И наконец, с жалобным скрипом, он полностью погрузился в истекающую серебром грудь девушки. Её череп треснул. Из кровящей раны медленно, робко выскользнуло нечто блестящее; её мозг, точно почка, освободил проклюнувшийся серебристый стебелёк, с каждой секундой удлинявшийся, растущий, обвивающий голову застывшей девушки на манер короны — такой же, что была на голове победоносно улыбнувшейся женщины. —…копнем же глубже. Благо, он загнал меня достаточно далеко для этого.

Европолис, улицы     https://youtu.be/1xQ5XyVJtTE<br> В воздухе пахло щёлочью и жжёными микросхемами.   Даже в нижнем городе, по соседству с угнетающей бедностью и полубессознательными наркоманами, ползающими в нечистотах и вымаливающими у прохожих парочку кредитов на еду, с твердым намерением слить все «пожертвования» на очередную дозу. Вряд ли синтетическое, разбавленное с детской присыпкой дерьмо, которое вводилось в организмы чуть более состоятельных местных инъекторами AIST’a, могло посоперничать с более мощными препаратами или хотя бы банальным адреналином.   Шлёпая неудобными, утяжелёнными кроссовками, Джонатан шагал по петляющим улочкам, время от времени наблюдая следы разрушений. Маска, этот тонкий и гладкий фарфор, не становившийся теплее ни на градус и сохранявший ту же холодящую прохладу на коже, начала медленно перетекать на его лице. Джонатан буднично, по взявшейся из ниоткуда привычке дотронулся до маски, нащупывая свободной от светящейся биты ладонью меняющиеся узоры — то, что до этого было лишь белой и невзрачной, лишь с узкими прорезями для глаз и рта, теперь исказилось в хохочущей, оскалившейся гримасе, настолько детальной, что он нащупал даже морщинки в уголках раскрытого рта, нащупал зубы, сокрывшие его собственный рот. Пожалуй, с этим тоже придется смириться.   Ему довелось выскользнуть на главную улицу аккурат тогда, когда военные проводили по ней шагающий танк. Прильнув плечом к надтреснутой стене старого, обшарпанного здания, пострадавшего в ходе беспорядков совсем чуть-чуть, человек в искажённой и угрожающей маске молча выждал, пока огромный механизм с металлическим лязгом не скроется за поворотом. Любой, кто хоть немного разбирался в орудиях — а сам Джонатан разбирался — понял бы, что щербатые пушки под слоями суперпроводниковой магнитной брони на мощных паучьих ногах могли превратить любую преграду в лужицу слизи, органической или не очень, в считанные секунды. Для того, чтобы справиться с таким танком, половине Нижнего города пришлось бы отдать жизни. Детище SinCom. Редко использовавшееся, на памяти Джонатана находящееся в неустанном улучшении, и довольно опасное.   Дождавшись, когда конвой вместе с танком исчезнут из поля зрения, он огляделся по сторонам. Сейчас нужно было лишь повернуть за угол, подняться по лесам с тыльной стороны здания, которое с парадной отчего-то было отелем, и дождаться Харви.     Перетекание маски: временное +1 к запугиванию, -1 к эмпатии.

Убежище     Всё ещё дезориентированная, демон подняла взбешённый, преисполненный исключительной чистоты ненавистью взгляд сверкающих сапфирами на объятый пламенем силуэт мужчины, оскалив белоснежные клыки. Отброшенная назад, она с глухим ударом врезалась в бок пошатнувшегося автомобиля, с силой, после которой на ртутной поверхности наверняка останется вмятина. Что-то хрустнуло внутри, но она понимала, что самого принципа сломанных костей более не было. Линии созвездий были её костями, сверхновая пульсировала в её груди — отчаянно царапнув матово-чёрными когтями залитую дождём и растекающейся из-под неподвижного тела Томаса кровью металлическую брусчатку. Вопрос о том, как столь приземлённые вещи могли повредить бессмертному духу, всегда можно было назвать спорным, но Сырые эмоции, затхлый запах влаги, ощущение холодной брусчатки под кожей — это напоминало сюрреалистический сон, нежели знакомую доселе реальность. Но разве не эта самая реальность ныне трещала по швам, разве сами небеса не разверзлись, дабы покарать их?   Это был лишь ветерок поначалу. Искра, что возгорелась пламенем, буря, срывающая плоть с опустошённых костяных остовов, молнии, что затмевали горизонт и прогибали под себя саму землю, клубящиеся в выси облака, вспыхивающие оттенками всех цветов, существующих и ныне стёртых с пергамента реальности; пылающее гневом и яростью, всевидящее око Его, которое обжигало и ранило бессмертные их оболочки одной лишь силой Его ярости, жужжание рвущейся ткани мироздания, того мироздания, за котором они должны были наблюдать, назначение и движение которого они должны были направлять.   Что же люди с ними? Из них?   Она почти забыла — тогда, обрушившись с моста и лишь чудом удержав управление, она почувствовала укол, попыталась вспомнить что-то, но… Том сказал тогда, что им нужно было двигаться дальше. Бетани никогда ему не перечила. Демон, соорудивший себе логово в клетке из рёбер и отогревавшийся в чужом тепле, довольствуясь тяжестью тех цепей, что приковывали её сущность к этому месту, чувствовал, как единственный якорь человеческих воспоминаний его смертной оболочки с глухим, надрывным звоном рассыпался в ржавую пыль, чувствовал ненависть, агонию, горе и муку, раскалывающие пока ещё присутствовавшую душу в теле, точно вода, доселе лишь мирно тёкшая в трещинках, и расколовшая их с первым понижением температуры. Однако в такой аналогии был просчёт: даже самые лютые морозы ослабевают, так или иначе, лёд раскалывается под буровыми машинами людей, рыскающих в вековых ледниках в поисках тех последних крупиц сокровищ, оставшихся на земле. Но теперь же, в одной-единственной человеческой душе, не значившей в масштабах вселенной ничего, тепла более не будет — или по крайней мере, так считало обезумевшее от горя сознание смертной. Теперь Бетани нечего было терять.   Как и загнанному в угол демону.   Запрокинув голову к серным, токсичным небесам этого мира, изверг хрипло, заливисто расхохоталась, и истеричный смех этот постепенно затухал, превращаясь в хриплый, не поддающийся описанию звук — словно все переменные Матрицы были заменены на ряды ровных нулей, неслышимых, но всё ещё присутствовавших где-то на сгибе ткани, на противоположной, несуществующей стороне ленты Мёбиуса. Гибкая змея с движущимися по тканевой поверхности рунами изогнулась, готовясь ужалить.   — Мы учили их этому языку, — неожиданно проговорила демон, зажмурившись и приподнявшись на локтях, оттолкнувшись спиной от ртутной поверхности многострадального автомобиля. — И погляди же, где мы оказались теперь!   Раны на её предплечьях заживали с поразительной, кощунственной скоростью — любой маг при попытке провернуть подобные чудеса вкусил бы на своей шкуре всё неудовольствие насилуемого мироздания, однако существо, уставившееся в пылающие глаза Лувра немигающим, не поддающимся описанию взглядом, подобных ограничений не испытывало. Они не выходили за рамки мироздания по той простой причине, что они же его и выткали из звёздной пыли и Его дыхания.   — Кто ты?   Вопрос, сорвавшийся с уст поверженного демона, был странным, необъяснимым. Она знала, должна была знать, кем он был — в конце концов, смертная её оболочка знала. Тем временем хвост медленно, с тоскливой, душераздирающей обречённостью коснулся плеча неподвижного Томаса. Крошечные огоньки веры — той самой веры, которую изверг вырвала из потерянных ныне брата с сестрой, той самой, которую Бетани с подлинным ужасом попросту отказывалась использовать, перетекали в глубине, под поверхностью снежно-белой кожи, растворяясь в пустоте. Такую рану вряд ли исцелит даже вера, даже те её крупицы, что ещё оставались в этом мире — требовалось нечто большее. Да и могла ли идти речь об исцелении, когда кровь Тома всё ещё стекала по её щеке, не смазываемая даже проливным дождём?   Какая нелепость, право.

Убежище   Это было чудно, поначалу. В тот самый момент, когда пуля пробила насквозь голову Тома, Бетани тут же содрогнулась всем телом: руки, доселе зябко обхватившие плечи, стиснули и смяли ткань её облачения, ногти даже сквозь слой довольно плотного материала погрузились в бледную кожу, каким-то необъяснимым, невозможным образом разорвав ткань и пронзая до крови, до самого мяса и кости. Она не обратила внимания на то, как кончики её пальцев в ту же секунду заострились и потемнели подобно матовому обсидиану — да и сложно это заметить, когда они в тот же миг обагрились кровью. Бетани не закричала, не издала ни звука — но когда Том ничком упал на грязную, залитую мутной влагой металлическую брусчатку близ штаб-квартиры их нанимателя, она в ту же секунду рухнула следом. Колени при столкновении с неровной, бугрящейся поверхностью заныли от пронзительной боли, но прямо сейчас, уставившись на тело самого близкого для неё человека во всем этом мире Тьмы, клон не чувствовала ничего, всеми силами пытаясь обработать произошедшее, стряхнуть поразивший всё тело от макушки до пят психический шок, осознать. Белое точно мел, превратившееся в восковую маску лицо не выдавало и крупицы эмоций; окровавленные пальцы медленно выскользнули из ранок на предплечьях, и одной, ничуть не трясущейся рукой, она дотронулась до плеча неподвижного клона, а другой — до своей щеки, на которой брызнула его кровь, перемешиваясь с её собственной, практически идентичной. Её… Тома…   И когда пришло осознание, нечто неуверенное, боязливое и робкое, но всегда неуловимо теплое в её глазах дрогнуло и сломалось. Кто-то словно швырнул к ногам Лувра световую гранату из арсенала вооруженных сил, которыми солдаты ослепляют волны нападающих — если, конечно, этому истеричному, яростному, бьющему по глазам узору режущего света можно было придумать объяснение. Этот свет, подобный растворяющему в себе взрыву умирающей звезды, излучало клубящееся, съежившееся на металлической брусчатке облако яростно извивающейся, вихрящейся тьмы, окутавшей подрагивающий внутри силуэт на манер плаща или кокона. Лувр, не отшатнувшийся и всё ещё сжимающий в руке магнитный пистолет, даже не вздрогнул, когда пронзительный свет и клубящаяся изнутри тьма с пронзительным, истошным, нечеловеческим визгом набросились на него, инерцией сбивая с ног и обрушив на спину.   — Ты!   Сырая, первородная, исключительна агония и мука, которой тихая девушка-клон отдалась без остатка, изменили оболочку, очерчиваемую светом и темнотой — Астарта, Аштарот, демон с глазами, подобным искрящимся сапфирам, оскалилась в гримасе ярости и горя. И даже сейчас, в самой искажённой своей форме, существо не было похоже ни на что земное. Не было низкого, приземленного - вроде тех же имплантатов, что неустанно сбоили и приносили лишь больше боли. Длинные, искрящиеся лунным серебром волосы разметались по неровным металлическим пластинам, когда демоница, восседавшая на Лувре в весьма неудобной позе, склонилась и схватила его за грудrи, заглядывая в глаза. Недостаточно сильная — никогда не достаточно сильная — но всегда нечто большее. Нечто… по-неземному прекрасное.   Где начинался демон и заканчивался человек? Уже сложно было сказать. Да и была ли она, эта разница, в момент исключительной агонии и ненависти, когда режущий, болезненный свет попросту стирал границы?   Возможно.   — Как ты посмел…   Голос Аштарот сорвался на низкое, клокочущее шипение, её хвост лишь в бессильной ярости метался за спиной, царапая грубую ткань брюк Лувра. Что тут говорить, что тут вообще можно было сказать?

<звук тромбона>

Дворы Европолиса   — Этого должно хватить, чтобы отвадить внимание толпы.   Ему ответом было молчание. Существо на водительском сидении медленно отвело взгляд от подрагивающего поля немигающих, уставившихся на грешную землю глаз, подрагивающих пеленой северного сияния. Бледно-синий, зелёный, сиреневый, кроваво-красный, стекавший с опорных колонн магистрали… пульсирующее, расцветающее на камне узорами из переплетений, узлов и ячеек, в центре которых раскрывались всё новые и новые глаза, разглядывающие, наблюдающие, видящие… С тихим шорохом белоснежный, гибкий хвост выскользнул из-под юбки его «сестры», средь серебристо-белых волос которой начала темнеть пара небольших рожек; сжимающие чёрный, покрытый кожзамом руль ладони начали темнеть, пальцы словно срослись с когтями и заострились…   Лишь на мгновение.   Расползающаяся по коже чернильными разводами темнота, облачающая руки Бетани словно в дымчатые перчатки, отпрянула словно в отвращении, хвост рассыпался облачком бирюзовой пыли, исчезнувшей в тот же миг, когда песчинки коснулись обивки салона; покачав головой и отвернувшись от окна водительского сидения, существо — то самое, которое Том видел с ликующей, извращённой и низкой усмешкой, лишь издало урчащий, раздражённо-недоумевающий звук, уставившись на дорогу сияющими, злыми глазами, в которых взрывались вселенные и гасли звёзды. Автомобиль протяжно заскрипел и медленно, с практически ощутимым усилием тронулся, заскользив по ведущей к если не центральной, то хоть какой-то дороге в Нижнем городе.   Их автомобиль незримой тенью скользил по щербатым, покрытым сетью заполненных кармином трещин дорог, огибая сваленные прямо посреди улицы груды подожжённых трупов. Перекрытые копами дороги встречались даже здесь, пусть и гораздо реже, но каждый раз они видели их всегда издалека. Ни разу их водитель не завернула в неверный переулок, заканчивающийся тупиком, блокадой, или очередной толпой испуганных, непонимающих, разъярённых людей. Магазинные витрины были уничтожены, но в тех редких магазинчиках внешнего кольца, в которых всё ещё продавались относительно стоящие товары, было почти ничего не тронуто. Люди не искали выгоды — не сейчас, не здесь и не они.   Они искали оружие. Покинутые, брошенные, испуганные и кричащие в темноту, уставившись во взирающие на них с небес глаза, они обратились к тому, что подводило о сколь редко.   Постепенно, багряные, облёкшие себя в агонию и ужас призраки разрушений и хаоса отдалялись — медленно, но верно они приближались к штаб-квартире Лувра. Двое вместо четверых… пятерых даже. Когда изрядно потрёпанная, убитая в хлам ртутная капля медленно втекла в распахнувшиеся створки практически неприметного ангара, поддерживающая бессознательного, истекающего кровью Герберта Ава дождалась, пока машина остановится, и издала негромкий вздох. Неужели они были в безопасности? Это почти казалось бредом утомлённого рассудка. Их водитель поднесла удивительно ровную, не дрожащую ладонь к практически незаметным под волосами портам DEUS, аккуратно раздвинув тяжёлые, отливающие серебром пряди — чтобы столь же медленно извлечь коннекторы из приборной панели автомобиля и позволить тонким, напоминающим скорее нити проводам втянуться в её имплантат. С тихим щелчком встав на свои места, порты вновь скрылись под волосами существа, медленно открывшего дверь; но прежде, обернувшись, оно взглянуло на молчаливого Томаса.   Странная, словно знающая усмешка — и сияние в глазах потухло окончательно. Волосы, обрезанные незримыми ножницами с хирургической точностью в том же месте, в каком у девушки-клона некогда были подстрижены, с тихим шорохом растворились в воздухе, лишь вспыхнув на прощание пучками чистого света, словно и были ими всё это время. Судорожно закашлявшись и схватившись за горло, Бетани тряхнула головой и зажмурилась. Ава медленно покосилась в сторону дверной ручки, во время их краткого полёта едва не слетевшую с неприметных болтов. Впрочем... стоило отдать этой машине должное: она скрывала в себе не меньше, чем каждый из её пассажиров. Пора было выходить.   Конечная.